За дождём

      Такси остановилось у широкой, залитой мягким янтарным светом лестницы. Ван Ибо выдохнул, словно собрался нырнуть, и выбрался из салона. Фасад клубного здания поднимался над улицей тёмной, гладкой стеной из стекла и камня, почти не отражая город, а будто поглощая его. Никакой кричащей вывески, никакого дешевого блеска – только узкая световая линия над входом, название, выведенное тонкими металлическими буквами, и тяжелые, графитовые, непроницаемые двери, возле которых стояли двое охранников в черных костюмах. Всё выглядело дорого. Не нарочито и вульгарно, а именно так, как положено выглядеть месту, в которое вложили столько денег, что оно уже может и не кричать о себе.       Ван Ибо отмечал это автоматически. Так он отмечал дизайн и качество материалов в переговорных и ресторанах, в которых привык присутствовать по работе, как отмечал швы на пиджаках собеседников - привычно, даже не для того, чтобы понять статус, - он уже очень давно вел дела только со статусными людьми, а просто так, по привычке. Мозг, несмотря на усталость и внутренний раздрай, продолжал работать недоверчиво и четко, раскладывая увиденное по категориям. Камень здесь был настоящий, металл – матовый, тёмный, без лишнего блеска. Свет выстроен грамотно: не лез в глаза, ослепляя, а скользил по поверхностям, вытягивая и меняя объём. Даже музыка у входа была выбрана правильно, она настраивала на ритм, но не била назойливой вибрацией в грудной клетке. Наверное, это должно было производить впечатление. Наверное, и производило, вот только внутри у Ван Ибо было так пусто и так шумно одновременно, что чужое пространство, чужой красивый замысел разбивался о него, как вода о бетон.       Он коротко глянул на себя в зеркальное отражение. Все было безупречно, хоть он и не стал наряжаться. Черные брюки и белая рубашка из плотной, дорогой, прохладной ткани. Рукава он закатал до локтей, чтобы придать образу хоть какую-то вечернюю небрежность, но не такую, чтобы она подпускала к себе. Со стороны он должен был выглядеть так, как привык выглядеть всегда: собранным, уверенным в себе, отстраненным. Словно его не выдернули на этот вечер, а он сам так решил. Вот только это было неправдой. Собран он не был. Он был выжженный и пустой, и раздраженный до такой степени, что одно неверное слово в его адрес могло вызвать вспышку.       Ему не хотелось сюда идти. Не хотелось видеть Сун Хуа, не хотелось входить в этот свет, в этот ритм, в чужое веселье. Он не хотел даже краем касаться чужих жизней, чужих планов, чужого тепла. Всё это было слишком не его, и совсем не к месту сейчас, после дороги, после того, как весь день его мотало между желанием немедленно развернуть машину и мчаться в Шанхай, чтобы навсегда забыть и красную ветровку на фоне грозового неба, и сияющую улыбку, и мягкий голос, и внимательные, влажные, самые красивые на свете глаза.       Сжав кулаки он двинулся ко входу. Дверь перед ним приветливо распахнули, и сразу у нос ударило множество запахов. Внутри пахло дорогим алкоголем, полированным деревом, смесью элитного парфюма и чем-то еще – прохладным, чуть сладковатым, почти невесомым. Помещение, видимо из-за игры света, казалось и камерным, и просторным одновременно. Высокий потолок растворялся в полумраке, а внизу всё держалось на точках света: несколько барных стоек, каждая в виде капли, глубокие диваны в полузакрытых нишах; столы из темного камня, узкие зеркальные вставки, в которых вспыхивали и тут же исчезали чужие силуэты. Цвета здесь были собраны в почти невозможную, но очень тонкую гамму: графит, табачный, темное золото, винный, дымчато-зеленый. Это был хороший клуб. Даже очень хороший – Ван Ибо понял это сразу.       Понял, и тут же почувствовал раздражение. Не потому, что не нравилось. Наоборот. Потому что это место абсолютно соответствовало его вкусу. Оно было продуманным, выверенным, каждая деталь, каждая линия говорили, тут всё под контролем. Именно это и бесило, потому что внутри у него самого ничего уже не поддавалось расчету.       Он шёл за девушкой-хостес между барными стойками, между невысокими тумбами, на которых медленно двигались гибкие танцовщицы в черных обтягивающих комбинезонах, почти нереальные в дымчатом свете, шел между диванами и столами, почти не глядя на людей, но всё равно невольно схватывал детали: голые женские плечи, стекло бокалов, мужские часы, вспышки улыбок и, ответом, горячие взгляды. Люди отдыхали, люди флиртовали, люди пили, наклонялись друг к другу, смеялись, жили внутри этого вечера так легко, будто ничего в этом мире не могло выбить почву у них из-под ног.       