Писатель и Солнце

Что открывай глаза, что нет — особо ничего не меняется. Кромешная темнота и демоны, скачущие по стенам и потолкам. Последних, конечно, Жан додумывает сам: вытаскивает из своей памяти безобразные образы и развешивает по углам вместо гирлянд. Лица людей, в прошлом причинивших ему боль, выворачиваются наизнанку, оставляя от знакомых черт лишь обнаженную суть, и каждую ночь с самодовольным прищуром смотрят на Жана из неосвещенных углов. Самые страшные образы присаживаются на край кровати, похлопывают Моро по голове и стирают любые шансы проснуться в новом дне. Вынуждают раз за разом выныривать из-под толщи тумана в голове, только чтобы вдохнуть порцию воздуха во все той же комнате с теми же проблемами, с тем же напоминанием, что ничего не изменилось, даже если их больше нет рядом. Его больше нет рядом, но Жан мурашками по спине чувствует его присутствие. Возможно, стоило бы заменить шторы: эти куски черной ткани, такой плотной, что у солнца и шанса нет нанести на бледную кожу Жана хотя бы пару тонов, не то, что темноту изгнать, были здесь, еще когда Моро впервые снимал эту квартиру. Так давно, что и не вспомнить, в каком году это было. Хотя, если быть предельно честным, не так уж и давно, просто время бежит слишком стремительно и однообразно, чтобы заметить, как дни на календаре сменяются месяцами, а те годами. Жизнь в маленькой квартирке по уродливому однобокая, пресная настолько, что в горле першит, как от теплой воды, но менять ничего не хочется. Несколько раз Жану доводилось сталкиваться с изменениями — больше, спасибо, не нужно. Ничего хорошего они за собой все равно не приносят. Поэтому и шторы он не меняет. К тому же, если он от них избавится, вместе с темнотой уйдут и демоны, а они и так единственные гости в этих комнатах. Пусть живут. Рано или поздно доведут Жана до ручки, тогда он с чистой душой сможет разрешить темноте поглотить и его тоже, а до тех пор, пока в голове еще живут мысли, которые должны дойти до читателей, его рутина проста и неизменна: встать, проверить почту, сходить в душ, по возможности поесть и сесть за книгу. После писать, писать, писать, пока покрасневшие глаза не начнут закрываться от усталости и запястье не сведет от неизменного положения. А демоны, кто бы что не говорил — его самые верные соавторы, самые трудолюбивые. Но об этом позже. Наощупь выловив телефон с тумбочки, Жан пальцами отщелкивает с него зарядку и сует к себе под одеяло. Яркость экрана выставлена минимальная, но глаза все равно застилает влагой — они еще не отошли от экрана ноутбука посреди ночи и слезно просят пощады. Жан недовольно щурится, веки дергаются, позволяя нескольким горячим слезинкам все же просыпаться на подушку, а в голове отдает мигренью даже от такого простого действия. Говорил же Кевин: нужно чаще гулять, хотя бы комнату проветривать. Моро честно вспоминает об этих словах каждое утро, когда почти задыхается от застоявшегося воздуха и духоты в комнате, но плюет на них каждый вечер, когда небо затягивает черной пеленой. Потому что стоит только темноте сбежать из его комнаты в тот огромный мир за пределами четырех стен, подсветить огни улиц и неоновых вывесок, обернуть сияющие ярче самого солнца звезды, как проснувшееся вдохновение (не у одного же Жана сбитый режим) самостоятельно выстраивает слова в предложения, садит Моро за стул, как марионетку, и дергает за ниточки, пока не выжмет его полностью, не съест изнутри. Так, чтобы до пустоты в груди и искр на кончиках пальцев. Ночью всегда спится хуже, а пишется лучше. Проверяя почту, Жан едва сдерживается от того, чтобы швырнуть телефон куда подальше: десятки сообщений с приглашениями на интервью, шоу и подкасты, сотни