Раздевашки

Эндрю медленно зашёл в комнату — плавно, почти бесшумно, как тень, которая устала от самой себя. Светлые волосы тускло блестели в полумраке, бледная кожа казалась мраморной, а ледяные глаза скользили по стенам с внимательностью. Посреди комнаты, большой, слегка светился работая – экран, и его холодное свечение раздражало Миньярда ещё больше, чем пустые стены. Подойдя ближе, он прочёл написанное и слегка поморщился — уголок губ дрогнул в едва заметной гримасе отвращения, словно перед ним выложили не вопросы, а гнилые фрукты. – Если вздумали со мной шутки шутить — завязывайте. – Тихо проговорил блондин. Рука сама собой скользнула под повязку, пальцы нащупали холодную рукоять ножа — гарантия, что он всё ещё может контролировать ситуацию. Без оружия он чувствовал себя голым, а голым — значит уязвимым. – Что я чувствую к команде? Серьёзно? Голкипер прищурился, и в этом прищуре мелькнуло что-то от затравленного зверя, который давно перестал верить в приманки. Сначала он хотел просто забыть этот вопрос, как и кучу тех, на которые обычно не собирался отвечать. Но его взгляд упал на условия сделки, выведенные мелким шрифтом внизу. 50 банок мороженого на дороге не валяются — и холодильник для них. В его мире ничто не даётся просто так, но сделка — это понятно. За это можно заплатить словами... Стоит подумать... – Ничего. – бросил он, и это слово прозвучало как приговор. – Некоторые раздражают, некоторые просто никто с ними... – Миньярд слегка замялся, и эта пауза длилась всего долю секунды, но в ней уместилось больше, чем в любом его монологе. Он ненавидел себя за эту заминку, за то, что почти позволил эмоциям просочиться сквозь кожу прямиком наружу. Всё ещё глядя на светящийся текст, он договорил тише, словно выплёвывая занозу: – Возможно... Иногда бывает ничего. – И давайте без тупых вопросов теперь. – резко оборвал он, в голосе снова прорезался стальной цинизм. Стараясь не зацикливаться на том что возможно сказал уже слишком много. * * * Эндрю берёт протянутую пачку – дешёвые карамельки в шуршащей фольге, – и, не глядя на дарителя, суёт её в глубокий карман толстовки. Движение быстрое можно легко пропустить, лицо остаётся каменным, будто он просто поправил капюшон. Через пару секунд он уже уткнулся в экран снова, подсвечивающий его бледные скулы, и даже не моргнул. – Допустим, принято... Но не думайте что это меняет мое отношение к вам,– кивает он, не поднимая головы, и пальцы бегло скользят по стеклу, перечитывая вопрос про себя. Губы чуть шевелятся, брови сходятся к переносице. – Почему вам есть дело до этих двоих? Голос тихий, но в нём прорезается сталь. Голкипер медленно поднимает взгляд из-под светлой чёлки, и в полумраке комнаты его глаза кажутся двумя черными безднами. Хмурится, сжимая челюсть так, что мышцы напрягаются, и роняет следующие слова почти шёпотом, но с весом, от которого воздух становится плотнее: – Если вы что-нибудь сделаете хоть одному из них – вы трупы. Он отводит взгляд и тяжело опускается на шаткий стул, стоящий у стены. Ножки скрипят по старому линолеуму, за спиной – единственная лампа, выхватывающая из темноты его силуэт. Кончиками пальцев Эндрю мнёт угол пачки, с треском разрывает фольгу и высыпает на ладонь несколько округлых леденцов. По одному он отправляет их в рот – хруст распадающегося сахара режет тишину. Ники и Аарон? Хах. – Какое мне дело до них? – бормочет он с набитым ртом, проглатывает и замолкает. Несколько секунд он гипнотизирует конфету в руке, сжимает её так, что обёртка трещит, и в глазах мелькает что-то тягучее, почти усталое. – У них своя жизнь после университета. Я не собираюсь возиться... Блондин запрокидывает голову, глядя в потолок, и его пальцы разжимаются – измятая карамелька падает на пол. Он договаривает уже холодно, отворачиваясь к стене: – Они сами по себе. Если приползут... Нос вытирать – я не собираюсь. * * * Эндрю не успел моргнуть, как в его ладонь легла новая маленькая взятка — шоколадка, плотно упакованная в глянцевый фантик с алыми разводами. Его любимый вкус: молочный шоколад с клубничной начинкой, приторный до ломоты в зубах и одновременно отдающий терпкой, почти аптечной горечью какао. Миньярд взвесил плитку в руке, пробежался взглядом по этикетке — безразлично, словно перед ним лежала не сладость и кивнул. Жест был лишённым благодарности. Шелест разрываемой упаковки разрезал тишину резче, чем хотелось бы. Эндрю отломил первый квадратик, испачкав пальцы в уже начавшей таять глазури, и отправил его в рот. Язык обожгло холодной сладостью, которая тут же начала расползаться по нёбу, смешиваясь с металлическим привкусом, всегда живущим у него во рту. – Принято... – бросил он, не дожевав, и его глаза снова упёрлись в светящуюся панель. Экран мигнул, выплёвывая новый вопрос. Буквы сложились в