За дождём

      В небольшом, узком помещении, слишком громко именовавшемся столовой, было не протолкнуться. Девушка-администратор вчера не соврала, сказав, что свободных номеров нет. Заполненность гостиницы определялась по количеству народа, заполнившего небольшое пространство. Очевидно, дождь многих заставил сделать вынужденную остановку. Те, кто уже наполнил едой тарелки, быстро орудовали палочками, остальные толкались у двух длинных столов, на которых был выставлен традиционный китайский завтрак: вымоченные в соевом соусе яйца, отварная кукуруза, соленья, тушеные со специями овощи, рис, баоцзы с овощами, жареные пельмени. Ван Ибо осмотрелся, но мест не было, и пока они бестолково тыкались между чужими макушками и выпирающими локтями, пытаясь заполнить тарелки едой, двух свободных, вместе стоящих стульев так и не появилось.       Переглянувшись, они сели отдельно – Ван Ибо устроился за большим круглым столом, где шумела компания девушек лет по семнадцать. Сяо Чжань поставил свою тарелку за столик, где завтракала семейная пара с ребенком. Ван Ибо успел заметить его улыбку, адресованную не ему, услышать мягкое: «Я не помешаю?», и от этого внутри шевельнулось вчерашнее раздражение, кисло-горькая смесь ревности, неловкости, почти боли.       Девчонки, видимо, успев оценить своего соседа, вдруг встрепенулись, начали перемигиваться и перешептываться, и одна, самая бойкая, напустив на лицо соблазнительную улыбку, сказала:       - Привет.       Ван Ибо ничего не ответил, лишь холодно усмехнулся. Разблокировав телефон, он открыл рабочий чат и, уставившись в экран, стал быстро уничтожать содержимое тарелки, время от времени поднимая глаза.       Свободный стул, на который сел Ван Ибо, был расположен так, что Сяо Чжань находился почти напротив. Между ними было не больше трех метров, чужие локти, чужие спины, стук палочек, громкие голоса, но после того, что только между ними произошло, эта короткая дистанция показалась непреодолимой, такой далекой, как будто они находились на разных берегах. Каким-то внутренним чутьём Ван Ибо понимал, что Сяо Чжань воспринимает эти несколько метров точно так же.       Его соседка, девочка лет пяти, капризничала и есть не хотела. Молодая, симпатичная женщина пыталась уговорить, но было видно, что она уже начинает закипать. Едва устроившись за столом, Сяо Чжань чуть наклонился к девочке, улыбнулся, что-то сказал. Наверное, это было совершенно естественно, но сейчас Ван Ибо был твердо уверен, что так он пытается закрыться от него, уйти в какую-то другую плоскость, где этому утру места уже и нет.       Опустив взгляд, Ван Ибо уткнулся в спасительный экран телефона. Девчонки, заметив, что их сосед обращает внимания больше на мебель, чем на них, оставили свои попытки понравиться и стали шумно обсуждать какую-то неведомую Лин-Лин, которая, по их словам, оказалась конченой дурой, раз позволила такому же неведомому Ян И так с собой поступить. Их возбужденные болтовней голоса белым шумом касались сознания, а сообщения в рабочем чате, не смотря на раннее утро, бежали одно за другим. Обычно просмотр утренних новостей собирал голову и настраивал на плодотворный день, но сейчас он лишь бессмысленно листал ленту, не в силах понять слова. Взгляд то и дело соскальзывал вверх – на тёмную шелковистую чёлку, на летающие палочки в тонких пальцах, на легкую улыбку, с которой он разговаривал с девочкой, на то, как опускал глаза, когда встречался взглядом с Ван Ибо. И от этой его отстраненности становилось только хуже. Это только подтверждало, что не только Ван Ибо было неуютно, неловко. Это только доказывало, что утро осталось наверху, в отельной постели, в полосках солнца, танцующих на белых простынях.       