сообщений от любопытных журналюг, все еще пытающихся вытянуть из него хоть слово. И это за одну-то ночь. Люди, для которых не существует слова «нет». Мерзость. Даже не понимают ведь, о чем просят. Заставить себя подняться в душ — то еще испытание на выносливость. Спина затекла со вчерашнего вечера еще сильнее, чем с позавчерашнего. Про шею даже думать страшно: за компьютером, стоит признаться, Жан сидит не в самой приятной для тела позе. Ох уж этот накопительный эффект, ох уж эта человеческая неидеальность. Ноги ватные и с трудом удерживают вес тела, даже несмотря на то, как Жан похудел за последние годы, но Моро все равно шлепает босыми ступнями до ванной. Благо, квартира действительно небольшая — далеко идти не приходится. Горячий душ — единственный способ сделать кожу Жана, сравнимую только с листом бумаги или чистейшим снегом, хоть немного румянее. Один-ноль в пользу кипятка. Солнцу давно уже пора пересмотреть свою стратегию. Пар клубится до тех пор, пока картинка перед глазами не становится совершенно размытой, как будто Моро смотрит на мир сквозь запотевшие очки. Тело, уставшее и голодное, ослабевает еще больше, и, чтобы совсем не свалиться на пол, Жан прислоняется лбом к плитке, лишь слегка прибавляя холодной воды. Есть что-то приятное в том, чтобы стоять под жгучими струями, как будто щекотящими тело. Не пробуждает, но заземляет. Дышать все тяжелее и тяжелее, в глазах постепенно темнеет, а демоны, те самые, из спальни, крадутся к нему длинными когтистыми пальцами, шурша о занавеску. Как только Жан чувствует их цепкую хватку на своем лице, вмиг прокручивает смеситель, включая холодную воду до упора. От ледяного душа дыхание перехватывает, кажется, будто легкие на долгий миг выходят из строя, а затем остается только холодок, бегающий по позвоночнику из-за сквозняка. — У тебя постоянно ледяные руки, — недовольно шикает его голос где-то в паутине мыслей. — Как гребаный труп. Отвратительно. Жан морщится сильнее, чтобы искры вспыхнули перед глазами, и запускает пальцы в волосы, оттягивая их до боли. Черные прядки, уже порядком отросшие, быстро намокают и сосульками повисают на плечах. В таком состоянии и не скажешь, что на самом деле они довольно кудрявые. В маму ведь пошли, а у нее завитки по воспоминаниям были шикарные. Только вот она, в отличие от Жана, их любила, ухаживала за ними, а Жан только и думает о том, чтобы вновь коротко подстричься — хлопот так однозначно будет меньше: с волос на плечи, а после и на тело, словно наперегонки, стекает слишком много воды, хотя он, выйдя из душа, несколько минут активно сушил их полотенцем. Резинка домашних штанов уже полностью промокла, что уж говорить про полотенце, накинутое на шею. Да и щетина порядком отросла, отчего темные волосы на лице еще больше оттеняют синяки под глазами — следы от боев без правил с самыми сильными демонами. Демоны, демоны, демоны. Они кругом, их следы повсюду, они так плотно засели на теле Моро, что уже пустили корни. Они вьются лианами шрамов на его коже, как вечное напоминание: это никогда не закончится. От разглядываний себя в запотевшем зеркале Жана отвлекает стук в дверь. Сначала стук неуверенный, Моро даже не реагирует: все равно он гостей не ждет, а людям свойственно ошибаться. После — более твердый, но все еще не агрессивный. Совсем непохожий на кого-то из прошлого или Кевина Дэя, барабанящего по двери так, что задержишься на секунду и придется менять полетевшие петли. И хотя по его душу явно больше никто не наведывается, страх под руку с раздражением все равно усаживаются на ссутуленных плечах Моро, как два попугая, безостановочно гаркающих «Беда!», «Беда!». Жану бы очень хотелось их прогнать, но квартирка