А ему хотелось тишины, хотелось оказаться в своем доме, зайти в бабушкину библиотеку, включить подсветку, сесть на невозможный, тяжеленный, антикварный палисандровый стул и неспешно листать какую-нибудь старую книгу, чувствуя пальцами сухое тепло хрустких страниц. Или хотя бы снова очутиться в машине, в своей одинокой капсуле, в которой, оказывается, может быть так горячо. Хотелось, чтобы Ли Кай наконец сказал хоть что-нибудь внятное, а не свое бесконечное: обрабатываю данные, босс. Хотелось не думать. Хотелось перестать видеть перед глазами лицо, которое упрямо проступало даже сквозь этот идеальный полумрак.       Он резко остановился у зеркальной колонны, будто ему понадобилась лишняя секунда, чтобы оглядеться, вдохнуть. В отражении на него смотрел мужчина с жестким, отстраненным, почти ледяным лицом. Вовсе не тот, молодой и растрепанный, с пятнами румянца и горящими глазами парень, который метался и не знал, как ему быть. Сейчас Ван Ибо был в своей стихии, в своем мире, только вот этот мир был таким пустым, что хотелось выть.       - Лао Ван!       Знакомый голос ударил по пространству зала раньше, чем сам Сун Хуа появился в поле зрения. Ван Ибо поднял голову и сразу увидел его. Сун Хуа спускался по темной подсвеченной по бокам лестнице из верхней зоны, невысокий, но быстрый и легкий, в расстегнутом тёмном пиджаке поверх белой рубашки, с той же самой, до боли знакомой манерой двигаться так, будто весь мир если ему не принадлежит, то уж точно открыт навстречу. Он почти не изменился, разве стрижка стала короче, черты – резче, улыбка – увереннее, а в осанке появилась та небрежная расслабленность человека, который давно привык если не повелевать, то уж точно не подчиняться.       И всё равно это был он. Тот же Сун Хуа, который когда-то умудрялся запихивать в их малюсенькую комнату по восемь человек разом, умудрялся добыть для всех по коробке с лапшой, который мог пронести в общагу пиво, а на праздники украшал стены комнаты гирляндами и наклейками с иероглифом «счастье», и был искренне уверен, что жизнь – это что-то шумное, теплое и совершенно не обязательно удобное.       - Ты всё-таки приехал! – Сун Хуа подлетел к нему вплотную и, не давая опомниться, сгреб в короткое, крепкое объятие, хлопнув ладонью между лопаток так, будто они виделись в прошлую пятницу, а не семь лет назад.       Ван Ибо напрягся – он не любил, когда его трогали без предупреждения. Когда его вообще - трогали. Тем более так – по праву старой близости, которая, казалось бы, давно уже должна была истлеть и осыпаться пылью. Но Сун Хуа, как и прежде, не спрашивал разрешения быть собой.       - Приехал, - сухо ответил Ван Ибо, когда тот наконец отстранился. – Как видишь.       - Как вижу? – Сун Хуа отступил на шаг, окинул его взглядом с головы до ног и присвистнул. – Да ты, лао Ван, стал еще страшнее. Прямо не человек, а контрольный пакет акций в человеческом обличье.       Он рассмеялся, с удовольствием, громко, ничуть не смущаясь устремлённых на них взглядов. И его смех, странным образом, почти не изменился тоже. Только раньше в нём было больше юношеской дурости, а теперь – сытости, уверенности и привычки нравиться людям.       Ван Ибо едва заметно дернул уголком рта.       - А ты, смотрю, так и не научился молчать.       - И слава богу, - радостно отозвался Сун Хуа. – Один из нас обязан был сохранить нормальную человеческую энергетику, иначе ты бы всех тут заморозил одним лишь взглядом.       Он снова посмотрел на Ван Ибо. Уже внимательнее, чуть прищурившись, словно за шуткой заметил что-то, а может, по старой привычке пытался понять, в каком тот сейчас настроении. Но это длилось не дольше мгновения. Потом Сун Хуа вновь улыбнулся, широко, по-хозяйски, обвел рукой пространство вокруг себя.       - Ну как? Неплохо, да? Я же не врал. Место – пушка.       Ван Ибо проследил взглядом за его рукой: по барам, где свет отражался в бутылочных гранях и подвешенных за тонкие ножки бокалах; по глубоким нишам, в каждой из которых жила сейчас чья-то тайна; по тёмным зеркальным тумбам, на которых плавно двигались танцовщицы, грацией похожие на чёрных пантер.       -Неплохо, - согласился он.       Сун Хуа громко фыркнул.       - Неплохо? Да ты вообще не меняешься, лао Ван! Я ему показываю лучший клуб в Чэнду, а он говорит – неплохо. Спасибо, ваше императорское величество, я польщен.       Ван Ибо недоуменно пожал плечами.        - Я не сказал, что плохо.       - Нет, вы посмотрите на него, - Сун Хуа повернулся куда-то в пустоту, словно призывая невидимых свидетелей для констатации этой нелепой оценки. – Он еще и щедр на похвалу. Всё, мой вечер действительно удался.       Ван Ибо молчал, но Сун Хуа, похоже, это совсем не смущало. Он сунул ему в руку тяжелый бокал, который поднес незаметный официант, и тут же, не дав сделать и глотка, подхватил под локоть и повел сквозь основной зал.       - Пойдём. Я тебе всё покажу. Не зря же ты тащился через полстраны.       Не зря, - про себя кивнул Ван Ибо, - конечно не зря, потому что в дороге я, кажется, потерял сердце.       