С той секунды, как Ван Ибо поднялся с кровати и пошёл в душ, они не обменялись ни словом, лишь какие-то короткие: да, пойдем, готов. И вообще, это было нормально, правильно и совершенно естественно – после случайной связи никому не хочется лишних слов.       Ван Ибо ел, не чувствуя вкуса, просто что-то клал в рот, что-то жевал и проглатывал, запивая невкусным, разведенным соком. Не было ни аппетита, ни желания ехать на этот долбанный мальчишник, да и видеть Сун Хуа совсем не хотелось, если уж быть до конца честным. Хотелось оказаться дома, а лучше в офисе, чтобы забыть и вчерашний день, и грозу, и человека за дождем, и это утро, оставившее не удовлетворение, а глубокий порез в душе. Он отодвинул от себя тарелку. Так неаккуратно, что пластик стукнулся о стакан соседки, опрокинул его – светло-желтая сладкая жидкость разлилась по дешёвой скатерке, укрывающей стол. Девчонка, которой принадлежал стакан, посмотрела на него как-то странно, переглянулась с подружками, те закивали, наверное, кто-то показал под столом средний палец, кто-то мысленно покрутил у виска.       Даже не извинившись, он встал так резко, что стул громко шаркнул по плитке пола, подошёл к Сяо Чжаню, с напором сказал:       - Поехали, если ты ещё хочешь уехать. Мне некогда ждать.       Получилось грубо, но по-другому Ван Ибо сейчас не мог.       Сяо Чжань поднял на него глаза. Посмотрел так, будто вынырнул из глубины своих мыслей. Девочка, сидящая с ним рядом, тоже вскинула на него свои маленькие, цепкие глазёнки, и зачем-то обхватила руками плечи, словно замёрзла.       - Мама, папа, - вдруг громко заканючила она. – Я хочу, чтобы гэгэ ехал с нами. Уговорите его.       - Конечно, поехали с нами. Мы, можно сказать, соседи, через улицу живем, - закивал отец семейства, а Ван Ибо с трудом удержался, чтобы не подойти, не взяться руками за столешницу и не перевернуть стол.       Сяо Чжань ещё секунду смотрел прямо в глаза Ван Ибо, а потом опустил взгляд. Салфетка, которую он машинально крутил в пальцах, смялась окончательно, превратилась в белый комок. Он сжал её в кулаке так сильно, что побелели костяшки. Потом поднял глаза. Ван Ибо на мгновение перестал слышать гул столовой. В его глазах застыл вопрос и, кажется, слёзы. Хотя нет, ему это только показалось - наверное, так падал свет из окна, скользил по ресницам, дробился в зрачках.       Ван Ибо застыл рядом со столом, как истукан. Только ладони, сами собой, нашли друг друга, а пальцы с хрустом сцепились, будто телу срочно нужно было удержать себя хоть чем-то, не дать рвануться, не дать сделать что-нибудь окончательно идиотское.       - Не беспокойтесь, - тут же вмешалась женщина, с искренним желанием наилучшим образом всё устроить. – Нам, действительно, по дороге, живем рядом, в один магазин, можно сказать ходим. А вы… Чжань-Чжань сказал, что вам не по пути.       От этих слов внутри у Ван Ибо что-то натянулось до невозможности и… оборвалось. Он стоял, глядя то на женщину, то на Сяо Чжаня, и с какой-то ледяной, почти кристальной ясностью думал: всё верно, им не по пути. Ему в Чэнду, а вовсе не в Чунцин. И если выехать прямо сейчас и не делать огромный крюк до Чунцина, на месте он будет к обеду. Но… так скоро расстаться? Хотя, что значит расстаться? Они никогда и не сходились, чтобы расставаться. Просто случайный попутчик, просто случайный секс. Да и что он, собственно, должен делать? Навязываться? Схватить за руку? Сказать: нет, он поедет со мной? Куда со мной? Зачем? Конечно, пусть эти люди его довезут. Это будет лучшим решением. Только тогда почему так трудно дышать?       - Довезём мы вашего друга в целости и сохранности, - подхватил за женой отец семейства, аккуратно укладывая палочки на ободок миски.       