у него такая маленькая, темная и захламленная, совсем как гнездо. Вот в него всякие странные птицы и слетаются, чтобы медленно клевать мозг плохими идеями. Не хватало еще, чтобы кто-то из журналюг вынюхал его адрес. Он и так из дома не выходит, а если еще кто-то прознает, где он живет, то точно и носа не высунет. — Кто? — спрашивает Жан, оказавшись у двери. Голос такой сиплый, шершавый и острый, подобно наждачке, проехавшейся по горлу, словно Моро молчал уже как минимум вечность. Еще немного, и он бы совсем забыл, как им пользоваться. Все же, его гости все ещё только демоны, а они обычно не ведут светских бесед. — Джереми Нокс, — представляется, по всей видимости, парень по ту сторону двери. Вот кого точно с утра пораньше наждачкой не терли: голос бодрый и счастливый, четкий, но уши все равно улавливают какую-то непривычную мягкость. Журналисты, конечно, и не так могут, но Жан уже на одном только имени начинает чувствовать подвох. — Кевин должен был предупредить тебя, что я приеду. Жан с совершенно пустым лицом оглядывает дверь, как будто на ней должны появиться ответы на все его вопросы, мелькающие в еще не готовой думать голове. Но полотно молчит, парень за ним почему-то тоже, хотя секунду назад говорил таким радостным голосом, словно всю жизнь прожил для этого момента. А у Жана сейчас по распорядку дня завтрак вообще-то, о чем совершенно недвусмысленно намекает урчащий живот, недовольный отсутствием вчерашнего ужина. Раздраженно буркнув себе под нос, Жан неторопливо идет в спальню, в поисках затерявшегося в куче из одеял телефона. Не будет же он открывать дверь незнакомцу, только потому что тот назвал имя человека, о связи Жана с которым не знает только мертвый. Жан ведь потерял смысл своего существования, а не интеллект. И действительно, незнакомец с фамилией Нокс сказал правду: на экране смартфона мелькает пропущенный вызов от Кевина Дэя и несколько непрочитанных сообщений от него же, в некоторых из которых упоминается некий Джереми. Пара нажатий, пара протяжных гудков, а после энергичный голос Дэя раздается в динамике, как будто он только и делал, что ждал звонка. — Доброе утро, несчастный полуночник. Надеюсь, ты не проспал встречу с Джереми. — Ты дал кому-то мой адрес, — утверждает Жан, не скрывая недовольства в голосе. Кевин и так проник в его жизнь, сделав Моро более публичной личностью, чем, возможно, ему бы хотелось, но вот устраивать сходки жизнерадостных фанатов у себя в квартире Жан точно не собирается. — Это Джереми Нокс, твой новый менеджер, — никак не реагируя на возмущенный тон, объясняет Кевин. Жан слышит на фоне озвучку сработавшего светофора и с отвращением морщит нос. Гребаный жаворонок со своей любовью к пробежкам. И так только этот человек смог написать что-то кроме спортивного справочника? — Надеюсь, ты пустил его? Только не говори, что ты прогнал его? Или, еще хуже, прибил у порога? Клянусь Богом, Жан… — «Нет» на все три вопроса, — закатывая глаза, выплевывает Жан и двигается обратно в коридор, чтобы продолжить пилить дверь взглядом, в попытках представить, как именно выглядит парень за ней и с какими задачами он пришел, раз сам Кевин Дэй отправил его сюда. — И мне не нужен менеджер. «Потому что я не собираюсь принимать ни одно приглашение» — Жан решает не произносить, иначе этот разговор никогда не закончится. «И новую книгу я не дописал» — эти слова Моро тоже отгоняет куда-то в сторону. По той же причине. — Ага-а-а, — с львиной долей сарказма тянет Дэй, и Жан задумывается о том, чтобы скинуть звонок в эту же секунду. И без того тошно. — Тогда я лучший экси игрок нового поколения. Закончим со сказками? Твои статистические показатели оставляют желать лучшего, и если