Он пошел за ним, чувствуя в ладони прохладу и ребристые грани бокала. Он сделал глоток, но почти не почувствовал вкуса. Кажется виски и, наверное, неплохой. Он пригубил еще, терпкая жидкость наконец проникла в слизистую, на секунду обожгла горло, попала в кровь. Это позволило немного расслабиться, хоть немного ослабить струну, с утра натянутую между сердцем и мозгом.       Сун Хуа говорил без остановки. Про ремонт помещения, который затянулся на три месяца дольше, чем планировалось. Про акустику, которую пришлось переделывать дважды. Про поставки камня, вентиляцию, свет, про какого-то невыносимого подрядчика, который сорвал сроки, и про то, как потом всё равно всё получилось так, как надо. Он говорил быстро, легко, с той жадной вовлеченностью человека, который действительно любит то, что создал, и хочет, чтобы это полюбили все.       Ван Ибо слушал вполуха. Не потому, что ему было совсем неинтересно. Наоборот – клуб был сделан действительно хорошо. Даже слишком хорошо. Все здесь было продумано не только с точки зрения денег, но и с точки зрения впечатления. Людям должно было казаться, что они попадают не просто в дорогой ночной клуб, а в такое место, где можно на пару часов стать чуть красивее, чуть свободнее, чуть счастливее и желаннее, чем они есть.       Хорошая работа. Но пока Сун Хуа с такой гордостью показывал своё детище, Ван Ибо чувствовал лишь раздражение, потому что у него внутри у него была пустота, а под ней тупое, болезненное чувство. Оно было словно заноза, неаккуратно загнанная под кожу, и от него не удалось избавиться ни скоростью, ни душем, ни этим безупречным местом, собранным из стекла, света и тени. Он поймал себя на том, что почти не слышит, о чём говорит Сун Хуа. В голове набатом била мысль: нашел ли что-нибудь Ли Кай, не появилось ли хоть какой-то зацепки. И, главное, какого черта он вообще об этом думает именно сейчас – здесь, в этом клубе, рядом с человеком, к которому он ехал через полстраны.       - … а VIP– зал вообще моя гордость, - с удовольствием говорил Сун Хуа, оборачиваясь к нему на ходу и поторапливая, при этом. – Сам увидишь. Там такой вид на основной танцпол, что гости обычно первые несколько минут просто сидят и пялятся, как идиоты.       - Уверен, это производит впечатление, - ровно сказал Ван Ибо.       - О, ну наконец-то. Смотри-ка, ты даже начал разговаривать. Еще пара бокалов – и, может, ты даже меня обнимешь.       Ван Ибо перевел на него взгляд. Сун Хуа улыбался открыто, весело, беззаботно, словно сам факт того, что Ван Ибо сейчас рядом для него действительно важен, что ему и правда от этого хорошо. Он скептически поднял брови и криво усмехнулся, но Сун Хуа знал его слишком хорошо, чтобы свое состояние он мог так легко спрятать.       - Эй. - На плечо упала тяжелая ладонь. – Ты чего такой?       Вопрос был простым, дружеским, почти небрежным, но Ван Ибо почувствовал, как внутри что-то сжимается, гулко бьётся о пустоту в груди. Вот поэтому, именно поэтому, он не любил встречаться с людьми из прошлого. Особенно с теми, кто когда-то видел его уязвимым, беззащитным, неуверенным, плачущим, слабым. Они могли просто спросить – ты чего такой? – и этого хватало, чтобы прочно забетонированная внутренняя конструкция вдруг начинала трескаться, открывая тонкие нити его сути.       - Нормальный, - отрезал он.       Сун Хуа вскинул брови, потом коротко хмыкнул.       - Ну да, конечно, извини. Забыл, что у вас, больших людей это и называется – нормально.       В его голосе не было обиды, только ирония. Но Ван Ибо всё равно ощутил укол раздражения – на него, на себя, на это внезапное, слишком быстрое скольжение к чему-то личному.       - Я просто устал с дороги, - сказал он уже ровнее.       - Вот. Другое дело, - сразу кивнул Сун Хуа, будто принимая эту версию и не собираясь лезть глубже. – Устал – это хотя бы человеческое состояние. А то стоишь с таким лицом, будто купишь сейчас этот клуб, всех разгонишь и закроешь его, к чертовой матери.       Ван Ибо, к собственному удивлению, коротко усмехнулся. Сун Хуа это тут же заметил и, явно довольный хотя бы этим, снова приобнял его за плечо и тихонько толкнул.       - Пойдём, лао Ван. Я тебе покажу зал. А потом дам выпить что-нибудь действительно хорошее и посажу в самый темный угол, чтобы никто не раздражал твою тонкую душевную организацию.       Ван Ибо скривился. Если бы Сун Хуа только знал, что раздражает его сейчас вовсе не шум, не люди и даже не собственная усталость. Если бы он только знал, что и этот вечер, и этот клуб, да и сама эта встреча существуют для Ван Ибо как сквозной, нервный фон к одной-единственной мысли. Он ничего не сказал, только кивнул и пошел за Сун Хуа в приватный зал, который тот и выделил под свой мальчишник.       VIP-зал оказался именно таким, каким и должен быть в элитном клубе – чуть более темным, чуть более пафосным, чуть более отрезанным от остального мира. Полупрозрачные стеклянные перегородки с дымчатым отливом, глубокие бархатные диваны цвета горького шоколада, тяжелые, низкие столы неправильной формы, мягкий свет, собранный в золотистые островки, и огромная, почти во всю стену изогнутая смотровая панель, из-за которой основной танцпол внизу казался не частью того же пространства, а каким-то отдельным, красиво подсвеченным, чуть нереальным миром.       