Ван Ибо сглотнул, внутри отчего-то поднималась волна тошноты.       - Хорошо, - сказал он хрипло и дёрнул плечом, словно сбрасывая с себя чужие взгляды, чужие слова, чужое присутствие рядом. – Это… лучшее решение. Нам, действительно, не по пути. За твой завтрак я заплачу.       И, не дождавшись ответа, Ван Ибо развернулся и пошёл к выходу, с трудом удерживаясь, чтобы не начать расталкивать людей, державших в руках полные миски.       - Ибо!       Сяо Чжань догнал его уже у двери. Тёплая рука легла на локоть, Ван Ибо резко развернулся, желая сбросить с себя ненужное прикосновение, но Сяо Чжань лишь сильнее сжал пальцы.       Он стоял слишком близко, так близко, что Ван Ибо чувствовал тепло его дыхания, видел каждую, даже самую крошечную родинку на его лице, влажный блеск глаз, покрасневших в уголках, трепет ресниц, маленькую ранку на губе, оставленную его собственными зубами. Сяо Чжань тоже был не в порядке: дыхание сбилось, в глазах ещё держался вопрос, на который ни один из них не умел ответить.       Ван Ибо посмотрел на него, а потом тихо, почти устало сказал:       - Я и правда тороплюсь, Чжань-гэ.       В голосе не осталось ни резкости, ни колкости, ни злости. Только горечь, досада и какое-то внезапное, почти звериное отрезвление.       - Мне в Чэнду, и я действительно очень спешу. Нам не по пути.       Сяо Чжань не убрал руку сразу. Пальцы на локте Ван Ибо дрогнули, почти судорожно, будто он сам не понимал, удержать он хочет или отпустить, а может, позволить себе ещё миг прикосновения. Потом он всё-таки разжал ладонь. Несколько секунд он просто смотрел, не уговаривая, не останавливая.       - Я знаю, - тихо сказал он наконец.       И от этой спокойной, резкой, безнадежной правды стало хуже, чем от любой сцены, да и не стал бы Сяо Чжань устраивать сцен. Потому что он не цеплялся, не просил, не задавал никаких вопросов. Не облегчал ему задачу ни обидой, ни разочарованием, ни сомнением. Он просто стоял напротив, мял в пальцах салфетку и принимал ситуацию ровно такой, какая она есть, не выстраивая песочных замков и не создавая их неё трагедию. Так же он вчера рассказывал о потерянном телефоне. Без драмы и заламывания рук: так случилось, ничего страшного, так бывает. А потом, с улыбкой, опустил голову, и коротко засмеялся чему-то. Ван Ибо так и не понял – чему. Но этот смешок, короткий и звонкий, не был ни смущенным, ни обидным.       - Хорошо, - сказал он через мгновение и поднял на Ван Ибо глаза. Удивительно, они улыбались, но в них блестели слёзы, это было так красиво, что Ван Ибо на мгновение забыл, что нужно дышать. – Тогда, счастливой дороги.       Нелепая, холодная, почти фальшивая фраза словно ударила под дых. Ван Ибо шумно выдохнул и коротко кивнул. Сказать в ответ было нечего. Любое слово сейчас, здесь, в грязной, придорожной забегаловке, прозвучало бы либо фальшиво, либо слишком правдиво. Ни того, ни другого он позволить себе не мог.       За спиной шумели люди, стучали палочки, звякала посуда. Мир продолжал жить своей обычной жизнью, не зная, что в тесном проходе между столами и дверью что-то с хрустом ломается, оставляя лишь острые неровные грани, о которые можно порезаться, стоит лишь только поднести палец. И именно в эту секунду Ван Ибо вдруг подумал – почти с ужасом, почти всерьёз: а ведь можно по-другому. Можно дать ему номер. Написать на бумажке и надеяться, что он не потеряет, надеяться, что позвонит. Можно сказать: будешь в Шанхае, захочешь… мы можем встретиться.       Нет! Это было не то. И не так.       С ним не хотелось так. Не хотелось забыть его, а услышав в трубке голос, сказать самому себе: о, сегодня у меня горячий вечер в Ритце.       