hostile environment

      Адель любила свою непростую и достаточно неблагодарную работу. Почему неблагодарную? Потому что в коллективе был один человек, который напрягал не только Шайбакову, но и вообще всех. Этим человеком была Виктория Викторовна. В широких кругах её за глаза называли «мразотой» или «чувырлой». Виктория Викторовна Николаева — начальница отдела, руководившая всеми железной рукой. Адель же была, так сказать, правой рукой самой Чувырлы Викторовны.       Нельзя сказать, что Виктория била Адель, гнобила или делала что-то подобное. Нет. Иногда она даже проявляла понимание, когда случалась важная жизненная ситуация. Но чаще казалось, что начальница суха и бесчувственна, словно внутри у неё не сердце, а глыба льда. Адель остро это чувствовала, ведь сама была человеком добрым, в какой-то мере наивным и открытым. Она являлась душой компании — все сплетни мира в первую очередь рассказывали именно ей, зная:        Шайбакова никому не взболтнет.        Если, конечно, не считать одного человека — Сашу.       Александра Сергеевна Гастелло занимала второе место в списке главных сплетниц отдела. Ничто не проходило мимо её острого глаза и тонкого уха. Именно поэтому они с Адель и сдружились. Девушки были не разлей вода, несмотря на огромную разницу в возрасте. Саша всегда выручала: помогала спасаться от увольнений, подсказывала в отчётах, по-матерински опекала. Виктории Викторовне Александра, конечно, не нравилась, возможно, потому что Саша работала её секретарём и видела начальницу без прикрас. А может, бесило само её существование.       Впрочем, в отделе все ссылались на другое: Николаева просто неспособна на любовь и вообще на какие-либо чувства. Что такое любовь? Вопрос философский, и ответ у каждого свой. Но единственное, что можно было выдавить из Виктории на эту тему, звучало так:       — Я не компетентна в этом вопросе.

***

      Утро в их здании начиналось как обычно. Вечные опоздания Адель, ведь она, как обычно, очень долго покупала кофе, а быть шустрой и активной во всём, кроме работы, невероятно сложно. Гастелло как всегда была на своём месте, сидела в кресле и рассматривала пустой рабочий стол девушки, которая волновала её уже очень давно. Адель всячески пыталась помочь подруге в этом аспекте, но Лера была непроницаемой, прям как Чувырла Викторовна.       — Она у себя? — Первым делом спросила Адель, кинув быстрый взгляд на платиноволосую. Та коротко кивнула, даже не взглянув на кудрявую. — Ждёшь Леру?       — Какая ты догадливая, — усмехнулась Саша, а после кивнула в сторону тёмной двери. — Иди уже. Она как раз тебя ждёт.       — Что ж такое…       Адель тяжело выдохнула, а после вошла в кабинет начальницы, пытаясь даже не дышать и не вдыхать сладковатые духи девушки, которая стояла у стола, прислонившись бедром к краю. Адель сглотнула, а затем подошла поближе. Виктория Викторовна пронзила её своим взглядом зелено-янтарных глаз, густо накрашенных тушью, которая, что удивительно, даже не осыпалась. Только начало дня же.       — Где вас носит? — Спросила прямо блондинка, выдвинув ногу вперёд из-под разреза длинной атласной юбки. Каблук цокнул об пол, и Адель лишь сглотнула, глядя на этот жест.       — Я переводила старушку через дорогу, — усмехнулась Адель, чувствуя, как пот бежит по спине, а волосы предательски прилипают к вискам. — Знаете, сколько тут старушек?       — Предполагаю. Ведь это ваша уже сотая отговорка, — начальница нахмурила брови и свела их к переносице, сделав взгляд едва ли серьёзнее, чем обычно.       — Вы преувеличиваете, Виктория Викторовна.       — А мне кажется, я наоборот преуменьшаю, Шайбакова. — Вика отодвинулась от стола и шагнула ближе к Адель. Та замерла, ощутив наконец парфюм девушки, которая из-за каблуков оказалась чуть выше неё.       — Александра Сергеевна сказала, что вы ждали меня.       — Ждала. Где ваш отчёт? Что за цифры вы написали в последней работе?       — В смысле? — Не поняла Шайбакова. То ли слишком зациклилась на полупрозрачной чёрной блузке начальницы, то ли просто была глуховата от природы.       — Вы перепроверяли?       — Вроде.       — Сдайте отчёт снова. — Виктория прошла мимо своей «правой руки», подошла к кулеру с водой и взяла кружку с верхней полки.       — Что?       — Сдайте отчёт заново, — повторила жёстче Николаева, легко повернувшись на тонких шпильках. — Я что, невнятно говорю?       — Очень внятно, Виктория Викторовна, — Адель улыбнулась, а после отпила свой кофе из стаканчика. — Но позвольте спросить: что именно не так?       — Точно глухая. — Виктория Викторовна демонстративно отвернулась к кулеру, давая понять, что разговор окончен, а объяснения придётся добывать самой.