ты прямо сейчас не займешься повышением своей медийки, то скоро продажи упадут настолько, что будешь есть траву и жить в парке. А там с зарядками для ноутбука будут проблемы, кстати. — Ненавижу тебя, — останавливая Кевина и его пассивно-агрессивную балладу, отрезает Жан, свободной от телефона рукой открывая дверь. Все равно Джереми слышит их разговор — от двери никакого прока в изоляции звука, а скрежет заржавевшего отворяющегося замка похож на крики горящего в аду смертника — идеальный саундтрек к словам Жана. Жан и сам бы с удовольствием закричал, как горящий в аду смертник. Кевин с их первой встречи после того самого дня ведет себя, как отец, которого у Моро отродясь не было: волнуется за все его взлеты и падения больше, чем за свои, и даже больше, чем сам Жан. Моро прекрасно знает, что его статистические показатели в социальных сетях с каждым днем все хуже и хуже, о чем Кевин не забывает напоминать Жану примерно каждый день. Но чтобы нанять менеджера, Кевину нужно согласие Ваймака — главного в издательстве — а если и сам Дэвид, обычно позволяющий авторам самим решать вопросы продвижения, уже видит в этом необходимость, значит Моро действительно в шаге от принудительного вегетарианства и переезда в парк, что вовсе не входит в привычный распорядок дня Жана. А отклоняться от распорядка Жан не любит от слова совсем. — Я польщен. — Катись в ад. — Уже зовешь к себе? Разберись сначала с первым гостем. Жан морщит нос, пока левый глаз брезгливо дергается. — Ненавижу тебя. — Повторяешься, — ухмыляясь, парирует Кевин, ускоряя шаг. Жан слышит, как учащается дыхание Дэя в трубке и как шумят проезжающие рядом машины. Не думать о том, что Кевин за утро сделал больше шагов, чем Жан за неделю, оказывается тяжко. — Джереми один из лучших в своем деле. Просто доверься мне. Глядя на этого «одного из лучших», замершего на пороге, Жан скидывает трубку, не прощаясь. Вид Джереми и вправду удивляет: такое ощущение, что душ принимал он, а не Моро — Джереми стоит весь красный, с округленными глазами, слишком светлыми для карих, и упрямо смотрит на лицо Жана. Не оглядывается по сторонам, изучая незнакомое место, не расспрашивает Моро, почему он так долго не пускал его, не проходит внутрь — просто стоит в проходе и пялится на Жана, как пятилетка на статую Свободы. Жан мог бы даже предположить, что Джереми злится на него за нерадушный прием или не очень цензурный диалог по телефону, только вот глаза Нокса, сощуренные и как будто виноватые, подсказывают, что это неверный ответ. — С тобой все в порядке? — интересуется Жан, глядя на вытянутое лицо Джереми. Не то, чтобы ему правда интересно, но если этот парень решил умирать, то лучше за дверьми его квартиры. — Да-да, все в порядке. Просто не ожидал, что ты, — показывая пальцем на Жана, но все еще отказываясь смотреть куда-то кроме его глаз, отвечает Джереми. И эта запинка в конце предложения явно не намекает Жану на что-то хорошее. Опуская взгляд ниже, Жан вспоминает, что он все еще, ну, слегка полуголый. Полотенце, висящее на плечах и едва прикрывающее грудную клетку, уже полностью напиталось водой, хотя сами волосы до сих пор болтаются влажными сосульками, а из-за холода от открытой двери короткие волоски на руках вмиг встали дыбом одновременно с появившимися мурашками. Но кто может его в этом обвинить? Привычка одеваться сразу после душа пропала, как только Жан стал жить один: скрываться не от кого, да и ради кого прихорашиваться то? И гостей он не ждал, так что любые возражения Джереми может записать в книгу жалоб, Жан обязательно выкинет ее сразу же, если вообще решит заводить ради одного только отзыва. — Блять, — ругается Моро на французском, в который раз за