Так Ван Ибо не хотел, и делить его с миром он не хотел тоже. Поэтому единственным, что казалось правильным, возможным, так это взять его за руку, посадить в Taycan и увезти с собой в Шанхай. В конце концов у него там есть студия. Выкинуть оттуда немногочисленные вещи Мяо-Мяо, и отдать ключи ему. И сказать, живи, а я буду иногда приезжать, чтобы просто о тебя греться. Но Ван Ибо отчетливо понимал, что с ним так нельзя. Вот именно так – нельзя. Потому что он, как дождь, а дождю нельзя сказать, будь здесь, сейчас ты будешь проливаться именно здесь, а в других местах ты идти не имеешь права.       С ним так было нельзя.       А по-другому Ван Ибо не умел.       Пауза затянулась. Сяо Чжань стоял неподвижно, и смотрел, как-то тихо, почти хрустально. Потом коротко, сбито вздохнул. Кажется, он заметил, понял, что внутри Ван Ибо только что случилось что-то. Мелькнуло, вспыхнуло, но… так и не стало словами. Но он не стал помогать, не стал вытягивать. И это было жестоко. Ван Ибо опустил глаза.       - Сяо Чжань… - начал он… и тут же замолчал.       Ничего такого за этим обращением не последовало. Никакого номера, никакого «если будешь в Шанхае», никаких ключей от квартиры. Никакой спасительной ниточки, за которую можно было бы дернуть, и не дать пропасть навсегда.       Сяо Чжань качнул головой – едва заметно, будто и сам просил Ван Ибо не говорить того, на что у них обоих всё равно не хватило бы сил.       - Всё нормально, Ван Ибо, - тихо сказал он. И это было самым явным враньём из всех, что Ван Ибо слышал за последние годы. – Правда.       Ван Ибо обогнул его, и не обернувшись, быстро зашагал по отельному коридору, боковым зрением замечая убывающие числа на табличках, прикрепленных к дверям номеров.       Taycan ждал на крытой парковке, сияя чистыми, вымытыми вчерашним ливнем, изумрудными гладкими боками. Ван Ибо вчера чудом нашёл свободную зарядку и машина теперь была наполнена энергией и готова к длинной дороге.       Он упал в кресло, как в спасательную шлюпку, способную вытащить его из кипучей, бушующей воронки, которая, стоит лишь секунду помедлить, утащит на дно, на такую глубину, из которой будет не выплыть, не спастись. Дверь захлопнулась глухо, отрезая его от внешнего мира, от шума дороги, от звуков гостиницы. Сразу стало так тихо, что, кажется, было слышно, как колотится сердце. Ван Ибо откинул голову и на секунду закрыл глаза. Перед внутренним взором, как ожог, тут же проступило лицо Сяо Чжаня – еще близко, ещё слишком близко, влажный блеск глаз, покрасневшие уголки, трепещущие ресницы, искусанные губы, родинка под нижней. Он выругался сквозь зубы, резко выпрямился, сунул в ухо привычный наушник, схватился за руль.       - Ли Кай, маршрут в Чэнду. Без остановок.       - Доброе утро, босс. Маршрут построен, дорога свободна, внешние условия хорошие, - тут же отозвался веселый, бодрый голос.       - Музыку, - сквозь зубы бросил Ван Ибо.       - Какой плейлист, босс?       - Любой. Просто включи мне музыку, без вопросов, - раздраженно откликнулся Ван Ибо, выворачивая руль.       - Понял, босс.       Салон наполнился низкими басами, чем-то электронным, упругим, тяжелым, слишком плотным, для этого утра, в котором и так было тяжело. Ван Ибо вырулил с парковки, выехал на уже просохшую трассу и вдавил педаль в пол. Taycan рванул вперед послушно, мощно, без звука, только с глухим, почти животным напряжением, которое отдалось в позвоночнике. Дорога распахнулась перед ним широкой, серой лентой, по обочинам бежали какие-то строения, деревья, поля, все слилось в мельтешение в боковом зрении, которое уже было не различить. Он перестроился в левый ряд, стрелка ползла вверх так быстро, будто только этого и ждала.       