***

      Виктория Викторовна была не только злобной сукой, но ещё и очень принципиальной. До неё начальницей была Ольга Иосифовна — хороший руководитель, самый наилучший, пока не пришло время под названием «пенсия». А на такую важную должность никто не подходил. Нужен был кто-то ответственный, хладнокровный, расчётливый, на кого можно положиться. Но явно не учитывали тот факт, что новый начальник должен ладить с коллективом.        Виктория Викторовна, может, и была хорошим управленцем — никто из верхов ещё не жаловался на такую ненадёжную, да и, собственно говоря, хрупкую контору, но как человек она была плохой.        Твёрдой, эгоистичной и сухой. Никакой. Не то что Адель.       — Что ей, собственно говоря, не нравится? — Тихо бубнила себе под нос Шайбакова, рассматривая свой отчёт, который так любезно вернула начальница. Саша вертелась рядом с кружкой чая, попивала и смотрела в сторону, слушая недовольство подруги.       — Слышала, что Гриша крутит роман сразу с двумя? — Вдруг сказала голубоглазая как бы невзначай. Это было базой: вбрасывать сплетни, которые услышала недавно.       — Случаем, он не хочет закрутить с нашей Чувырлой? — Хмыкнула Адель, отрываясь от бумажек.       Давно ходили слухи, что Виктория Викторовна отказывается от отношений. Причём от всех: от мужчин, от женщин. Даже не узнать, кто её больше всего интересует после, конечно же, работы. Кольца обручального никогда не замечалось, а уходит она поздней ночью, когда здание уже пустует, так что никто даже не знает: едет она одна домой или её кто-то подвозит. Собственно говоря, все пытались узнать, что же не так с Николаевой, но не вышло, а потом все и забили. Но, ради забавы стоит признать: Виктория Викторовна была реально симпатичной для своего статуса начальницы.        Обычно кого представляют на эту роль?        Во-первых, это обычно мужчина, а тут особь женского рода. Во-вторых, глухая старушка, вдобавок слепая, сопливая и в принципе вредная. Но Виктория Викторовна ломала все стереотипы, кроме одного: начальницы — стервы. Николаева была юна, младше даже Александры. У неё шелковистые светлые волосы до груди, красивые янтарные глаза, которые она украшает аккуратными стрелками, длинные ресницы, делающие взгляд кукольным, пухлые губы, которые она обычно красит в нейтральные цвета, чтобы не выделялись, аккуратные длинные женственные пальцы с ногтями средней длины, покрашенными в чёрный. А про одежду… Её обычно хотелось сорвать. Как минимум Адель давала сто процентов, что у Виктории Викторовны отличное стройное тело с мягкой кожей, как у младенца. Коротко нельзя было сказать, что Чувырла в добавок была и кикиморой, наоборот, очень красивой. Но характер, опять же, всё портил.       — Я вообще думаю, что её никто не интересует, — Саша пожала плечами, заметив русую головушку около привычного столика. Её глаза загорелись, а язык невольно облизал губы.       — Ты чего?       — Лера наконец пошла курить. — Саша поставила кружку с характерным грохотом на стол и полетела к лестнице, забыв о подруге. — Я скоро!       — Удачи, — бросила Адель, решив, что ничего не хочет исправлять и сдаст отчёт как есть. Всё равно начальница ничего не заметит. Даже не увидит подвоха. Адель была на сто процентов уверена: та просто к ней придирается.

***

      Офисная курилка на третьем этаже — место встречи местных сплетниц, философов и тех, кто просто хочет перевести дух. О ней знает Виктория Викторовна, когда датчики дыма сработали впервые, она самолично их вырвала. А иногда даже сама пользуется этой комнатой. Саша прибежала туда так, будто за ней бежала стая зомби. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, а в голове пульсировала одна-единственная мысль:       Только бы не ушла. Только бы не ушла. Только бы…       Лера стояла у раскрытого окна, опершись локтями на подоконник. Сигарета тлела в длинных пальцах с облупившимся маникюром. Усачёва не обернулась на шумя, она всегда знала, кто идёт. Или делала вид, что не замечает.       — Привет, — выдохнула Саша, вставая рядом. Слишком близко. Лера чуть качнулась в сторону, но не отодвинулась. Уже прогресс.       — Привет, — сухо ответила та, стряхивая пепел в жестяную банку из-под огурцов. Её голос всегда звучал так, будто она только что проснулась или только что передумала умирать со скуки. Саша обожала этот голос и одновременно ненавидела себя за это.       — Ты сегодня рано, — ляпнула Саша первое, что пришло в голову, и тут же мысленно выпорола себя. Какая разница, рано или поздно? Лера Усачёва появлялась и исчезала, когда хотела.        — Отчёт сдала, — Лера наконец повернула голову. Чёрные глаза холодные, с искрой где-то глубоко прошлись по лицу Саши. Остановились на губах. На секунду. Или Саше показалось. — Ты чего запыхалась? Бежала, что ли?       — Не-а, — соврала Саша, хотя грудь всё ещё ходила ходуном. — Просто… кофе горячий выпила.       — Врёшь ведь, Гастелло.       — Не вру, Усачёва.       Они замерли. Между ними повисла привычная, почти физически ощущаемая тишина, та самая, когда хочется сказать всё, а получается молчать. Саша украдкой рассматривала профиль Леры: острый подбородок, длинный нос, близко посаженные глаза, пухлые губы. Усачёва была красивой той сложной, неухоженной красотой, которую не прячут под тональным кремом и укладками. И Саша была безнадёжно, глупо, по-детски влюблена.       — Адель говорила, ты новую любовь себе присматриваешь, — Лера вдруг усмехнулась, разрушая тишину. В голосе промелькнуло что-то острое, почти ревнивое. — Как там её? Света из бухгалтерии?       Саша поперхнулась воздухом.       — Это Адель врёт, — выдавила она, чувствуя, как щёки заливает предательским румянцем. — Света замужем.       — Тебя это когда-нибудь останавливало?       Лера посмотрела прямо. В упор. Без улыбки. Саша забыла, как дышать.       — Ты чего, Лер? — Спросила она тихо, почти шёпотом.       Усачёва ничего не ответила. Затянулась, выпустила дым в сторону открытого окна, а потом резко, будто приняла какое-то решение, сунула бычок в банку и развернулась к выходу.       — Пока, Гастелло. Работа не ждёт.       — Лера! — Окликнула Саша, но та уже скрылась за дверью, оставив после себя запах ментоловых сигарет и чужой, недосказанной тоски.       Саша осталась стоять у окна, обхватив себя руками. Кончики пальцев всё ещё дрожали. Внизу, на парковке, кто-то сигналил. Наверху, в кабинете, Виктория Викторовна, вероятно, уже искала, к кому придраться. А здесь, в затхлой курилке с вырванными датчиками, разбивали чьё-то сердце: не громко, не пафосно, а так, будто гасили окурок о край жестяной банки.       — Дура ты, Гастелло, — прошептала она себе под нос. — Полная дура.