день проходя в спальню, чтобы вытащить из шкафа хоть какую-то футболку. Жан навернул уже столько кругов по квартире, что почти попал в клуб любителей пробежек имени Кевина Дэя. Обычно Моро изо стола встает раза два за день, чтобы сходить в туалет, а тут какие-то нежеланные телодвижения в комплекте с нежеланными разговорами и нежеланными гостями. Когда Жан высовывается в коридор, желая только выпроводить гостя и лечь спать, чтобы пропустить этот день, как будто его никогда и не было, а затем перейти к следующему, Джереми примирительно поднимает ладони вверх. — Я купил завтрак, — подтверждая свои слова, Нокс трясет крафтовым пакетом, и Жан разрешает ему пройти на кухню, только потому что слишком слаб перед своим несчастным желудком, не получившим ничего кроме кофе за последние сутки. Пока шумит чайник, Жан прислоняется бедрами о столешницу, и смотрит на Джереми, чересчур осторожно усевшегося на стул. В окружении запыленных поверхностей, замусоренного стола и задернутых жалюзи, Джереми выглядит до забавного инородно. Как принц спустившийся в хлев. В этой беленькой маечке и бежевеньком кардиганчике Джереми напоминает младшеклассника, сбежавшего с уроков, а его золотистые волосы, уложенные идеальными локонами, словно он собирался на свидание, а не рабочую встречу — и вовсе кажутся Жану почти ненатуральными, настолько яркими они выглядят в полутьме кухни. То ли в комнате слишком темно, то ли Нокс действительно светится. Других объяснений для той картины, что предстала перед его глазами — Жан не видит. — У тебя тут творческий беспорядок? — немного нервно хихикает Джереми, отодвигая куда-то в сторону пару грязных кружек, кофе на дне которых уже покрылся плесенью и давно зажил своей жизнью. В совокупности с непроветриваемым уже неделями помещением, запах на кухне стоит, как в морге. В целом, вполне передает реальность происходящего. Жан решает на вопрос ничего не отвечать, но Джереми это, кажется, совсем не смущает, так что он все так же почти весело продолжает: — Что сейчас пишешь? — Книгу, — бросает Жан, доставая пару чистых кружек из шкафа и насыпая в них кофе. Джереми смотрит на него несколько секунд, ожидая продолжения, но, осознав, что его не последует, тихо вздыхает, а после говорит уже спокойнее: — Слушай, я понимаю, что ты не в восторге, — бормочет Нокс, крутя между пальцев колечко от упаковки молока, валяющееся на столе. — Но таковы сейчас правила литературного мира. Чтобы хорошо продаваться, нужно раскручивать не только саму книгу, но и ее автора. Люди такое любят. К тому же, это отличный способ быть на слуху, пока новая книга не выйдет. Жан ставит перед Джереми кружку с кофе и тянется к пакету, вынимая оттуда упаковку со свежими сэндвичами. Ветчина и сыр. Драма и безразличие. — Мне передали доступ к твоему личному кабинету, я ознакомился со статистикой, — продолжает Джереми, все так же играясь с этим несчастным колечком. — Сейчас продажи упали уже на семьдесят процентов. Все, кто хотел приобрести книгу, уже это сделали, так что допродажи идут только за счет обсуждения в социальных сетях, — на чем именно строятся эти обсуждения Джереми будто специально не уточняет, и Жан чуть хмыкает, не решая раскручивать эту тему. — Если не начать подогревать интерес к следующей книге заранее, то могут быть проблемы на этапе предзаказа. Люди просто потеряют тебя, как автора, а ты потеряешь в тираже. Жан молча жует сэндвич, глядя на то, как Джереми то сжимает колечко от молока, то пытается просунуть в него палец. Хочется потянуться и отобрать его, чтобы Нокс перестал вошкаться, но Жан решает проявить долю терпения к тому, кто одарил его нормальной едой. — Хэй, ты меня слушаешь? — интересуется Джереми, чуть