За дождём

      - Нет, - отрезал Ван Ибо, не сводя глаз с дороги. – Я не хочу слышать – «не успели». Релиз приложения был согласован две недели назад. Если команда RedCipher не держит собственные сроки, значит, либо у них провал в управлении, либо кто-то слишком рано решил, что им уже всё можно.       В наушнике повисла тишина. Потом осторожный голос операционного директора произнёс:       - Они говорят, что модель поведенческой аналитики даёт слишком много ложных срабатываний на тестовой выборке. И что если выпускать сейчас, придётся откатывать обновление через сутки.       - Тогда не надо было обещать инвесторам демо в пятницу, - холодно отрезал Ван Ибо. – Мне не нужны их объяснения после. Мне нужен результат до. Поставь мне созвон с Чень Фэйюем через сорок минут.       - Но… ты же в отпуске, - неуверенно начал Цуй Юйсинь, и Ван Ибо напряжённо сдвинул брови. Вот именно – он в чёртовом отпуске, а должен работать, а не мчаться невесть куда, выпустив из рук дела компании. – Давай я сам, а если не получится, поставлю звонок в твоё расписание.       - Ладно, - хмуро отозвался Ван Ибо. – Пусть объяснит, в каком месте у него разваливается сборка и почему это выясняется только сегодня.       Он перестроился левее, легко, почти машинально, обгоняя летящий по магистрали белый седан. Машина слушалась руля мгновенно. Porsche Taycan Turbo S – его новая игрушка, которую только сейчас довелось испытать, электрический зверь, разгоняющийся до сотни за 2,8 секунды. Руль сидел в ладонях плотно и уверенно, кузов не плыл, не дрожал, только хищно и собранно нёсся вперёд, проглатывая километры с той безукоризненной лёгкостью, за которую, собственно, Ван Ибо и отдал сумму, равную цене небольшой студии в центре Шанхая.       - И ещё, - добавил он, машинально бросив взгляд в зеркало заднего вида – белый BMW немилосердно отстал и висел теперь справа плохо считываемой точкой. – Если к вечеру мне не пришлют нормальный антикризисный план, я замораживаю следующий транш. Без предупреждений. Они не школьный кружок, а компания, в которую я вложился. Напомни им об этом.       - Понял.       - Жаль, - холодно произнёс Ван Ибо, - что ты понял это только что, а должен был вчера.       Он сбросил вызов, даже не дослушав ответ, и на секунду откинул голову, позволив себе это короткое расслабление. Шея была зажата так, будто он всю дорогу ухом держал телефон. Поведя плечами, он размял затёкшие мышцы, и только после этого позволил пальцам свободно лечь на руле – прохладная, шоколадного цвета кожа, специальный заказ, три месяца ожидания. В салоне пахло деревом и деньгами. Правильный запах, свидетельствующий о том, что всё в жизни идёт так, как надо.       Дорога успокаивала, серая лента скоростной трассы была прямой и ровной и скатывалась за горизонт, укрытый голубым, даже каким-то слепящим небом. Taycan летел по трассе почти бесшумно, чувство превосходства и свободы пьянило, опутывало мозг каким-то дурацким ощущением предвкушения и мнимой свободы. Ван Ибо такое состояние не любил. Все его чувства уже очень давно были подчинены логике и цифрам, выгоде и просчитыванию рисков. Наверное, так действовала скорость – машина действительно стоила своих денег и вполне отвечала заявленным характеристикам.       - Надо было в гонщики идти, а не вот это вот всё, - выдохнул Ван Ибо, правой рукой удерживая руль, а левой подцепляя солнцезащитные очки, прячущиеся в небольшом кожаном футляре, расположенном над дверцей. Дорогой пластик прохладно скользнул по коже, удобно устроившись на носу. Глазам тут же стало спокойней. Ван Ибо сделал глубокий вдох – грудная клетка расширилась, упираясь в ремень безопасности, - и тут же выдохнул резко, почти зло, словно выдувая из себя бурлившее раздражение.       – Ли Кай, что там с погодой? Ты говорил, что после обеда будет дождь, а небо такое синее, что даже слепит.       - Да, босс, - в наушнике тут же отозвался звонкий, почти мальчишеский голос личного ИИ-ассистента. – Когда ты выехал из Ухани, я видел, что будет дождь, но синоптики врут, как всегда, сейчас ясно. Но западнее, в районе Ичана, уже собираются тучи, и точно будет гроза, даже ураган возможен.       - Точно… - передразнил его Ван Ибо. – Прямо завидую - всё точно у тебя, а когда не точно, ты просто: Да, босс, моя ошибка, босс. Мне бы так.       - Да, босс, моя ошибка, босс. Спасибо, что поправил, босс, - тут же оживился голос. - Но как бы там ни было - будь осторожен. В Ичане действительно будет гроза.       - Буду, - усмехнулся Ван Ибо и сильнее надавил на газ.       - Хочешь послушать музыку или мне продолжить читать книгу? То место, на котором ты остановился, очень интригующее, на мой взгляд.       - Замолчи, что-то ты разошёлся, - недовольно буркнул Ван Ибо, неотрывно следя за лентой дороги, стрелой убегающей за горизонт, – разговорчивость псевдоинтеллекта раздражала, как многое в этом пустом и бессмысленном дне, кроме, пожалуй, новой тачки и чувства скорости, от которого становилось щекотно в ушах. – Подключи меня к совещанию. Хотя, нет, не надо, - он громко выдохнул, проклиная самому себе данное обещание - хотя бы сегодня: просто ехать, просто рулить, просто наслаждаться дорогой, и выкинуть работу из головы. Испытать новую машину на дальнем расстоянии, и немного отвлечься. Он сам себе разрешил этот небольшой отпуск, и это было правильным решением с точки зрения профилактики выгорания, ведь он читал исследования и знал, как работа без отдыха, без смены картинки, снижает работоспособность, но сейчас, когда новый стартап был на грани срыва релиза, ещё два фонда ждали подтверждения по совместной сделке, одна из компаний в Сингапуре торчала с закрытием раунда уже третью неделю, а он вместо того, чтобы находиться в шанхайском офисе и держать всё под контролем, тащился на никому не нужный мальчишник, это решение казалось пустой тратой драгоценного времени и полнейшей глупостью.       Taycan съедал серую ленту дороги, словно оголодавший зверь, по бокам мелькали зеленью пятна полей, а он в который раз задавался вопросом, зачем он вообще принял приглашение и мчится теперь по скоростной трассе чёрт знает куда только потому, что однокурснику вдруг приспичило жениться и открыть на радостях ночной клуб, да ещё и устроить там идиотский мальчишник, по типу «гуляем в последний раз».       Надо было отказаться. Он и отказывался, между прочим. Трижды. А на четвёртый почему-то не стал – выделил себе пять дней на отпуск, покидал в сумку какие-то вещи и, не думая, сел за давно ждавший прикосновения руль и понёсся через полстраны, словно ему нечем заняться.       Машина шла так ровно, что временами казалось, что под колёсами не жёсткий асфальт, а натянутая в бесконечность шёлковая лента. Taycan держал скорость почти с оскорбительной легкостью, не требовал усилий, не дёргался, не перехватывал, не спорил, а подчинялся малейшему движению руки, будто заранее понимал, чего от него хотят и кто тут главный. Это и нравилось, и отчего-то раздражало. Ван Ибо сильнее сжал руль и, сам не замечая, повёл плечами, будто хотел стряхнуть с себя это состояние – странное, неконтролируемое, похожее на не до конца выполненный вдох. На какое-то почти мальчишеское предвкушение, которому в его жизни уже давно не было места. У него в подчинении больше трех тысяч человек, у него фонд, сделки, партнёры, а он мчится навстречу к старому студенческому другу, которого не видел больше семи лет.       Он усмехнулся краешком губ и бросил короткий взгляд в боковое зеркало. Сзади было пусто. Только голубое небо, да белые барашки облаков, уже сжёванная машиной лента трассы и размытые силуэты тачек, оставшихся далеко позади. Простор впереди пьянил сильнее алкоголя. Чувство было новым и каким-то неправильным, дурацким: никаких встреч, никаких стеклянных переговорок, где табачный дым иногда такой плотный, что Ван Ибо с трудом сдерживает приступы астмы, никаких лиц, на которые надо смотреть и мгновенно решать, лгут они, недоговаривают, просто глупы или задумали свою игру. Никаких презентаций, прогнозов и совещаний, внимательных глаз подчинённых и огромной, прекрасно обставленной квартиры, в которой могла бы с комфортом разместиться большая семья. Огромной, комфортной, но такой пустой, что Ван Ибо пользовался только кабинетом и спальней, а в гостиную, зачем-то устроенную библиотеку (тлетворное воспитание бабушки-профессора, не иначе), ещё одну пустующую комнату и кухню даже не заходил.       