строки, и Миньярд замер. Челюсти сжались, перемалывая остатки шоколада в вязкую пасту. – Би... – начал он, и голос прозвучал глухо, будто из-под толщи воды. Вкус клубники вдруг показался искусственным, химическим, как сироп, которым маскируют яд. – Ничего не значит. Она мой психолог, а не кто-то больше. Слова упали тяжело, как свинцовые шарики, и Эндрю сам услышал, как фальшиво они звенят. Он оборвал фразу на полуслове, не позволив себе запнуться, не позволив себе задуматься, почему имя Би обожгло гортань сильнее, чем глоток дешёвого виски. Психолог. Всего лишь. Точка. Палец скользнул дальше по панели, и дыхание сбилось. Следующая часть вопроса впилась под ребра тупой иглой: Нил. Переедет ли Эндрю с ним? Блондин застыл. Шоколадная крошка хрустнула на зубах с неприятным скрежетом. А почему он должен? Почему он вообще должен отвечать хоть что-то по этому поводу? С каких пор он лишён права врать, права молчать, права запечатать рот на замок и выбросить ключ — особенно когда дело касается Нила Джостена? Этой пиявки, что присосалась к нему где-то между ребрами и теперь пульсирует там, тянет кровь, не даёт дышать ровно, не даёт забыться в привычном, уютном безразличии. Нил, с его шрамами и бегучим взглядом, Нил, который смотрит на Эндрю так, будто видит насквозь — сквозь броню, сквозь яд, сквозь ледяную корку, — и не отводит глаз. Эндрю снова отломил кусочек шоколада, резче, чем нужно, ломая плитку почти надвое. Закинул в рот. Прожевал. Клубника обожгла язык, а горечь — та самая, знакомая, предательская — разлилась по горлу, оседая где-то в груди тяжёлым, тёплым комом. И вдруг — тихо, почти шёпотом, словно признание, которое вырвали под пыткой: – Да перееду. Блондин замер на полуслове, будто сам испугался того, что сорвалось с губ. В комнате повисла тишина — глубокая, звонкая, какая бывает только после удара колокола. Горечь во рту усилилась, растеклась по языку, и Эндрю понял: она явно была не от сладости. Она была от правды, которую он только что впервые сказал вслух. И которая уже начала жечь его изнутри, как неосторожно проглоченный уголёк. * * * Послышались шаги. Через пару секунд дверь раскрылась и в дверном проеме показался Нил, и в руках у него, довольно щурясь, восседал рыжий кот. – Я... не особо понял, что от меня требуется... Кхм... Но мне сказали отдать этого красавца тебе, – голос Нила прозвучал чуть хрипло в тишине комнаты. Джостен подошёл ближе, и пространство между ними словно наэлектризовалось. Передавая кота, он намеренно позволил их пальцам соприкоснуться. Теплые ладони Нила коснулись прохладных рук Эндрю, задержавшись на мгновение дольше необходимого. Он смотрел на голкипера с неприкрытой, щемящей нежностью, и в уголках его губ играла мягкая, понимающая улыбка, предназначенная только ему одному. – Что здесь делал? – тихо спросил Нил, и в его вопросе было больше ласки, чем любопытства. Миньярд слегка нахмурился, принимая тяжёлое, мурчащее тепло. Кот благодарно зажмурился, когда пальцы Эндрю аккуратно заскользили по мягкой шерсти за ушком. Вместо ответа блондин перехватил запястье Нила и молча потянул его за собой вниз, на пол. Движения его были требовательными, но касания — почти нежными. Опустившись, он бережно устроил кота у себя на коленях, а сам придвинулся вплотную к рыжеволосому, разворачиваясь к нему спиной. Он устроился так, чтобы затылком и лопатками упираться в твёрдую, надежную грудь Нила, словно заземляясь, находя в этом точку опоры. – Помолчи, – выдохнул Эндрю, но в его голосе не было привычной резкости, только глубокая, почти осязаемая усталость и уязвимость. Он уложил голову Нилу на грудь, и сделал это так доверчиво, будто отдавал ключи от собственной крепости. Пальцы продолжали нежно массировать коту шёрстку и кожу, наслаждаясь вибрацией довольного урчания, которое сливалось с биением сердца Нила. Он закрыл глаза, позволяя себе раствориться в этом моменте. Мерный, глухой стук чужого сердца, такой знакомый и приятный, заполнил всё пространство, вытесняя тревогу. Наконец Эндрю выдохнул, плечи его опустились, и он почти расслабился, чувствуя себя в безопасности в этом коконе из тепла и молчаливого обожания. – Думаешь, стоит?.. – едва слышным, срывающимся шёпотом снова спросил Нил, не в силах молчать, когда чувства распирали грудную клетку. Вместо ответа Эндрю, не открывая глаз, метко отвесил ему легкий щелбан по лбу. Нил тихо фыркнул и замолк, но лишь для того, чтобы аккуратно с позволения обнять Эндрю. Он сомкнул ладони у его живота, переплетая пальцы в замок, и уткнулся носом в макушку блондина. В этом жесте было столько немого обожания и обещания защитить от всего мира, что слова становились просто лишними. Рыжий кот, согревая колени, и рыжий Нил, согревая душу, стали для Эндрю целой вселенной, в которой наконец-то можно было просто дышать.