Сун Хуа, явно довольный произведенным эффектом, тут же вскинул руками.       -Ну? Я же говорил. Отсюда все выглядит вообще как кино.       Ван Ибо подошел ближе и скользнул взглядом вниз. Танцовщицы на сцене двигались в такт музыке, свет стекал по их обнаженным плечам, по гладким, струящимся волосам, а прямо за ними, уже не так явно, скорее декорацией выступал и сам танцпол, где в танце единым живым потоком дышали люди. Все это было продумано действительно с большим вкусом. С тем самым, который дорого стоит именно потому, что умеет не увлечься, не уйти в пошлость, а вовремя остановиться, замереть на какой-то тонкой и острой грани.       - Красиво, - кивнул Ван Ибо.       Сун Хуа довольно прищурился.       - Вот. Уже лучше. А то я уж думал, и не похвалишь. Здесь, между прочим, каждая деталь выстрадана. Я на этом ремонте поседел. Дизайнер один из самых дорогих и модных сейчас. Приглашен сегодня. Он, кстати, тоже из Шанхая. Я его на работу полгода уговаривал, а потом еще столько же ждал. Но оно того стоило. Видишь? Тут же всё на ощущениях держится. Не просто дорого, а… чёрт, не знаю. Воздух что ли по-другому лежит.       Внутри у Ван Ибо неприятно кольнуло. Перед глазами тут же возникла стройная фигура в красной ветровке, с огромным рюкзаком за спиной, идущая под тяжелым, грозовым небом. Цинично подумалось: если бы Сяо Чжань был модным дизайнером из Шанхая, всё было бы проще. Всё вообще бы укладывалось в понятную, нормальную схему. Уровень-среда- правильные знакомства. Человек, которого можно встретить в хорошем ресторане, на закрытом показе, на чьём-нибудь частном ужине, а не подобрать в ливень на трассе. Человек, у которого есть имя, статус, банковский счет. Человек, которого не надо искать по случайным обрывкам и предположениям. Но нет. Модные дизайнеры из Шанхая не теряют телефоны. Не остаются без копейки. Не тащатся через полстраны автостопом, подвергая опасности и себя, и других. Они не садятся в чужие машины с лучистой улыбкой и не говорят мягким голосом - спасибо, что не оставил. Они, черт возьми, не раздвигают ноги после случайной, вынужденной ночи в придорожном отеле.       Мысль была грязная, унизительная, и такая подлая, что у Ван Ибо на секунду свело скулы. Потому что он сам знал, что это ложь. И даже не особенно спасительная. Он выдумывал её не затем, чтобы поверить, а затем, чтобы оправдать себя, а его – уколоть. Обесценить. Хоть как-то сделать Сяо Чжаня в своем сердце меньше, проще, грубее. Перевести в ту категорию, с которой можно справиться. Только вот Сяо Чжань не уменьшался. Ни от злости, ни от пошлых, нарочито грязных слов, которые Ван Ибо мысленно швырял в него, как камни. Ни от этого чужого, идеального, выстроенного и выверенного пространства, где ему, казалось, было не место. Наоборот, именно здесь, в этом дорогом, придуманном чьим-то талантом интерьере, среди чужих запахов и чужого статуса, его образ стал проявляться еще невозможнее, еще ярче. Он был тем случайным, неправильным, выбивающим почву из-под ног – он был всем тем, чему не было места в тщательно продуманном, забетонированном мире Ван Ибо.       - Ты чего завис? – Сун Хуа толкнул его локтем и кивнул подошедшему официанту - тот тут же подлил в стакан Ван Ибо новую порцию виски и добавил из серебристого ведерка свежих кубиков льда. – Неужели и правда впечатлился?       Ван Ибо уставился на лед, трескавшийся в бокале.       - Просто смотрю.       - Смотри, смотри, - хмыкнул Сун Хуа. – Я для этого тебя и позвал. Чтобы ты наконец признал, что вкус у меня лучше. Пойдем, представлю тебя гостям.       Ван Ибо нехотя кивнул, он и правда не мог больше отнимать время хозяина вечеринки.       Формально Ван Ибо был там – сидел у высокой стойки, держал в руке бокал, кивал, когда к нему обращались, отвечал на какие-то реплики, даже усмехался в нужных местах. Кто-то из гостей Сун Хуа узнал его и, оживившись, завёл разговор о его компании, о новом витке в AI–сфере. Ван Ибо ответил коротко и ровно, и уже через пару фраз человек сам почувствовал холодную стену и тактично извинившись, отошел к кому-то другому. У него это всегда получалось безупречно: присутствовать, производить впечатление, даже быть основной фигурой, но не давать подойти ближе, чем он готов подпустить.       Музыка была где-то ниже ребер, смех распадался на отдельные звуки, лица расплывались, разговоры не задерживались в памяти. Внутренне он был не здесь и всё происходящее воспринималось как совершенно ненужная декорация, внутри которой он стоял опустошенной оболочкой. Сун Хуа то и дело исчезал – его перехватывали друзья. Они поздравляли, восхищались, хлопали по плечу, тянулись чокнуться. Он смеялся, легко переходил от одной компании к другой, был в своей среде, в своем мире. Ван Ибо на секунду почти с восхищением подумал, что Сун Хуа идёт такая жизнь. Не бизнес, не статус даже, а именно вот это – люди, движение, ощущение, что вечер можно держать на ладони и управлять им одним поворотом головы.       