хмурясь и придвигаясь ближе к столу, чтобы взглянуть на Жана с этим взглядом «Проснись, Моро, ты беднеешь». Выходит почти так же натурально, как у Кевина Дэя. Но на пару процентов ласковее. — Меня не интересуют тиражи, — безразлично отвечает Жан, откусывая новую порцию сэндвича. Дурацкий кунжут на булочке застревает в зубах… И зачем он вообще нужен? Джереми смотрит на Жана прямо, без осуждения, просто обдумывая что-то в своей светящейся голове, а после чуть кивает, мягко улыбаясь. Моро хочется бросить в него куском ветчины, только чтобы стереть это выражение лица, ведь ничего забавного он в этой ситуации не находит. Жану нужны лишь средства, способные покрыть квартиру и базовые расходы, а вот обсуждения, тиражи и популярность — тяготят его так же, как и наличие этого мистера-стакан-на-половину-полон в его квартире. Сидит здесь, сияя, как начищенный пятак, и пахнет чем-то приторно-сладким, будто обмазался сахарной ватой. С таким успехом он Жану всех демонов в квартире распугает. Он всегда говорил Жану, что неприлично разговаривать на незнакомом для других языке в их присутствии. И сейчас Жан почти понял, что это значит: Моро определенно не понимает язык жизнерадостности да улыбочек с утра пораньше, и его это почти раздражает. — Хорошо, — вдруг отвечает Джереми, все еще улыбаясь и вновь запихивая палец в колечко, — а что тебя интересует? Почему ты пишешь книги? Жан почти хочет сказать, что ответ на этот вопрос не уместился бы и в целой трилогии, что это до тошноты личное, чтобы о таком спрашивать, что когда он впервые сел за клавиатуру — у него было только три не сломанных пальца из десяти, а под глазами были настолько заплывшие и отекшие синяки, что, чтобы видеть экран, ему приходилось наклонять голову. Но эти слова слишком горькие, слишком откровенные и царапают горло. Их из него не вытащить и не выдавить, как не пытайся. Поэтому Жан лишь опускает брови, возвращая лицу привычный безразличный вид, и коротко отвечает: — Для себя. И это правда. Почти правда. Ведь когда всё это закончилось, Жан не мог разговаривать, но если бы он не выплеснул все, что накапливалось в груди, сжимая легкие до хриплого кашля, то, вероятно, не прожил бы и дольше пары дней. Это было не ради популярности, это было и остается — ради выживания. Джереми вновь смотрит на него своими большими глазами, как олень, потерявший маму, и Жан видит, как тот хочет было что-то спросить, но останавливает себя, вновь кивая и мягко улыбаясь. Моро опускает взгляд на его руки, потому что смотреть на эти ямочки на щеках — абсолютно возмутительно, и замечает, что палец Джереми действительно застрял в этом чертовом колечке от молока и уже почти побелел. Жан тяжело вздыхает, не в силах более выносить абсурдности происходящего, и доедает сэндвич, надеясь, что Джереми заметит свое положение раньше, чем им придется ехать в травмпункт. — Как успехи с новой книгой? — вдруг меняет тему Джереми, все еще не отрывая глаз от Жана. — Прошло, кажется, почти полгода после публикации первой. Моро лишь хмыкает, пожимая плечами. Дела действительно шли паршиво: отдельные сцены никак не связывались в последовательный сюжет, персонажи все время чем-то смущали Жана, будто они совсем выбивались из истории, что жила в его голове, а ночное вдохновение и демоны на плечах то и дело подстегивали его все перекроить, переписать, зачеркнуть и выкинуть. Он мог часами сидеть над ноутбуком, глядя на белый лист с парой строк на экране и дрожащую палочку курсора, пока пустота звенела в голове, никак не подталкивая к сути. Его первая книга была всплеском. Это были уродливые чувства, обернутые в метафоры, которые он опубликовал исключительно под влиянием Кевина, утверждавшего, что