***

      Виктория Николаева не любила утро. Не любила этот тусклый, ещё не набравший силу свет, который только подчёркивал мешки под глазами и бледность, оставшуюся после бессонной ночи, проведённой с отчётами.       Она слегка выругалась себе под нос: тихо, почти беззвучно, одними губами, когда в дверь постучали. Вика даже не успела открыть рта, чтобы произнести своё вечное «войдите», как дверь с грохотом распахнулась, ударившись ручкой о стену. На пороге уже стояла она — правая рука, которая умудрялась доводить Викторию до белого каления каждое утро.       — Виктория Викторовна, — пропела темноволосая и с глухим шлепком поставила пухлую пачку документов прямо на стол. Прямо на листы, которые Виктория кропотливо перепроверяла уже третий час, сверяя каждую цифру с прошлогодними отчётами. Кофе в чашке на подстаканнике жалобно плеснулся, и несколько тёмных капель упали на бумагу, расплываясь некрасивыми кляксами.       — Что это? — Спросила Николаева раздражённо, даже не пытаясь скрыть металлические нотки в голосе. Она откинулась на спинку кресла, сложив руки на груди. Её янтарные глаза, которые в минуты гнева начинали отливать тёмным золотом, впились в лицо вошедшей.       — Отчёты, — ответила та с лёгким недоумением, будто Николаева спросила что-то абсолютно нелепое.       — Почему ты входишь без разрешения? — Виктория подалась вперёд, опираясь локтями о стол. Она чувствовала, как начинает закипать. Каждое утро одно и то же: эта девчонка ведёт себя так, будто они ровесницы или лучшие подруги. — Вы хоть представляете, сколько раз я говорила: сначала стучишь, ждёшь ответа, потом заходишь?       Адель лишь пожала плечами, даже не глядя в сторону начальницы. Её взгляд был устремлён в окно, туда, где солнце уже поднялось выше и начало золотить подоконник. Она стояла в профиль, и Виктория невольно задержала взгляд на ней дольше, чем следовало.       Солнце мягко касалось тёмных локонов Адель, и те на свету начинали отливать глубоким бордовым оттенком, будто вишнёвый ликёр на просвет. Карие глаза, обычно спокойные и чуть насмешливые, сейчас, подсвеченные утром, казались жидким мёдом с вкраплениями ореха. Тонкая серебряная цепочка с крошечными бисерами на шее и пара браслетов на запястьях, выглядывающих из-под закатанных рукавов белой рубашки, поблёскивали и переливались при каждом движении. Казалось бы, младшая, а уже такая надоедливая, что хочется то ли выставить её за дверь, то ли… Виктория оборвала себя на полуслове.       — Захотела — вошла, — пожала плечами Адель, наконец оторвавшись от созерцания солнечных лучей. Она обогнула стол, прошла за спину Виктории, и та почувствовала лёгкий, едва уловимый запах: древесный одеколон с нотками цитрусов. Адель распахнула окно пошире, и в кабинет ворвался прохладный утренний воздух с запахом мокрого асфальта и осенних листьев. — Душно у вас, Виктория Викторовна.       — Радуйтесь, что у вас нет кандидатуры, — рявкнула Николаева, чувствуя, как её пробирает озноб от сквозняка. Она резким движением отодвинула стопку только что принесённых бумаг в сторону, те жалобно зашуршали, съезжая на край стола.       — Иначе бы вы меня уже уволили? — Спросила Адель с такой притворной жалостью в голосе, что у Виктории свело скулы. Девушка медленно обернулась, заглядывая начальнице в лицо. Она склонила голову набок, и тёмные кудри упали на плечо, обрамляя круглое лицо. В её карих глазах горела та самая искра: дерзкая, живая, непогасимая. Искра, которая бесила Викторию больше всего, потому что напоминала ей о том, какой она была сама лет пять назад.       — Конечно, Адель. В ту же секунду, — Виктория медленно повернулась на стуле, и их лица оказались друг напротив друга на расстоянии вытянутой руки. Она специально не отводила взгляд, пусть видит, что её не пронять. — Собрала бы ваши вещички, написала докладную, и до свидания.       — Вы жестокая, однако, — Адель не отвела глаз. Наоборот, она улыбнулась той самой улыбкой, от которой у Виктории внутри всё переворачивалось. Не от страха. От чего-то другого, чему она отказывалась давать имя. Затем девушка отвернулась к огромному зеркалу в полный рост, которое висело на противоположной стене. Виктория когда-то повесила его, чтобы проверять свой внешний вид перед важными встречами, но сейчас зеркало отражало совсем другую картину.       Адель покрутилась перед зеркалом, поправляя рукава рубашки, закатанные до локтя. Потом взялась за галстук: узкий, чёрный, немного небрежно завязанный, и начала перевязывать. Она двигалась плавно, почти танцевально, и Николаева поймала себя на мысли, что не может оторвать взгляд. Как заворожённая. Смотрела на то, как солнечный свет играет на ключицах Адель, как напрягаются мышцы предплечий, когда та поправляет манжеты. Как кончик языка показывается из уголка губ от усердия, когда галстук никак не хочет ложиться ровно.       Виктория смотрела на Адель. Смотрела, как та стоит вся такая собранная, но одновременно расслабленная. Джинсы сидят идеально, ботинки на толстой подошве добавляют пару сантиметров к росту. Красивая до безумия. Виктория прекрасно это осознавала. Может быть, ей даже льстило такое откровенное внимание Адель к её персоне: эти постоянные заглядывания в глаза, случайные прикосновения, когда «правая рука» протягивала бумаги, этот кофе, который она всегда приносила именно таким крепким, с двумя ложками сахара и щепоткой корицы, как Виктория любила. Но повторять печальный опыт прошлых отношений не хотелось.       Тот год, когда её сердце разбили так, что осколки до сих пор не собрались. Когда человек, которому она доверяла больше жизни, однажды просто собрал вещи и ушёл, даже не закрыв за собой дверь. Нет. Хватит. Хотелось просто утонуть в работе, забыться в бесконечных цифрах и таблицах, в этой предсказуемой рутине, где ничего не болит. И возможно, даже никогда больше не погружаться в это липкое, опасное чувство, которое начиналось с безобидных взглядов. Зачем? Зачем тратить столько времени на всё это, если финал всегда один: ты сидишь в пустой квартире с чашкой остывшего кофе и понимаешь, что тебя снова обманули?       — Виктория Викторовна, — голос Адель вырвал её из тяжёлых мыслей. Девушка уже закончила возиться с галстуком и теперь стояла, уперев одну руку в глубокий карман чёрных джинсов, а другую в бок. На губах играла знакомая усмешка. — Вы можете не так открыто пялиться?       Вика моргнула, резко возвращаясь в реальность. Она убрала выбившуюся прядь золотых волос за ухо и почувствовала, как к лицу прилила кровь. Надеясь, что это незаметно.       — Не воображайте, — отрезала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У вас всё?       — Вроде бы да, — Адель сделала шаг назад, но не к двери, а к окну, и облокотилась на подоконник, сложив руки на груди. — А что, есть ещё поручения?       — Принеси мне кофе. И без сахара сегодня.       — Без сахара? — Адель приподняла одну бровь, и это выглядело одновременно насмешливо и игриво. — Вы же никогда без сахара не пьёте. Виктория Викторовна, вы проверяете меня?       — Просто принеси кофе, Адель. — Виктория устало потёрла переносицу. Голова начала болеть. То ли от сквозняка, то ли от присутствия этой девушки.       — Сию минуту, — коллега оттолкнулась от подоконника и быстрым, почти кошачьим шагом направилась к двери. На пороге она обернулась. На секунду их взгляды встретились, и Адель сказала тише, почти шёпотом: — Я скоро вернусь, не скучайте!       И вышла, аккуратно притворив за собой дверь. Впервые без стука, без грохота. Просто тихо закрыла.       Николаева лишь усмехнулась, покачав головой. А потом снова склонилась над отчётами, но пальцы не могли найти покоя: нервно теребили край стола, а взгляд то и дело возвращался к двери, за которой скрылась Адель.