Сто сорок. Сто семьдесят. Двести. Двести десять. Музыка била в уши, но не заглушала ничего. Наоборот – только дёргала, поднимала внутри какую-то беспорядочную, рваную, злую волну. Потому что стоило дороге выпрямиться, а телу войти в знакомый, привычный режим скорости, как сознание снова проваливалось туда.       В белое солнечное утро. В смятые простыни, по которым скользил золотистый свет. В Сяо Чжаня, который лежал под ним, запрокинув голову, с распахнутыми, сияющими глазами, в которых света и тепла было гораздо больше, чем в этом утре, чем в самом солнечном свете. И он цеплялся пальцами в плечи, и обхватывал ногами спину, будто действительно боялся выпустить, потерять.       До побелевших костяшек Ван Ибо стиснул руль.       - Нет! К чёрту! – резко выкрикнул он.       Какого хрена он ругает себя? Почему чувствует себя так, будто где-то накосячил, почему чувствует поражение? Почему внутри пульсирует острое, терпкое, горькое чувство вины?       В конце концов, он то в чём виноват? Сяо Чжань сам сел к нему в машину. Сам лег рядом. Сам, сам дал знак, что можно. Сам достал презерватив, смазку. Сам раздвинул ноги, сам выгнулся навстречу и принял его так горячо, так влажно, так тесно, так откровенно, что у него до сих пор сводило нутро от одного только воспоминания. Это он, Ван Ибо, наверное, первый раз в жизни не решал! Это он был жертвой, он был овцой на заклании. Да чёрт подери, ведь когда они начали, ему и делать ничего не пришлось, Сяо Чжань был готов настолько, что стоило головке прижаться ко входу и чуть толкнуться, как член сам вошел в горячее, ждущее нутро, обхватившее так туго, так гладко, так крепко, что до сих пор кружится голова и по жилам разливаются токи жара. Это его вели, и входя в Сяо Чжаня, Ван Ибо сам становился полным – до удушья, до краёв, до боли под рёбрами. Словно это не он вколачивался в чужое тело, а в него самого вливали что-то слишком большое, слишком живое, слишком настоящее, то, что Ван Ибо не умел в себя вместить.       Грудь сдавило так сильно, что пришлось втянуть ртом воздух.       - Ли Кай, выключи.       Музыка тут же оборвалась, осталось лишь шуршание шин по асфальту, гул от проносящихся по встречке фур, да собственное резкое дыхание. Ван Ибо усмехнулся, но вышло скверно, не зло, а именно скверно, так, что стало противно самому.       Вот именно! Он сам всё устроил, сам был готов! Может, он такой же, как Мяо-Мяо, который сам с улыбкой говорил про себя, что слаб на задок. Что без приключений ему скучно, что жизнь слишком коротка, чтобы отказывать себе в желаниях. Только Мяо-Мяо искал себе утешение в закрытом от посторонних глаз мире бомондных тусовок, а Сяо Чжань… автостопит по трассам, подсаживаясь в фуры к дальнобойщикам. Что же, у всех разные предпочтения, каждый ищет своё. Ведь и презерватив, и смазка, прямо тут, под подушкой. Бери и еби. Очень предусмотрительно, очень обыденно. Так обыденно, что ясно, что это у него не впервые. Может, это вообще для него обычное дело. Сел в чужую машину, посмотрел своими ясными глазами, улыбнулся так, что околдовал, сказал несколько мягких фраз – и всё. Ведь всё же! И Ван Ибо уже на крючке, не дёрнуться, не ускользнуть. Он уже попался, как до него попадались, наверное, многие, а он, Сяо Чжань, получив своё, просто говорит: «счастливой дороги», будто ничего особенного не произошло.       