если Жан не будет созидать, то рано или поздно саморазрушится без возможности к восстановлению. Он написал «Прощание» — его первую книгу — всего за месяц. Месяц истерик, панических атак и дрожи на кончиках пальцев, пока он выговаривался таким молчаливым, однобоким образом — записывая каждое слово, каждый удар сердца. Сейчас же Жан пытался прожить, пытался написать что-то, что позволило бы ему найти тот самый мост на другую сторону. Сторону, где нет его, где Жана ничего с ним не связывает. Но как бы он не пытался, мысли словно зациклило: куда бы он не уходил, как бы не старался выдернуть из своей души что-то цельное — все трещало по швам. Сюжетные дыры накладывались друг на друга, образуя беспощадную пропасть, затягивающую его куда-то в глубины этой квартиры, этого гнезда, что он выстроил вокруг себя, как кокон, прекрасно осознавая, что запер себя среди своих же демонов. Будто если Жан уже пишет, то этого достаточно, то это значит, что он все еще живет. Ведь если он еще что-то может дать, то он не совсем пуст, верно? Только вот текст был совершенно мертвым, пустым и безликим. Жан пытался писать о том, чего на самом деле не чувствует, о герое, что смог, хотя сам он не может заставить себя даже поесть лишний раз. А Джереми всё сидит, изучая Жана взглядом даже слишком понимающим, слишком оголяющим. Под ним Моро чувствует себя некомфортно и неказисто. Именно поэтому ему и не нравится медийность, не нравится общаться с теми, кто знает, что он написал. Эти люди, зачастую сами того не подозревая, знают слишком много. А Джереми — явно осознает, он точно изучил его книгу, точно изучил новости, что до сих пор крутят по экранам, сколько бы времени не прошло. Да и он точно знает Кевина, а Кевин знает всё. Сидя сейчас перед Джереми, Жан чувствует себя, будто на божественном суде, где взвешивают всего его грехи, где выворачивают все его неудачи, где его одновременно жалеют и судят. И ничего из этого ему бы не хотелось ощущать этим гребаным утром. В конце концов, Джереми наконец бросает взгляд на свои руки и чуть вздрагивает, заметив, как его бедный палец уже молит о пощаде. Жан пользуется этим секундным замешательством, чтобы набрать побольше воздуха в легкие, а после вытаскивает из шкафчика ножницы и кладет перед Джереми, чтобы он мог разрезать несчастное колечко от молока и не доводить себя до ампутации пальца. — Ладно, — выдыхает Джереми спустя несколько минут. Он сидит, задумчиво глядя на свою ладонь, но все еще улыбается, будто и вовсе не с Жаном разговаривает, будто вокруг не грязь и застоявшаяся посуда, будто он не чувствует эти тени, скачущие по потолку и нависающие над головой. Словно он уже все понял и все решил. Словно все так просто и очевидно. — Это хорошо, когда автор пишет для себя. Я попробую придумать, что мы можем сделать, чтобы дать тебе больше времени на книгу, но не растерять всех фанатов. Я уверен, что есть способ, удовлетворяющий всех. Жан в ответ лишь хмыкает: здесь он ничем помочь не может. Ему хочется лишь поскорее попрощаться с Джереми, закрыться в квартире и сжаться до размеров атома. По сравнению с Джереми, Жан чувствует себя слишком блеклым, слишком уставшим, так, что хочется вновь окружить себя тишиной и темнотой — из нее он не выделяется, но хотя бы сливается с ней, не чувствуя себя настолько паршиво и грязно. Может, пора хотя бы побриться? — Был рад познакомиться лично, — говорит Джереми, поднимаясь, но не убирая эти ямочки с щек. — Удачи с новой книгой, уверен — она будет замечательной. Закрывая за ним дверь, Жан вдруг чувствует странное чувство опустошения. Тени сгущаются, окутывая его бременем новой книги, что теперь стало тяжелее, чем прежде. Точно пора побриться.