***

      — Что я и говорила, она просто вредная сука, — сделала вывод Романюк, когда Адель к ней пришла пожаловаться на любимую начальницу, которая в итоге приняла все отчёты, которые Адель даже не исправляла.       — Ну к тебе же она нормально относится? — Спросила Адель, опираясь локтями в стол, повернувшись спиной к девушке, которая посмеялась.       — Ко мне? Мне кажется она наоборот меня не переваривает уже второй год, — усмехнулась Анастасия, откладывая клавиатуру на ножку компьютера, — она мне один раз сказала, что я некомпетентный работник, которому нельзя доверить новичков. Хотя Ольга Иосифовна всегда хвалила меня.       — Жестко, — поморщилась Адель.       — Вот именно. А ты её ещё жалеешь.       — Я не жалею. Просто… — Адель замялась, глядя, как Саша машет ей из окна наверху. Помахала в ответ. — Просто она тоже человек. Наверное.       — Даже не пытайся её оправдать, — сказала Настя, встав, накидывая пальто на плечи, — она просто не переваривает людей. Пора уже понять.       Звонок на выход прозвучал как спасательный круг. Бухгалтерия ожила, зашумела, потянулась к вешалкам. Адель оттолкнулась от стола, оказавшись напротив Насти.       — Что же до завтра.       — До завтра, — Настя мягко обняла её, и Адель ответила тем же, чувствуя, как в груди разливается тепло.

***

      День начался с того, что Адель опоздала на пятнадцать минут, потому что кофейня на первом этаже вдруг решила, что приготовить латте — это квест на выживание. Она влетела в открытое пространство, на ходу стягивая куртку, и сразу наткнулась на взгляд Саши, тот самый, который означал:        Твоя начальница тебя уже искала.       — Доброе утро, — пропела Адель, проходя мимо стола подруги и делая вид, что не замечает её скептической улыбки.       — Оно станет добрым, если ты заглянешь в кабинет начальницы, — тихо сказала Гастелло, не отрываясь от монитора. — Она сказала, что срочно.       Адель закатила глаза, сделала большой глоток кофе обжигающе горячего, чёрт бы побрал этих бариста, и поплелась к кабинету начальницы. По дороге она успела придумать пятьдесят семь причин, почему её снова вызовут: от неправильно оформленной накладной до того, что она вчера случайно лайкнула пост Виктории в Инстаграме, лайкнула, да, будучи подшофе, но пост был нейтральный про выставку, ничего личного.       — Войдите! — Раздалось изнутри раньше, чем Адель постучала. Будто её ждали. Будто услышали шаги за три метра до двери.       Адель вошла и замерла.       Виктория Викторовна стояла на коленях перед принтером. Собственной персоной. Красивая, статная, в идеально отглаженных брюках и белой блузке, она сейчас напоминала что-то явно неприличное, но осматривать от этого было ещё приятнее. В руке у неё был какой-то шнур, на лице выражение искренней, почти детской злости.       — А, Шайбакова, — сказала она, не оборачиваясь. — Вы разбираетесь в этой технике?       — В какой именно? — Осторожно спросила Адель, делая шаг вперёд.       — В этой. — Вика ткнула шнуром в принтер так, что тот жалобно пискнул. — Он отказался печатать. Я нажала «Печать», он сказал «Нет бумаги». Я положила бумагу. Он сказал «Нет бумаги». Я перезагрузила его. Он сказал…       — «Нет бумаги»? — Предположила Адель, ставя латте на верхнюю полку.       — «Ошибка принтера. Обратитесь к администратору», — процитировала Виктория ледяным тоном, от которого у принтера, казалось, подкосились ножки. — Я и есть администратор. В этом кабинете, по крайней мере.       Адель с трудом сдержала улыбку. Потому что Виктория Викторовна Николаева — гроза всего отдела, бухгалтерии и смежных секторов, сейчас сидела на полу в позе собаки и воевала с офисной техникой.       — Может быть, он зажевал бумагу? — Предложила Адель, подходя ближе и присаживаясь на корточки рядом с начальницей. Запах духов сладковатых, чуть приторных ударил в нос, и Адель на секунду отвлеклась. — Давайте посмотрим.       — Я уже смотрела, — буркнула Вика, но чуть подвинулась, освобождая место у задней крышки принтера. — Там ничего нет.       