hostile environment

      Обычный вторник. Ничего не предвещало беды.       Адель допивала второй за день кофе, когда на внутренней связи раздался голос Виктории Викторовны ровный, без единой эмоции:       — Шайбакова, зайдите ко мне.       Она переглянулась с Сашей. Та лишь пожала плечами: ни жеста, ни паники, ничего подозрительного. Обычный вызов. Обычная начальница. Обычный вторник.       — Иду, — сказала Адель в трубку и положила его. Адель пулей встала и подошла к кабинету начальницы, приоткрыв едва дверь.       В кабинете Виктория Викторовна стояла у окна спиной к двери. Руки скрещены на груди: поза закрытая, напряжённая. Адель заметила это сразу, и внутри кольнуло что-то нехорошее.       — Вызывали, Виктория Викторовна? — Спросила она, прикрывая за собой дверь.       — Садитесь, Шайбакова.       Адель села. Виктория не оборачивалась ещё несколько секунд, и эта пауза растянулась в вечность. Наконец блондинка повернулась, прошла к столу и села напротив. Зелено-янтарные глаза смотрели пристально, без привычного холода, скорее… растерянно.       — У меня к вам вопрос, — сказала она. — Не по работе.       — Слушаю.       — Я сегодня случайно услышала разговор. О себе, — Виктория говорила ровно, спокойно, но пальцы, лежащие на столе, были сцеплены так сильно, что побелели костяшки. — Я хочу знать, Шайбакова, вы работаете со мной дольше других. Вы видите меня каждый день. Это правда? То, что они говорят?       — Что именно говорят? — Осторожно спросила Адель.       Вика помолчала, будто пересиливая себя.       — Что я злая. Бесчувственная. Сухая. Что я неспособна на нормальные человеческие отношения. — Она выдохнула, и этот выдох был тяжелее любого доклада. — Это я? Такая?       Адель смотрела на неё и понимала, что сейчас здесь, в этом кабинете, без свидетелей, без масок, перед ней сидит не начальница. Не ледяная королева, которую боится весь отдел. А женщина, которой сделали больно. И которая почему-то пришла за правдой именно к ней.       — Виктория Викторовна, вы не злая, — сказала Адель, чувствуя, как сердце начинает колотиться быстрее. — Вы… вы справедливая. Иногда даже слишком.       — А бесчувственная?       — Очень чувственная, — вырвалось у Адель, и она тут же захотела провалиться сквозь землю. Потому что это прозвучало совсем не так, как она планировала. Или именно так?       Вика замерла. На долю секунды её маска дрогнула, мелькнуло удивление, смешанное с чем-то ещё. Но она быстро взяла себя в руки, только голос стал чуть ниже:       — Сухая?       И тут Адель, уже ничего не соображая от страха, смущения и того самого чувства, которое она отказывалась называть своим именем, выпалила:       — Очень даже мокрая.       В кабинете повисла тишина.       Глубокая. Звенящая. Такая, что Адель слышала, как колотится её собственное сердце гулко, где-то в ушах, в висках, в груди.       Она смотрела на Вику. Вика смотрела на неё. И выражение лица начальницы было… Адель не могла его прочитать. Шок? Ярость? Изумление? Где-то на дне зелено-янтарных глаз мелькнуло что-то, очень похожее на подавленный смех.       — Шайбакова, — медленно сказала блондинка, и её голос звучал как натянутая струна, — вы в своём уме?       — Нет, — честно призналась Адель, чувствуя, как горит всё лицо, шея, уши. — Простите. Я не то хотела… то есть… я имела в виду, что вы… что вы совсем не сухая… что вы…       Она замолчала, понимая, что копает себе могилу всё глубже.       Виктория откинулась на спинку кресла, и в её позе вдруг появилось что-то расслабленное. Она смотрела на Адель долгим, тяжёлым взглядом, а потом произнесла:       — Вы, Шайбакова, единственный человек, который умудряется меня удивить. Даже после всего.       — Это плохо? — Пискнула Адель.       