Сам Ван Ибо так не умел. И не хотел уметь. А может когда-то давно отучил себя, чтобы не прикасаться: к людям, к эмоциям, к чувствам, к чужим глупостям, к чужим слабостям, к чужой красоте, к чужому теплу…       Он отошел к дальнему дивану, сел и отпил еще виски. Терпкая жидкость скользнула по языку и ушла в горло, не оставив почти ничего, кроме короткого обжигающего тепла. Этого было мало. Катастрофически мало. Он сморщился, стукнул дном стакана по каменной столешнице и сунул наушник в ухо.       - Ли Кай, ну что у тебя?       - Так, босс, - тут же проснулся бодрый голос. – Художников твоего возраста или совсем немногим старше с именем Сяо Чжань – Чжань как война - в Чунцине я не нашел. Есть два человека с таким же именем, но у них не подходит возраст. Смотри, есть Сяо Чжань, художник, двадцать три года. Родился в Чунцине, закончил Пекинскую академию художеств, сейчас вернулся в родной город, работает художником-декоратором в местном академическом театре. Есть еще один Сяо Чжань, окончил академию современного дизайна, но ему уже тридцать четыре…       - Стой, - Ван Ибо мотнул головой. – Тридцать четыре ему быть не может… Собери мне всё, что есть на первого.       - Понял, босс. Завтра в театре спектакль где он заявлен как один из художников сцены. Хочешь, я забронирую билет.       - Да, давай, - после паузы кивнул Ван Ибо, чувствуя, как холодеют кончики пальцев и сердце ухает куда-то в пятки.       Какое-то время он сидел не замечая времени и крутил в руке тяжелый стакан и слушал, как подтаявшие, золотистые от виски кубики льда мелодично ударяются о толстые стенки. Он смотрел вниз, на сцену, на танцпол, но ничего не видел. Рядом мягко скрипнула кожа дивана.       - Ну вот, - сказал Сун Хуа, звонко стукнув стаканом о стакан. – А я-то думаю, куда ты делся. Праздную, понимаешь, свой мальчишник, а мой самый ценный гость сидит тут с таким лицом, будто его держат тут насильно.       Ван Ибо покосился на него.       - Тебе не кажется, что ты слегка переоцениваешь мою ценность для этого вечера?       - Мне – нет, - как всегда невозмутимо отозвался Сун Хуа и сделал глоток. – Я тебя семь лет не видел, ты приехал ко мне через полстраны. Для меня это уже повод считать тебя самым ценным экспонатом и держать поближе.       Ван Ибо коротко усмехнулся, но тут же отвёл взгляд. Сун Хуа тоже некоторое время молчал: не лез, не тормошил, просто сидел рядом и думал о своём, вытянув ноги и покручивая в руке стакан. Внизу вспыхивал свет, который отражался в его острых гранях.       - Тебе здесь не нравится? – спросил он наконец.       - Нравится, - после паузы ответил Ван Ибо.       - Тогда почему я чувствую, что ты сейчас либо кого-нибудь убьёшь, либо сам рассыплешься пеплом?       Ван Ибо медленно выдохнул через нос.       - Ты всегда был чертовски наблюдательным.       - На других это не распространяется, - усмехнулся Сун Хуа. – А с тобой я просто слишком долго жил в одной комнате. Я еще помню, как у тебя на подбородке появляется узкая бороздка, когда ты напряжен, как ты хрустишь пальцами, когда злишься, как тяжело ты молчишь, когда у тебя реально что-то не так. Сейчас состояние именно такое.       - У меня все в порядке, - выдохнул Ван Ибо и сжал пальцы на бокале чуть крепче.       - Конечно, - легко согласился Сун Хуа. – Именно поэтому ты уже двадцать минут смотришь в одну точку и делаешь вид, что вид виски в бокале может решить экзистенциальный кризис.       На этот раз Ван Ибо даже не усмехнулся. Он только опустил глаза на янтарную жидкость в стакане, словно и правда надеялся найти там какой-то ответ. Несколько секунд они молчали, потом Ван Ибо тихо сказал:       - Ты когда-нибудь ехал куда-то с совершенно ясным пониманием, зачем едешь, а потом по дороге всё… сместилось?       - В смысле? – повернул к нему голову Сун Хуа.       Ван Ибо выдохнул, неровно дернул плечами, словно его раздражал уже сам факт того, что приходится подбирать слова.       - В смысле, - медленно произнес он, глядя не на друга, а куда-то вниз, в свет и движение под стеклом, - что тебе кажется, что маршрут понятен. Выехал из точки А, нужно прибыть в точку В. Всё просчитано, всё точно. Ты сам принял такое решение, ты знаешь, куда едешь и зачем, ты знаешь, сколько это украдет твоего времени, и уверен, когда вернешься. А потом, в какой-то момент, происходит что-то… совершенно лишнее. Не предусмотренное, не вставленное в твои планы. И после этого ты вроде бы продолжаешь ехать туда же, делать все то же самое, но на самом деле ты уже словно и не там. И не тот.       Сун Хуа молчал.       - Самое идиотское, - продолжил Ван Ибо и провел пальцем по кромке опустевшего стакана, - что это даже не похоже на проблему. Ничего, что можно было бы нормально сформулировать, и как-то решить, чтобы вычеркнуть из списка. Просто… в какой-то момент у тебя внутри как будто сместилась ось. И всё. И ты продолжаешь стоять, говорить, делать вид, что всё по-прежнему, а сам понимаешь, что нет. Не по-прежнему.       Между ними повисла пауза, но Сун Хуа, как обычно, не улыбнулся, не пошутил, только посмотрел как-то внимательно, задумчиво, долго.       - А-а, - протянул он негромко. – Вот оно что.       Ван Ибо тут же вскинул на него колкий взгляд.       - Что – оно?       - Да ничего, - спокойно сказал Сун Хуа и слегка поднял свободную руку, как бы показывая, что не собирается лезть дальше, чем пустили. – Не дергайся. Я же не прошу у тебя отчета.       Ван Ибо хмыкнул, раздраженно отвел глаза.       - Я не дёргаюсь.       - Конечно, - снова согласно кивнул Сун Хуа. – Ты вообще у нас само спокойствие, прямо образец внутреннего равновесия.       Он чуть наклонился вперед, поставил локти на колени и, покачивая стакан, посмотрел вниз, на танцпол.       - Знаешь, - сказал он, когда молчание слишком затянулось, - я, может, и не большой специалист по внутренним катастрофам, но скажу одно – если у тебя внутри что-то сдвинулось, делать вид, что оно осталось на месте обычно бесполезно. Только силы в никуда потратишь.       Ван Ибо криво усмехнулся.       - Очень глубокая мысль.       - А ты не умничай, - беззлобно отрезал Сун Хуа. – Я тебе сейчас вообще как человек, стоящий на пороге брака говорю. Некоторые вещи лучше признать до того, как они начнут душить тебя изнутри.       От этих слов у Ван Ибо внутри что-то неприятно, остро кольнуло. Он опустил голову и несколько секунд молча смотрел на собственную руку, сжимающую стакан, костяшки казались слишком белыми, а пальцы – слишком худыми.       - Я не уверен, - сказал он наконец и голос прозвучал как-то хрипло, - я вообще не уверен, что хочу это признавать.       Сун Хуа улыбнулся.       - Себе или кому-то еще?       Ван Ибо промолчал, а потом всё же тихо, почти с досадой ответил:       - Для начала хотя бы себе.       Сун Хуа качнулся, плечом навалился ему на плечо и кивнул с пониманием:       - Ну, лао Ван, это, между прочим, уже немало.       Телефон в кармане пиджака Сун Хуа завибрировал так не вовремя, что он коротко поморщился, достал его, глянул на экран и тут же вскинул брови.       - О, - сказал он, уже поднимаясь. – Извини, лао Ван. Похоже, еще один гость всё-таки решил осчастливить меня своим присутствием. Я сейчас.       Ван Ибо только кивнул и тут же поморщился – Сун Хуа одобряюще хлопнул его по плечу, и тут же растворился в толпе – быстрый, собранный, веселый, снова мгновенно ставший хозяином этого вечера, этого пространства, хозяином, которого ждали со всех сторон. А Ван Ибо выдохнул, и остался сидеть в своем углу, лишь подозвав официанта, чтобы тот снова наполнил стакан. Все равно от сегодняшнего вечера ждать было нечего, так что же и не расслабиться, не дать осесть пеплу выжженных мыслей. Он был не пьян, но сознание уже начло немного вести, и пульсация музыки, кажется побежала по венам. На танцполе внизу тек свет, в этом свете двигались люди, поднимались и опускались руки, бликовали кольца, браслеты, часы. Все это было правильно, и Сун Хуа был большой молодец, что так грамотно выстроил бизнес. Ван Ибо действительно был рад за друга, вот только… Сяо Чжань. Это имя уже не просто крутилось в голове – оно там поселилось как вирус, как заноза, как что-то невозможное, что весь день не удавалось ни вытащить, ни заглушить. Он и сам не понял, сколько прошло времени - минута, две, вряд ли больше. А потом по залу прокатился веселый голос Сун Хуа, перекрывающий и музыку и разговоры:       - Так, господа, внимание! Еще один важный для меня человек всё-таки до нас добрался!       Ван Ибо поднес стакан к губам, даже не подняв головы. Мало ли кто, какая ему разница.       - Между прочим, - с явной гордостью продолжал Сун Хуа, - старший брат моей будущей жены, и, уж если быть до конца честным, человек, благодаря которому это место получилось именно таким, каким вы его сейчас видите. Талантливейший художник и дизайнер этого великолепия – Сяо Чжань!       