Адель заглянула внутрь. Темно. Она сунула руку по локоть в недра устройства, нащупывая замятый лист. Палец за что-то зацепился.       — Есть, — сказала она, осторожно вытягивая смятый, чуть влажный от тонера лист бумаги. — Вот он.       Она вытащила лист с победным видом и повернулась к начальнице. Их лица оказались слишком близко. Виктория смотрела на бумагу, потом на Адель, потом снова на бумагу, и в зелено-янтарных глазах мелькнуло что-то, похожее на… смущение?       — Я могла бы справиться сама, — сказала она, принимая лист. — Просто…       — Просто у принтера сложный характер? — Поддела Адель, всё ещё сидя на корточках. — Как у некоторых начальников?       Вика бросила на неё быстрый взгляд: не злой, а скорее оценивающий. И уголок её губ дёрнулся. Совсем чуть-чуть. На долю секунды.       — Вы на что намекаете, Шайбакова?       — Ни на что, Виктория Викторовна, — Адель поднялась, отряхивая колени. — Просто констатирую факт. Принтер не печатает, вы с ним ругаетесь, а надо было просто залезть внутрь и…       — И что?       — И вытащить. — Адель вдруг запнулась, поняв, как это звучит. — Бумагу. Вытащить бумагу.       Повисла пауза. Вика медленно поднялась, поправила блузку и посмотрела на Адель так, что той стало жарко. Не от кофе.       — Спасибо за помощь, — сказала начальница официальным тоном, и в этом «спасибо» было ровно столько же тепла, сколько в инструкции к стиральной машине. — Вы свободны.       — А отчёт? — Напомнила Адель. — Вызывали-то вы меня, наверное, не из-за принтера?       — Отчёт? — Переспросила Виктория и моргнула. Так, будто забыла. Будто действительно вызвала Адель ради принтера. Будто принтер был просто поводом.       — Ага, отчёт, — кивнула Адель, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое и глупое. — За прошлую неделю. Тот, который вы вернули с пометкой «переделать».       — Ах да, — Виктория быстро прошла к столу, взяла папку и протянула Адель. — Всё в порядке. Я ошиблась. Принимается.       — Что? — Адель не поверила своим ушам. — Принимается?       — Вы глухая, Шайбакова? — В голосе Вики не было злости, только усталая ирония. — Я сказала принимается. Можете идти работать дальше.       — Но вы же сказали…       — Сегодня я говорю другое. — Николаева села за стол, сложила руки перед собой и посмотрела на Адель с видом человека, который только что выиграл спор сам с собой. — У вас есть ко мне ещё вопросы?       Адель открыла рот. Закрыла. Улыбнулась шире, чем следовало.       — Нет, Виктория Викторовна. Вопросов нет.       Она развернулась, взяла кофе с полки, и пошла к выходу, но на пороге не удержалась:       — Кстати, если принтер сломается снова, я в соседнем кабинете. Не надо будет звать администратора.       — Шайбакова, — окликнула её Виктория, когда Адель уже взялась за ручку двери.       — Да?       — У вас тонер на щеке.       Адель машинально провела рукой по щеке и пальцы окрасились в чёрный. Сердце ухнуло куда-то в пятки, но почему-то стало смешно. Очень смешно.       — Зато принтер работает, — сказала она, не оборачиваясь, и вышла.       В коридоре она прислонилась спиной к стене и выдохнула. Саша уже бежала к ней с влажными салфетками и горящими глазами.       — Рассказывай, — потребовала Гастелло, протягивая салфетку. — Что ты с ней делала целых двадцать минут?       — Помогала, — честно ответила Адель, вытирая лицо. — И, кажется, ей это понравилось.       Саша присвистнула.       — Ты её поцеловала?       — Нет! — Слишком быстро ответила Адель, чувствуя, как краснеют кончики ушей. — Я просто… помогала с принтером. Это ведь моя работа.       — Ага, — хмыкнула Саша. — И тонер на лице тоже рабочий момент?       Адель швырнула в неё скомканной салфеткой, но попала в проходившую мимо Леру, которая даже глазом не моргнула, только бросила на Сашу короткий взгляд, от которого та моментально заткнулась. И пошла дальше, не оборачиваясь.       А посмотрев ей в след, улыбнувшись, сказала:       — Иди уже.