Сейчас была только скорость. И это было неправильно, потому что нравилось…       Нравилось, как низко и плотно машина сидит на дороге, как отзывается на газ. Как мир по бокам смазывается, превращаясь в цветные размытые полосы, как взгляд улавливает редкие рекламные щиты и громады ветряков, медленно прокручивающие свои огромные лопасти. Нравилось это ощущение цельности, когда тело занято одним-единственным действием и потому внутри вдруг становится тише.       Не тише, поправил он сам себя почти зло. Просто слишком большая скорость.       Он ехал к Сун Хуа, и уже одно это звучало абсурдно.       Они не виделись больше семи лет. А нет… была какая-то дурацкая, никому не нужная встреча через год после выпуска. Тогда они уже все работали, старались выглядеть успешными и взрослыми, хвастались должностями, отношениями и зарплатами, проектами и новыми часами, съёмными квартирами и взятыми в кредит машинами, как будто этим можно было измерить, кто из них дальше смог уйти от молодости и общаги, где пахло быстрозавариваемой лапшой, пылью, мокрым бельём и чужими носками. Тогда прошло всего ничего, но все чувствовали себя неловко. Словно пытались влезть в старую одежду, из которой давно уже выросли, и то тут, то там проскальзывали голые, стыдные участки обнажившейся плоти. С того вечера прошло шесть лет. А потом… помог отец, и дела стремительно пошли в гору. Все эти годы Ван Ибо только наращивал свой потенциал, превратив IT-компанию отца в крупного игрока в стремительно развивающейся АI-сфере.       Столько лет… и теперь Сун Хуа внезапно объявился, будто ничего не изменилось, будто это уместно, да и вообще кому-то из них нужно. «Я открыл ночной клуб – не одному тебе топать в гору. А ещё я женюсь! И устраиваю мальчишник. Да, в своем собственном клубе – одном из самых модных в городе. Хочу похвастаться, да! Давай, лао Ван, приезжай. Повеселимся».       Как будто стоит просто написать это в мессенджер – и человек, которого ты не видел хренову тучу лет, сорвётся, бросит свои дела и сизокрылой птичкой полетит на зов.       И ведь полетел же. Зачем-то.       - Потому что идиот, - раздражённо сказал в пустоту Ван Ибо и резко дёрнул руль, перестраиваясь в правую полосу.       Он давно запретил себе всё лишнее, не относящееся к работе. Но внутри, видимо, еще жило что-то такое, что отзывалось на короткое, почти бесстыдно-простое и какое-то детское «приезжай».       Ван Ибо нахмурился и убавил скорость ровно настолько, чтобы не дать себе совсем уж увлечься. Воздух за стеклом стал чуть плотнее, а солнечный свет потускнел. Где-то далеко над холмами уже собиралась сизая муть, пока ещё тонкая, почти прозрачная.       Сун Хуа. Одно имя – и память сразу начала подсовывать забытое, совсем ненужное, лишнее. Зачем-то вспомнилось, как на втором курсе Ван Ибо напился так, что не мог стоять на ногах. Он разошёлся: не потому, что нравилось пить, - скорее наоборот, даже тогда он терпеть не мог терять контроль. Но какой-то идиот из соседнего блока, чьё имя Ван Ибо забыл уже на следующий день, притащил целую канистру дешёвого, семидесятиградусного пойла, уверяя, что это настоящий ячменный самогон, деревенская вещь, которую все пьют у него в посёлке, и что от него даже мёртвый встанет на ноги и пустится в пляс.       Шумной, нервной компанией они пошли в какой-то скверик, скрылись за бурно цветущими кустами сирени и приступили к уничтожению ячменного аналога абсента (напиток странно пах и отдавал изумрудно-зелёным). Ван Ибо тогда ещё считал необходимым что-то кому-то доказывать. В результате танцевать не получилось – он упал самым первым. Потом неостановимо долго блевал в кустах, выплевывая вместе с зелёным отвращением свои внутренности и яростно ненавидя себя за каждую секунду происходящего. А Сун Хуа, неизвестно как узнавший о случившемся и прибежавший на выручку, ржал так, что сам едва не падал, а когда Ван Ибо стало чуть легче, взвалил его - дрожащего, мокрого и грязного, себе на спину, и тащил до общаги, приговаривая:       - Давай, лао Ван, потерпи ещё немного. Если ты сейчас сдохнешь, кто завтра пойдет со мной на пересдачу матана?       - Отвали, - захлебываясь тошнотой, цедил Ван Ибо сквозь зубы, пинался и брыкался, пытаясь вырваться из крепких рук, позорно удерживающих его под задницу.       - Не отвалю, - пыхтел Сун Хуа. – Ты тяжёлый, как мамонт, но слишком ценный, чтобы бросить тебя посреди дороги. Меня потом твой отец на куски порежет, да и карму я не очищу никогда.       Справедливости ради надо сказать, что от отца, узнай он, в каком состоянии был его единственный сын и наследник, досталось бы не только Сун Хуа – даже не столько Сун Хуа, сколько бы самому Ван Ибо. Нрава отец всегда был достаточно лютого, и таких вольностей не позволял ни себе, ни, разумеется, сыну.       А Сун Хуа проявил тогда смекалку и задействовал весь имеющийся в арсенале артистизм, вытащив охранника с рабочего места, и Ван Ибо, как собачонка, почти на четвереньках смог заползти в их комнату никем не замеченный. И уснул прямо на пороге. Сун Хуа снял с него кроссовки и положил на кровать, потом полночи слушал, как его выворачивает наизнанку, а утром заварил стакан острой лапши и почти с ложки кормил бульоном, потому что у Ван Ибо отчаянно тряслись руки и он всё проливал.       - Ешь, - приговаривал он. – И запомни, что пить незнакомое пойло надо аккуратно, мы не бессмертные. Попробовал немножко и говори: всё ребя, мне что-то не пошло. Все уже выпили - косо на тебя никто не посмотрит.       На пересдачу матанализа Ван Ибо в тот день так и не пошёл, потому что после бульона он, почему-то, опьянел снова и тупо не мог встать - голова кружилась так, будто в ней поместили сразу три цирковые арены и на каждую запустили по табуну диких лошадей. За это отец лишил его карманных денег, и они вдвоем проедали и так совсем скромные финансы Сун Хуа.       Тогда Ван Ибо злился на отца, сейчас же он был абсолютно уверен, что тот поступал правильно – только порядок и самодисциплина являются крепкой основой для процветания.       Удивительно, что это вообще вспоминается сейчас, когда у Ван Ибо на руке часы за сотню тысяч юаней, а машина… О ней и говорить-то без придыхания нельзя – даже Ван Ибо она показалась слишком пафосной и неприлично дорогой, хоть и невероятно классной. Он сидит в удобном кожаном (от Hermes, между прочим), массажном кресле, руки приятно холодит тугая оплетка руля цвета тёмного шоколада и, как идиот, вспоминает нищие студенческие годы, да ещё и картинки встают перед глазами так ясно, будто бы это было вчера. Их тесная комнатушка с заляпанным линолеумом и двумя узкими кроватями, на которые нужно было забираться по лесенке, потому что внизу, под спальным местом, располагался ящик для вещей и крохотный письменный стол, на котором и ноутбук-то помещался с трудом. Зимой в их комнатушке было нестерпимо холодно, а летом – душно. Вспомнилось, что Ван Ибо постоянно пинал ногами носки Сун Хуа, которые он зачем-то скатывал в маленькие шарики.       Они жили вместе четыре года. Четыре года – это не шутка.       За такой срок узнаешь о человеке слишком многое и даже то, что хотелось бы скрыть. Узнаешь, как тот храпит, или как ругается, когда проспал и опаздывает; как нервно стучит пальцами по столу перед экзаменом. Как делает вид, что ему наплевать, когда на самом деле нет. Как однажды садится на кровати, весь мокрый после кошмара, а на вопрос, «что с тобой?» отвечает, что всё нормально, и это просто жара.       Когда Сун Хуа застал Ван Ибо с парнем, он ничего не сказал, только прикрыл дверь и сидел на полу в коридоре, прислонившись спиной к стене. Он дожидался, пока они закончат и, тупо его охранял, чтобы больше никто этого не увидел. А потом сходил в магазин и затарился дешёвым и очень мерзким пивом. Они пили и молчали, а потом Сун Хуа глубокомысленно изрёк: «Ну да, с девчонками ты не встречаешься, я мог бы догадаться и раньше – сам виноват. Мы с тобой братаны, и всё будет по-прежнему, только ко мне не приставай…» - и снова заржал, громко, но как-то совсем не обидно…       Ван Ибо криво усмехнулся, и тут же почувствовал, как свело скулы – он слишком сильно сжал челюсть, возвращаясь в настоящее. Потянувшись за водой, он сделал большой шумный глоток, с удовольствием ощущая, как прохлада скатывается по нёбу и падает в гортань, смывая металлический привкус напряжения.       