Имя ударило в Ван Ибо раньше, чем успело среагировать сознание. Даже не как звук, а скорее – как ток, как вспышка. Ван Ибо замер – боясь поверить и, одновременно, моля всех богов, чтобы это был он. Когда он поднял голову, то в просвете между чужими спинами он сначала увидел улыбку. Потом глаза. Потом губы. И только потом – всё остальное. Сяо Чжань стоял у входа в VIP-зал чуть запыхавшийся, с мягким светом на лице, в тёмном, явно дорогом костюме, сидевшем на нём так, будто его сшили именно для этого тела. Волосы мягкими волнами небрежно падали на лоб и виски, словно показывая – этому человеку не надо стараться, чтобы выглядеть ослепительно. Он и правда был здесь к месту, да и могло ли быть по-другому, ведь это пространство придумал он сам. Модный художник из Шанхая… старший брат невесты Сун Хуа… А Сяо Чжань, он ехал на семейное торжество… сами собой в голове всплыли обрывки телефонного разговора – что-то о том, что Мэй-Мэй будет не до нас, о костюме, из которого он давно вырос… Человек в красной ветровке, идущий под дождем по обочине; его нежный, горячий, отдающийся случайный партнер, который сказал: «Все просто же, да, Ван Ибо? Ты здесь, я здесь… Разве может быть что-то сильнее этого момента», а потом, ждущий чего-то, но отдаляющийся с каждой секундой и это страшное: нам не по пути, - уже неизвестно, кем и произнесенное… и этот невозможно, фантастически красивый мужчина – это Сяо Чжань? Его Сяо Чжань, человек, который сдвинул в Ван Ибо сердце? Поверить в это было невозможно, но и не верить было бы глупо.       Сяо Чжань его не видел. Он стоял рядом с Сун Хуа и чуть виновато улыбался всем сразу.       - Простите, я опоздал, - мягко сказал он, и развел руки в извиняющемся жесте. – Но у меня есть оправдание. Я… влюбился сегодня. Никогда не думал, что вот так можно, но взял и влюбился и… тут же его потерял.       Теперь абсолютно все взгляды устремились на него. Кто-то засмеялся, кто-то удивленно присвистнул, кто-то выдохнул, кто-то захлопал в ладоши. Но Ван Ибо уже ничего не слышал – это признание, такое простое, такое открытое, такое искреннее заполнило всё его существо. Он поставил стакан и на стол и медленно встал, развернулся, и встретился с ним взглядом.       Улыбка на лице Сяо Чжаня не исчезла сразу, а только дрогнула, изменив смысл. Глаза расширились едва заметно, и в них сразу появилось что-то такое острое, такое невозможное, такое живое, что у Ван Ибо перехватило дыхание.       Они просто стояли и смотрели друг на друга через зал: несколько метров, десяток шагов, чужие плечи, чужие локти, чужой смех. Этого ничтожного расстояния стало так мучительно много, что Ван Ибо понял: еще секунду – и он просто сдохнет на месте. Он двинулся так резко, что мир, кажется, качнулся. Кто-то обернулся, кто-то отступил, освобождая путь. Да Ван Ибо и не шёл, он проламывался сквозь пространство, сквозь воздух, ставший вдруг вязким, сквозь чужие взгляды, локти, плечи. Ван Ибо не видел лиц, не слышал голосов; внутри билась только одна мысль – дойти, дотронуться, убедиться, что он не мираж, что это – правда, иначе весь этот вечер, вся эта дорога, весь этот день просто разорвут его изнутри. Но Сяо Чжань не отступил, а только замер, глядя на него так, будто тоже уже не мог ни вдохнуть, ни пошевелиться. Между ними осталось всего два -три шага, но Ван Ибо даже не попытался что-то сказать. Слов не было, объяснений не существовало тоже. Он просто схватил Сяо Чжаня за плечи – резко, жадно, почти грубо притянул к себе и поцеловал… так, как будто голодал вечность. Так, как будто всю жизнь умирал без этого и просто больше уже не мог. Так, как будто вокруг не было ни клуба, ни гостей, ни музыки, ни света, ни Сун Хуа, ни его завтрашней свадьбы – ничего, кроме наконец найденного рта, наконец живого тепла, наконец человека, которого он уже один раз отпустил и больше отпускать не собирался.       Сяо Чжань выдохнул ему в губы – резко, ломко, и вцепился руками в плечи, будто нужно было удержаться, будто пол вдруг ушел из-под ног. И в этом движении было столько узнавания, столько облегчения и такой же невозможной, голодной жадности, что у Ван Ибо потемнело в глазах.       Зал вокруг взорвался: кто-то ахнул, кто-то засмеялся, кто-то что-то крикнул, - но всё это было где-то бесконечно далеко. Потому что в его руках был Сяо Чжань. Потому что сердце, которое он потерял, все это время билось в чужой груди. Потому что расстаться после этого было уже невозможно.       Сяо Чжань целовал его в ответ, не обращая никакого внимания на улюлюканье, выкрики, недоуменные смешки. Целовал жадно, сбито, словно сам всё это время тоже бежал навстречу, тоже не мог расстаться, тоже не мог забыть.       Ван Ибо оторвался от его губ только потому, что воздуха стало слишком мало, но даже и тогда не отпустил – пальцы остались на плечах Сяо Чжаня, сжимая дорогую ткань пиджака так сильно, что та мялась под ними. И смотрел на него - почти зло, почти растерянно.       Он был счастлив. Счастлив так, как никогда раньше.       Сяо Чжань дышал часто. Губы покраснели еще сильнее, глаза блестели так, что можно было ослепнуть, или утонуть. Он тоже не отрывал взгляда и смотрел открыто, прямо, но эта открытость больше не казалась Ван Ибо спокойствием. Теперь он видел в ней и тревогу, и облегчение, и решимость, и какой-то искрящийся восторг. Он видел, как Сяо Чжань держится, чтобы не улыбнуться слишком широко, не выдать себя с головой этой счастливой улыбкой.       - Ты здесь, - сказал Ван Ибо хрипло.       