***

      Курилка на третьем этаже была самым любимым местом у всех рабочих. Ведь покурить легче было в здании, чем на улице, ведь это долго, муторно, да и не практично. Окно здесь всегда было приоткрыто даже в мороз, пластиковое кресло с оторванным подлокотником стояло в углу, а пепельница из жестяной банки менялась раз в полгода, когда уже невозможно было смотреть на гору окурков.       Сегодня здесь собралось всё «высшее общество» отдела: Саша пришла первой, забравшись на подоконник с ногами и кружкой чая, который давно остыл; Лера стояла у окна, выпуская дым в форточку и делая вид, что не замечает, как Саша на неё смотрит; Настя сидела в кресле, поджав под себя одну ногу и листая телефон; Адель приплелась последней, расталкивая всех локтями и вставая в центр.       — Ну и денёк, — сказала Шайбакова, выдыхая и растирая щёку, которую уже начала сводить от навязчивых мыслей. — Я с утра уже принтер чинила, отчёт принимала и успела поругаться с секретаршей из соседнего отдела из-за бумаги.       — Ты поругалась? — Удивилась Саша, отрываясь от созерцания Леры. — Ты же не умеешь ругаться. Ты даже голоса повысить не можешь без того, чтобы не покраснеть.       — Могу, — обиделась Адель. — Просто не хочу. А она нахамила. Я только спросила, где бланки, а она мне: «сама ищи, не маленькая уже».       — Кто это? — Лениво поинтересовалась Настя, даже не поднимая головы от телефона. — Та, с чёрными стрелками до ушей и вечной миной «я королева мира»?       — Она самая.       — О, эту я знаю, — усмехнулась Романюк. — Она на всех так смотрит, будто мы у неё в кабинете мусор убираем. Ей бы к нашей Чувырле в подчинение, они бы спелись.       Лера на этих словах чуть повернула голову. Не к Насте, а к Саше. Быстрый, колючий взгляд, значение которого уловила только Гастелло. Адель заметила этот обмен и улыбнулась про себя.       — Кстати о Чувырле, — оживилась Саша, оставляя кружку и подаваясь вперёд. — Адель, ты так и не рассказала, как вы там с ней в кабинете вдвоём полчаса сидели. И не говори мне, что вы только отчёт обсуждали. На тебе тонер был на лице.       — На лице? — Настя наконец подняла глаза. — Шайбакова, ты была с головой в принтере?       — Я ему бумагу из недр вытаскивала, — виновато сказала Адель, чувствуя, как к щекам приливает жар. — А она… ну она просто стояла рядом.       — Стояла и смотрела, как ты копаешься в технике? — Уточнила Лера, и в её обычно безразличном голосе проскользнуло что-то, похожее на любопытство. — Странно. Обычно она таких глупых поручений никому не даёт. Сама всё делает.       — Может, ей просто захотелось компании? — Предположила Адель, но сама не поверила в свои слова.       — Виктория Викторовна? — Саша поперхнулась чаем. — Компании? Она скорее с принтером подружится, чем с живым человеком.       — А ты с ней работаешь каждый день, — вдруг сказала Лера, глядя прямо на Адель. Глаза черные, холодные, но в глубине какая-то искра. — Ты её лучше всех знаешь. Или… — она сделала паузу, затягиваясь, — только думаешь, что знаешь?       Повисла тишина. Даже Настя отложила телефон.       Адель почувствовала, как все три взгляда впились в неё. Сашин — любопытный и чуть насмешливый, Настин — настороженный, Лерин — непроницаемый.       — Я её не знаю, — осторожно сказала Адель. — Я просто работаю с ней. Она даёт задания, я выполняю. Иногда ругает. Иногда хвалит. Как все начальники.       — Как все? — Переспросила Лера. — Ты сама в это веришь?       Адель промолчала. Потому что не верила. Потому что каждое утро, когда она заходила в кабинет к Виктории Викторовне и вдыхала сладковатый запах духов, у неё внутри всё переворачивалось. Потому что она ловила себя на том, что специально приходит пораньше, чтобы увидеть, как начальница поправляет воротничок перед зеркалом в холле. Потому что, когда Виктория сказала «принимается», Адель чуть не поцеловала её от радости, а потом испугалась этой мысли.       — Не верю, — наконец сказала она тихо, — но я не знаю, что с этим делать.       Саша переглянулась с Настей. Та лишь пожала плечами. А вот Лера… Лера посмотрела на Адель долгим, тяжёлым взглядом, а потом усмехнулась, наверное первый раз за сегодня. Усмешка вышла кривой, почти сочувственной.       — Держись, Шайбакова, — сказала она, стряхивая пепел в банку. —  Если наша Чувырла Викторовна станет человечнее, то я тебе сотку дам. Или ты просто окажешься дурой. Время покажет.       — Спасибо, Лер, — вздохнула Адель. — Согрела.       — Обращайся, — буркнула та и снова отвернулась к окну.       Саша спрыгнула с подоконника, подошла к Адель и обняла её за плечи, прижимаясь щекой к её плечу.       — Мы все дуры, — сказала она тихо, чтобы слышали только свои. — Лера права. Время покажет. А пока пойдём работать, а то Чувырла нас искать придёт и тогда точно всем достанется.       Адель кивнула. Настя поднялась, потянулась и пошла к выходу.       — До вечера, девчонки.       — Ага, — ответили хором.       Лера выкинула окурок, последней глянула на Сашу, тем самым взглядом, от которого у Гастелло каждый раз подкашивались колени, и вышла, не прощаясь. Саша проводила её глазами и тяжело вздохнула.       — Твоя очередь, — сказала Адель, поддевая подругу локтём. — Время покажет кто дура.       — Заткнись, — буркнула Саша, но беззлобно.       Они вышли из курилки вдвоём: Адель, Саша, а впереди ещё целый рабочий день. Отчёты, принтеры, начальница, взгляды, от которых хочется сквозь землю провалиться или наоборот взлететь.       И неизвестность, которая хуже любого выговора.