Мысль была спасительная, но… лживая! Лживая настолько, что становилось мерзко. Ван Ибо понял это в ту же секунду, как она возникла. Понял – и всё равно вцепился в неё, как в ржавый крюк. Потому что иначе приходилось признать другое. Приходилось признать, что Сяо Чжань совсем не такой. Что дело не в заготовленном презервативе, который можно объяснить нормальной человеческой осторожностью, каким-то прошлым опытом. Приходилось признать, что он – не про расчет. И ситуация - не про расчет, конечно. Что он дрожал, отводил взгляд, замолкал на полуслове, смотрел так, будто сам не понимал, куда проваливается. Что его желание, не наигранное, а искреннее, и смущение, что вспыхивало у него под кожей так явно, так честно, так, как невозможно бы было сыграть, говорили только об одном - это было только для Ван Ибо, для него одного, а значит, он тоже… господи.       Тоже влюбился.       Его накрыло так же, как и Ван Ибо, и он тоже не смог с этим совладать. А Ван Ибо просто выпустил из рук единственное, что было настоящим, честным, неподдельным, как дождь, как свобода, как кровь. Он просто разжал пальцы. Просто сказал: нам не по пути…       Ван Ибо сжал зубы и вдавил педаль ещё сильнее. Двести тридцать, а Taycan брал скорость легко, словно имел крылья. Мир по бокам превратился в смазанную серую полосу. Хорошо. Пусть. Ведь если нестись на скорости, может быть, то, что поселилось внутри, не выдержит, разорвется, рассеется, останется там, в придорожном отеле в Ичане, в одной на двоих кровати, в невозможных словах: «Все просто же, да, Ван Ибо? Ты здесь, я здесь… Разве может быть что-то сильнее этого момента».       В его теплом прикосновении к локтю.       Ибо…       Он будто услышал, как Сяо Чжань окликнул его. Совсем негромко, будто голос въелся в кожу.       - Блядь! Да хватит!       Собственный голос показался чужим, а перед глазами опять вспыхнуло – не лицо даже, а отдельные куски, словно кто-то прокручивал калейдоскоп, складывающий обжигающие узоры. Сяо Чжань сидит на кровати и крутит в руках рекламный буклет, а поднимает взгляд и жалуется, что не знает, куда деть руки. Как лицо искажается секундной мукой боли, и тут же расслабляется, как губы округляются в стоне. Как он просит, почти приказывает, и ослушаться Ван Ибо не в состоянии: открой глаза, я хочу, чтобы ты меня видел. Ван Ибо брал его, и смотрел. Не мог насмотреться, не хватило бы жизни. Смотрел, как в его глазах блестят слезы, как на лбу и висках проявляются бисеринки пота, как он закусывает губу, как он отдается, как выгибается в его руках – нежный, манящий, горячий. Какой-то совершенно и фантастически живой. Как его пальцы, вцепившись в кожу, не отталкивали, а держали так, как будто самым важным в ту минуту было не дать Ван Ибо отстраниться, не дать исчезнуть. Не дать превратить всё это в ошибку, хотя им обоим было понятно, что они её уже совершили. Они уже находятся посреди неё.       И как он потом сидел на корточках и рылся в своем рюкзаке, словно давая Ван Ибо право самому решить, что это было. Ван Ибо и решил, выбрал привычный способ.       Внутри что-то сжалось так резко, что на мгновение потемнело в глазах.       Да ладно, это же фигня! Сколько раз такое бывало, что его околдовывали, очаровывали, пытались привязать. Люди и не такое делают в постели: стонут, цепляются, открываются, смотрят в глаза. Тело вообще лжет охотнее рта. Тело хочет своего и берёт своё, ему не нужны никакие якоря, за которые можно держаться. Только вот… Сяо Чжань не выглядел человеком, который взял своё. Он скорее отдал, да так много, что это наполнило Ван Ибо до краев, перевернуло внутренности, коконом оплело сердце.       