Сяо Чжань всё-таки улыбнулся, коротко, нервно, так, что у Ван ибо снова сдавило грудь.       - Я здесь.       Этих двух слов оказалось достаточно, чтобы внутри у Ван Ибо снова что-то сдвинулось. Только теперь не ломаясь, не осыпаясь в острую бетонную крошку, а будто вставая на новое, невозможное место.       - Охренеть! Я думал, у меня сегодня мальчишник, я – звезда вечера, а оказывается… Да, лао Ван, всегда мечтал с тобой породниться, но никогда не думал, что это так просто. - Как сквозь вату услышал он такой родной голос Сун Хуа. - Что же, добро пожаловать в семью, брат. Кто-то снова засмеялся, кто-то зааплодировал, одна из девушек выкрикнула: «Да поцелуй ты его ещё раз!» - и зал оживился, заволновался, будто это действительно было частью программы, каким-то заранее задуманным номером, эффектным и безупречно поставленным. Ведь в жизни так не бывает!       Ван Ибо напрягся, медленно повернул голову. Одного его взгляда хватило, чтобы смех вокруг тут же прервался. Сун Хуа примирительно поднял обе руки.       - Все-всё. Молчу. Почти. Но ты, лао Ван, конечно, умеешь эффектно появляться. Семь лет от тебя ни слуху, ни духу, а стоит тебе появиться, как мой будущий шурин тут же падает тебе в объятия. Масштабно!       - Хуа-ди, - повернулся к нему Сяо Чжань.       В его мягком голосе явно читалось предупреждение, и Сун Хуа тут же прикусил язык, но улыбка с лица не исчезла, лишь стала уже не шумной, не дурашливой, а какой-то тёплой.       - Ладно, ладно. Мы все тут поняли – вас пока не трогать.       - Ага…       Ван Ибо снова посмотрел на Сяо Чжаня. Тот всё так же был рядом, но уже не касался его. Руки опустились вдоль тела, пальцы чуть-чуть подрагивали, и это маленькое движение вдруг показалось Ван Ибо невыносимым. Он взял его за руку, переплел пальцы. Не как добычу, не как то, что можно присвоить.       Скорее, этим жестом он просил: останься со мной. Я не могу без тебя дышать.       Сяо Чжань опустил глаза, посмотрел на их сцепленные пальцы.       - Я сказал, что нам не по пути, - едва слышно выдохнул он.       - А я уехал, - сглотнул Ван Ибо и сжал его руку крепче.       - Да, ты уехал.       - Я испугался.       - Я тоже, - поднял на него глаза Сяо Чжань и в них было всё: и согретая солнцем постель, и мокрая трасса, и чёрное небе, готовое обрушиться на землю, и красная ветровка, которую видно из космоса, и пустое: «счастливой дороги», и чужая машина, в которой Сяо Чжань, возможно, весь путь до Чунцина смотрел в окно и делал вид, что ничего страшного не произошло.       Ван Ибо вдруг понял, что ему необходимо сказать сейчас что-то ещё. Не красивое, не правильное, но очень важное.       - Я не умею, - выдохнул он тихо. – Я не умею просить. Не умею быть нежным. Не умею… - он запнулся, почти ненавидя себя за беспомощность. – Не умею не пытаться всё испортить первым.       Сяо Чжань чуть наклонил голову и внимательно заглянул ему в глаза.       - А сейчас ты что делаешь? – спросил он серьёзно.       Ван Ибо резко выдохнул.       - Пытаюсь не испортить.       Сяо Чжань медленно опустил взгляд на их руки. Его пальцы чуть шевельнулись в ладони Ван Ибо – не вырываясь, а наоборот, устраиваясь удобнее, крепче.       - Тогда не отпускай. Вместо ответа Ван Ибо притянул его к себе и уткнулся губами в теплый висок – коротко, почти незаметно, не для гостей, не для Сун Хуа. Это нужно было ему самому, чтобы убедиться, что Сяо Чжань правда здесь, что это не мираж. Что он настоящий.       - Не отпущу, - шепнул он в ухо.       А потом где-то совсем рядом раздался голос Сун Хуа.       - Так! Всё! Выдыхаем. Надеюсь, лао Сяо вернул моему другу сердце?       - Нет, даже не думай. Оно теперь моё.       Ван Ибо бросил на Сун Хуа убийственный взгляд, но тот только сиял, совершенно не поддаваясь и не боясь.       - Что? – невинно вскинул он брови. – Я жених. Мне сегодня можно.       Ван Ибо не стал отвечать, а снова посмотрел на Сяо Чжаня. Тот стоял рядом и грел его тем самым светом в глазах, от которого мир становился необъятным, слишком живым. Слишком настоящим. И мысль, что внутри что-то сместилось, впервые не казалась катастрофой. Может быть эта самая главная, удерживающая его ось всё время была не там, а теперь она действительно сдвинулась и заняла свое место. Может, его дорога до вчерашнего дня шла совсем не туда. Может быть, точка В больше не имела никакого значения.       - Завтра после свадьбы ты едешь со мной.       Сяо Чжань усмехнулся, приподнял брови.       - Это приказ?       Ван Ибо замер. Привычный ответ уже срывался с кончика языка. Да, конечно, приказ, ведь по-другому он не умел. Потому что так безопаснее, потому что приказ не оставляет место сомнению, страху.       - Нет. Это просьба, - с трудом, будто вытаскивая из себя что-то застрявшее глубоко под ребрами, выдохнул он.       Сяо Чжань улыбнулся, не победно, не лучисто, не ярко, а нежно и удивительно тепло.       - Хорошо. Поедем вместе. Я уверен, что нам по пути.