Тогда Сун Хуа был невыносимо шумный. Вечно тащил к ним в комнату людей, музыку, коробки с едой, какие-то дешёвые гирлянды перед Новым годом, дурацкие плакаты, покупал какие-то смешные кружки, которые некуда было ставить, и они пылились на подоконнике, хотя пил он всё время из одной – из той, которую привёз из дома. Он говорил, что пусть это и общага, но сейчас это их дом, а дома должно быть уютно и много вещей. Ван Ибо его представления об уюте не разделял, но и не спорил. С ним не спорил. Хотя в последнее время он спорил практически со всеми, и в этих спорах всегда побеждал. Но больше всех, всех яростнее, он спорил сам с собой, но тут победителя не было, к сожалению.       Хотел ли он увидеть Сун Хуа? Определённо нет, не хотел, но зачем-то всё-таки дал себя уговорить, и теперь от этого неприятно зудело под кожей.       Он бросил взгляд в зеркало заднего вида и раздражённо вздохнул. Вот именно поэтому он и не любил воспоминания. Они были словно трещины в бетоне. Сначала кажется – пустяк. Потом понимаешь, что всё начинает разваливаться – и стена, казавшаяся крепкой, начинает рассыпаться мелкой крошкой. И из этих трещин начинает тянуть чем-то давно забытым, не холодом, не слабостью - хуже. Из них начинает тянуть теплом. А он уже давно отучил себя от таких ненужных, мешающих бизнесу вещей. От спонтанности. От привязанности. От доверчивости. От дружбы. От этой глупой, инфантильной, детской иллюзии, что люди просто могут быть рядом, потому что им просто хочется быть рядом, а не потому, что им что-то от тебя нужно.       И все же он ехал. К человеку, с которым уже давно не был не то, чтобы близок – они даже не отправляли друг другу сообщения на праздники – не оттого, что поругались, вовсе нет. Просто развела в стороны жизнь. Ехал через полстраны, разрешив себе потратить на эту поездку пять дней своего драгоценного, безумно дорогого времени. Ехал, и сам себя за это презирал. Потому что внутри – от скорости, от самого ощущения дороги, от этого огромного, распахнутого перед ним пространства, поднималось что-то слишком живое, слишком уязвимое, почти болезненное. Как будто под рёбрами задрожала тонкая, давно заржавевшая струна, которую сама эта дорога так неосторожно задела.       Это злило особенно сильно. Ван Ибо не хотел ничего подобного. Не хотел ни смутного ожидания, ни внутреннего трепета. Он не хотел чистого, настороженного, юношеского ощущения: впереди что-то есть. Даже если это только Чэнду, только дурацкий мальчишник, в открытом Сун Хуа клубе с претенциозным названием «Without Gravity», а на следующий день – всего лишь свадьба всего лишь студенческого друга Сун Хуа, который, наверняка, ничуть не изменился и по-прежнему смеётся так, будто у него в жизни не бывает плохих дней.       Ван Ибо скептически хмыкнул и метнулся вправо, обходя тяжело ползущий грузовик. Taycan отозвался мгновенно, почти радостно, и сердце отчего-то ударило сильнее, чем было нужно. Смешно. Даже тело, похоже, решило саботировать здравый смысл.       Ван Ибо слегка прищурился, глядя вперёд. Синева постепенно сгущалась, словно в лазурь кто-то подмешал серых оттенков. На западе толкались тучи – пока еще далекие, но тяжелые, плотные, с тем особым свинцовым оттенком, который не обещает ничего, кроме шумной и затяжной грозы.       Скоро начнется дождь. Ван Ибо сам себе кивнул - хоть это было предсказуемо.       Он уже открыл рот, чтобы попросить Ли Кая снова озвучить показатели зарядки машины, проверить системы, прикинуть, не сократить ли перегон и не забронировать ли в Ичане отель, пока дорога не стала мокрой и опасной. Но план менять отчаянно не хотелось, а за показателями Taycan прекрасно следил и сам - зарядки до Ичана хватало, поэтому Ван Ибо вдавил педаль в пол и полетел со скоростью больше двухсот пятидесяти километров.       Хватит! С него достаточно этой ерунды. Он сходит на дурацкий мальчишник, пару часов проведёт вместе с Сун Хуа и, сославшись на неотложные дела, свалит в отель, а с утра пораньше поедет домой и, следовательно, на работе его не будет всего четыре дня. За это время ничего непоправимого не случится.       - Ли Кай, - холодно позвал он ИИ-ассистента. – Подключи меня к совещанию.       - Да, босс, подключаю, - тут же отозвался бодрый, не знающий усталости, голос и в наушнике затрещал привычный, рабочий шум.