И от этого становилось по-настоящему страшно. Потому что тогда выходило, что всё это – не игра голодного тела. Не случайный, вполне объяснимый, вполне взрослый секс между двумя случайными людьми, оказавшимися в одной постели. Тогда выходило, что это было то самое. То, над чем Ван Ибо даже не потешался. Он просто никогда не думал, что такое возможно с ним. Потому что в такую правду верят только подростки и бездельники, которые придумывают себе несуществующее, а потом носятся со своими замками из песка. С первого взгляда. С первого, мать его, взгляда. Он увидел его на обочине – в красной куртке, с мокрыми волосами, с улыбкой, от которой остановилось сердце. И оно действительно остановилось, что ли? Ему словно в грудную клетку без предупреждения вдавили что-то чужое, живое, болючее, и оно там шевелилось, росло, не давало дышать полной грудью.       Да нет! Бред. Полнейший бред.       Он провел ладонью по лицу и коротко, хрипло засмеялся.       Он - Ван Ибо. У него корпорация, он успешный, продуманный, взрослый. Он просто не может позволить себе этих розовых соплей. Это даже не то, что не в его характере, это вообще за чертой, за пределом. Это про других. Совсем не про него. Только почему же тогда он не может перестать думать о мужчине, которого подобрал на дороге меньше суток назад. О том, о ком он совсем ничего не знает, о том, кто сейчас, скорее всего, едет в чужой машине, сидит с той девочкой на заднем сиденье, улыбается, что-то говорит и, вполне возможно, уже и не думает о нём вовсе.       Эта мысль вдруг ударила под дых, да так сильно, что Ван Ибо выругался вслух. Хуже всего было не то, что он уехал. Не то, что не дал номер, и даже не то, что даже не попытался удержать. А то, что Ван Ибо уже тогда отчетливо понял, что удержать его невозможно, что он в мире с миром, в мире с самим собой, и он… как вода. А как удержать воду?       И сама эта невозможность бесила, потому что Ван Ибо прекрасно умел всё держать в своих руках. Все, чего бы ни захотелось, а тут… на подсознательном уровне понимал, что не смог бы. Вот поэтому и надо было уехать. Вот поэтому и правильно, что уехал, не поддался на стоны сердца. Потому что ещё немного, и он бы действительно сделал какую-нибудь глупость, типа ключей от шанхайской студии, а Сяо Чжань бы посмотрел на него, как на идиота и рассмеялся бы. Сказал: ты что, Ван Ибо. Ты неправильно меня понял. Я не вещь, не случайная находка на обочине, не бессловесная кукла, которую можно посадить рядом, пристегнуть ремнём и увезти туда, куда тебе нужно. Он сказал бы так, и был бы абсолютно прав. И Ван Ибо это понимал, поэтому и бесился так, что темнело в глазах. Потому что впервые хотел не просто человека, а человека, которого нельзя присвоить. Нельзя встроить в свои системы, в свои планы. Да и как? Чтобы даже спросить, попросить, нужны ведь какие-то слова, а где взять такие, чтобы они не звучали слабостью или полнейшим бредом.       Ветер шумел где-то снаружи, Taycan послушно проглатывал свои километры, а Ван Ибо казалось, что он стоит на месте. Даже не стоит – тонет. Он снова вспомнил, как Сяо Чжань тогда посмотрел на него снизу вверх – уже распаленный, уже ждущий, уже дрожащий – и в этом взгляде не было ни расчета, ни игры, только такая открытая, честная готовность принять его целиком, что Ван Ибо в тот момент почти испугался: не секса, ни желания, а именно себя. Его вело и ломало, а Сяо Чжань хотел его именно таким. И, наверное, мог бы хотеть любым, пусть даже Ван Ибо вот так же будет просто идти по трассе… Наверное, Сяо Чжань бы не отказался, наверное, пошёл бы рядом.       Думать об этом было страшно, потому что додумав эту мысль стало бы понятно, какую ошибку он совершил.       - Ли Кай! – хрипло позвал Ван Ибо. – Человека зовут Сяо Чжань. Сяо – как «похожий», Чжань - как «война». Моих лет, может чуть-чуть старше. Совсем немного: год, максимум два. Знаю только то, что он из Чунцина, художник. Найди мне всю информацию, какую-только можно найти.       - Понял, босс, но задача не из легких. В Чунцине живет больше тридцати двух миллионов человек. Я постараюсь, но тебе придётся ждать.