***

      День уже клонился к обеду, когда Адель наконец вырвалась из курилки в сотый раз и поплелась обратно в отдел. Кофе в стаканчике давно остыл, но она всё равно пила его мелкими глотками: горького, едва горячим, какого-то успокаивающего. В голове всё ещё роились слова Леры.       Она завернула за угол и врезалась в твёрдое, тёплое и очень знакомое по запаху.       Кофе выплеснулся из стаканчика прямо на белую блузку Виктории Викторовны. Тёмная жидкость расползлась по тонкой ткани быстрее, чем Адель успела охнуть и сделать шаг назад. Пятно росло на глазах: от груди вниз, заливая всё на своём пути.       — О господи, — выдохнула Адель, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Виктория Викторовна… я… боже, простите…       Виктория замерла. Посмотрела на свою блузку. Потом на Адель. В зелено-янтарных глазах читалась целая гамма эмоций: от шока до ледяного бешенства, но ни одна не успела закрепиться только усталое раздражение на самом дне.       — Шайбакова, — сказала она ледяным тоном, — вы когда-нибудь смотрите по сторонам?       — Я… простите… я не специально… — Адель лихорадочно оглядывалась по сторонам, будто искала спасения. Салфетки, тряпку, машину времени что угодно. — У вас есть… может быть… сменка? Запасная блузка?       — Это не первая моя рабочая неделя, Шайбакова, — отрезала Вика и, развернувшись на каблуках, быстро пошла к своему кабинету. — Идите за мной. И прекратите дрожать, это не увольнение.       Адель послушно поплелась следом, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а ладони, только что державшие стаканчик, горят огнём. Она сделала это. Она облила на начальницу кофе. Свою начальницу. Ту, перед которой боялась дышать лишний раз.       В кабинете Вика закрыла дверь и сразу же принялась расстёгивать пуговицы на блузке. Мокрой, прилипшей к телу, почти прозрачной.       — Отвернитесь, Шайбакова, — бросила она не оборачиваясь.       Адель послушно отвернулась. Но не потому, что хотела быть послушной. Потому что если бы она не отвела взгляд, то точно бы увидела то, что видеть ей было категорически нельзя. А именно, как тонкая ткань блузки отклеивается от тела, обнажая сначала плечи, потом спину, потом… А потом может увидела и докладную, также и увольнение.       Позади раздался звук. Шорох ткани. Лёгкий выдох.       — Чёрт, — тихо сказала Виктория.       Адель стояла, вцепившись пальцами в собственную рубашку на груди, и чувствовала, что сейчас упадёт в обморок. Потому что в зеркале шкафа, стоящего напротив, того самого, в котором она могла видеть только край окна и часть стола отражался силуэт. Женский. В чёрном кружевном бюстгальтере.       Она не хотела смотреть. Но она посмотрела.       Виктория Викторовна была… Адель не знала, какое слово подобрать. Идеальной. Стройной, с тонкой талией и острыми ключицами, с кожей белой как фарфор и бельём, которое стоило больше, чем вся одежда Адель вместе взятая. Чёрное кружево неприлично красиво облегало грудь, подчёркивая каждый изгиб. И Адель поняла, что краснеет. Краснеет так сильно, что даже уши горят.       Она резко повернулась. Слишком резко.       — Я… принести что-то? — Спросила она, глядя в стену. Голос охрип. — Салфетки? Воду? Другую рубашку?       — Что с вами, Шайбакова? Вы вся красная.       — Я не… — начала оправдываться Адель, но поняла, что врать бесполезно. — Простите.       — Жарко стало? — Вика прошла к вешалке, снимая с неё запасную блузку серую, строгую, не такую красивую, как та, что была запачкана.        Адель сжала зубы, чувствуя, как внутри поднимается волна не то стыда, не то злости. На себя. На свою реакцию. На то, что она не может стоять здесь спокойно, когда за спиной раздевается женщина, о которой она думает по ночам. Очень редко, и конечно же не так, как подумали бы другие.       Виктория возилась за её спиной. Шуршала тканью, поправляла лямки, застёгивала пуговицы. Вдруг она остановилась.       — Шайбакова, — позвала она.       — Да?       — Посмотрите на свою рубашку.       Адель опустила голову. Точно. На груди темнело большое пятно, рукав был испачкан, а воротник, и вовсе походил на карту местности с реками и озёрами.       — Ну вот, — вздохнула она.       — Снимайте, — коротко сказала начальница.       — Что?       — Снимайте рубашку, Шайбакова. Я отнесу постирать.        Адель замялась. Под рубашкой была только тонкая белая футболка, без рисунка, слегка обтягивающая, с вырезом, открывающим ключицы. В ней она обычно ходила дома, а не в кабинет к начальнице. Но выбора не было.       Она медленно расстегнула пуговицы и стянула рубашку через голову, оставшись в одной футболке. Прохладный воздух коснулся предплечий, и Адель невольно поёжилась или от холода, или от того, как внимательно смотрела на неё сейчас Виктории Викторовны.       — Вы такая красная, — заметила начальница, взяв рубашку. — Как будто не в футболке остались, а в чём-то более откровенном.       Адель стояла и пыталась вообще никак не смотреть на начальницу. Не получалось. Зелено-янтарные глаза смотрели пристально, с каким-то новым, незнакомым выражением. Не холодным. Не оценивающим. Скорее… заинтересованным.       — Я… спасибо, — выдавила Адель, скрестив татуированные руки на груди.       — Футболка конечно не рабочий стиль, — заметила Вика, поправляя рукав на Адель, и пальцы её задержались на секунду дольше, чем нужно. — Но сойдёт на один день.       Адель подняла глаза. Их разделяло меньше вытянутой руки. Адель видела как подрагивают ресницы Виктории, как губы накрашены аккуратно.       — Мне очень жаль, — тихо сказала она. — Про блузку. Я… я не хотела.       — Я знаю, — ответила блондинка, и в голосе её прорезалась мягкость, которой Адель никогда раньше не слышала. — Идите работайте, Шайбакова. И больше не бегайте по коридорам с горячим кофе.       — А с холодным можно?       — С холодным можно, — уголок губ начальницы дёрнулся. — Идите уже.       Адель вышла в коридор, чувствуя себя так, будто только что пробежала марафон. Под футболкой горела кожа. А в голове пульсировало одно-единственное слово.       Саша встретила её у стола с открытым ртом.       — Это что за прикид? — Спросила она, оглядывая Адель с ног до головы. — Ты чего в одной футболке?       — Я облила кофе, — выдохнула Адель, падая на стул. — Ещё и на Викторию Викторовну. Она разделась при мне.       Саша молча смотрела на неё секунд десять, а потом расхохоталась так громко, что все на втором этаже наверняка услышали.       — Шайбакова, — сказала Гастелло, вытирая слёзы, — ты или гений, или самоубийца.       — И то, и другое, — простонала Адель, утыкаясь лбом в стол.