Николаева не ответила. Но уголок её губ чуть дрогнул, совсем чуть-чуть, на долю секунды. А потом она взяла со стола какую-то папку, открыла её и сказала официальным тоном:       — Что касается отчёта за прошлую неделю. Переделайте третью колонку. Ошибка в цифрах.       — Но вы же говорили…       — Переделайте, — перебила, не поднимая глаз. — Всё, Шайбакова. Можете идти.       Адель встала, чувствуя, что ноги её не слушаются. У двери она обернулась, Виктория всё ещё смотрела в папку, но плечи её были чуть приподняты, и Адель готова была поклясться, что начальница сдерживает улыбку.       Она вышла в коридор, прижалась спиной к холодной стене и закрыла лицо руками.       — Ты чего? — Спросила подошедшая Саша.       — Я только что сказала начальнице, что она мокрая, — простонала Адель в ладони.       Саша помолчала секунду, переваривая.       — В каком смысле мокрая?       — В прямом. В переносном. Я не знаю. Я вообще не знаю, что я сказала. Зачем я это сказала.       Гастелло расхохоталась, так громко, что на них обернулись из соседних кабинетов.       — Ну, Шайбакова, — сказала она, вытирая слёзы, — теперь ты точно не просто сотрудник.       — Заткнись, — простонала Адель, но внутри, где-то глубоко, сквозь ужас и стыд, пробивалось странное, тёплое чувство.       Она сказала это. Ей в глаза. И Виктория Викторовна не написала докладную. Даже голос не повысила.       И даже, кажется, чуть не улыбнулась.

***

      Адель не спала всю ночь.       Она лежала в темноте, смотрела в потолок и перебирала в голове каждое слово.        Очень добрая. Очень чувственная. Очень даже мокрая.       Она сказала это. Начальнице. В кабинете. С каменным лицом и горящими ушами.       — Я идиотка, — прошептала она в подушку. — Полная идиотка.       В зеркале утром её встретили красные глаза и синяки под ними результат бессонницы и хронического самокопания. Адель нанесла тонну консилера, выпила две чашки кофе подряд и поехала на работу с чувством смертника, идущего на казнь.       В офисе она старалась двигаться тихо, почти кралась, надеясь, что Виктория Викторовна сегодня заболеет или уедет в командировку, или хотя бы забудет о вчерашнем разговоре.       — О, пожаловала! — Громко объявила Саша, едва Адель переступила порог открытого пространства. Гастелло сидела на своём стуле, задрав ноги на стол, и сияла как начищенный пятак. — Рассказывай. Подробно. С выражением.       — Тихо ты, — зашипела Адель, оглядываясь по сторонам. — Ещё не хватало, чтобы Чувырла Викторовна услышала.       — Услышала? Да она, говорят, вчера из кабинета раньше обычного вышла, и секретарша из соседнего отдела клянётся, что видела, как та улыбалась, когда шла к кулеру.       — Не могла она улыбаться.       — Могла, могла, — встряла Настя, подходя ближе, ведь как известно бухгалтерия вообще обычно не работала. — Ей Лера сказала.       — Лера? — Адель удивлённо посмотрела на Сашу. — С каких пор Лера с тобой разговаривает?       Саша сделала вид, что не расслышала, и уставилась в монитор с невинным видом. Адель хотела спросить ещё, но в этот момент её телефон пиликнул. Сообщение от неизвестного номера:       Зайдите в кабинет. Через пять минут.       Она побледнела.       — Что? — Саша мгновенно оказалась рядом, заглядывая через плечо. — Это она?       — Не знаю. Номер не сохранён.       — Это точно она, — выдохнула Адель.       — Ну, иди, — подбодрила Настя. — Что ты как на казнь? Вчера же всё нормально прошло. Тебя не уволили, не зарезали, даже голос не повысили. Расслабься.       — Я назвала её мокрой, — напомнила Адель. — В кабинете. С глазу на глаз.       — А она чуть улыбнулась, — парировала Саша. — Иди давай. А мы с Настей пока обсудим, как тебя хоронить, если что.       Адель тяжело вздохнула и поплелась к кабинету начальницы. По дороге она встретила Леру, та выходила из поворота с папкой в руках. Обычно она проходила мимо, не замечая никого, но сегодня она остановилась.       — Шайбакова, — окликнула она.       — Да?       — Удачи, — сказала Лера, и это было так неожиданно, что Адель даже замерла.       — Спасибо…       — Я серьёзно, — добавила Лера, чуть склонив голову. Чёрные глаза на секунду потеплели. — Не каждый день кто-то называет Чувырлу Викторовну мокрой и остаётся в живых. Ты теперь герой для всего отдела. Пользуйся.       И она ушла, оставив Адель с открытым ртом.       В кабинете Виктория Викторовна сидела за столом и что-то печатала. На ней была сегодня белая блузка, та самая, знакомая, и волосы распущены. Адель заметила это сразу и почему-то смутилась ещё больше.       — Закройте дверь и садитесь, — сказала Виктория, не поднимая головы.       Адель послушалась. Села на краешек стула, сложила руки на коленях и приготовилась умирать.       Виктория допечатала что-то, поставила точку и только тогда подняла глаза. Зелено-янтарный взгляд скользнул по лицу Адель, остановился на синяках под глазами, и начальница чуть прищурилась.       — Плохо спали, Шайбакова?       — Выспалась, — соврала Адель.       — Не похоже. — Николаева отодвинула клавиатуру и сложила руки перед собой. Вчерашней растерянности не было и в помине, сейчас перед Адель сидела её обычная, собранная, холодноватая начальница. — Я хотела поговорить о вчерашнем.       — Виктория Викторовна, я прошу прощения, я не знаю, что на меня нашло, я…       — Вы всё сказали правильно, — перебила она, и Адель замолчала на полуслове.       — Что?       — Я поговорила с парой человек, — начальница помолчала. — Они говорят обо мне гораздо хуже, чем я думала. Но… — она сделала паузу, подбирая слова, — среди всего этого были те, кто сказал, что я не такая. Что я… нормальная. Живая.       Она посмотрела на Адель в упор.       — Это вы сказали. Что я добрая. Чувственная. И не сухая. Почему?       Адель сглотнула. Сердце колотилось где-то в горле, ладони взмокли, а в голове билась одна единственная мысль:        Скажи правду. Скажи правду, дура.       — Потому что это правда, — выдохнула она. — Вы добрая. По-своему. И вы… — она запнулась, чувствуя, как щёки заливает жаром, — вы не сухая. Я не должна была говорить так… грубо. Но я имела в виду именно это. Вы человек. Хороший человек. Просто…       — Просто что?       — Просто вы это не показываете.       Тишина. Часы на стене тикали громко, навязчиво. Виктория смотрела на Адель долгим, непроницаемым взглядом, а потом вдруг сказала:       — Знаете, Шайбакова, вчера, когда вы сказали эту…       — Глупость?       — Необычную фразу, — поправила та, и уголок её губ снова дрогнул. — Я сначала подумала, что вы надо мной издеваетесь.       — Ни в коем случае!       — А потом, что вы просто не умеете держать язык за зубами.       — Это правда, — кивнула Адель. — Не умею.       — А потом я поняла, — блондинка сделала паузу, и её голос стал тише, почти шёпотом, — что вы, кажется, единственная, кто видит во мне не начальника и не… чудовище. А просто человека.       Адель молчала, боясь спугнуть этот момент. Виктория смотрела на неё, и в зелено-янтарных глазах больше не было холода. Было что-то уязвимое, почти испуганное, и от этого Адель вдруг перестала бояться.       — Я не собираюсь извиняться за то, что я есть, — сказала Виктория, возвращая себе обычный тон. — Но я хочу вас поблагодарить. За честность.       — Не за что, — выдавила Адель.       — И ещё, — Виктория встала, обошла стол и села на его край, прямо перед Адель. Близко. Очень близко. Так, что запах духов снова ударил в нос. — Я хочу, чтобы вы знали: мне было приятно. То, что вы сказали. Даже последнее.       — Последнее? — Переспросила Адель, чувствуя, как земля уходит из-под ног.       — Про мокрую, — спокойно пояснила Виктория, и в её голосе проскользнула едва уловимая усмешка. — Я, конечно, надеюсь, что вы имели в виду что-то другое. Но в любом случае приятно.       Адель захотелось провалиться сквозь пол первого этажа и оказаться где-нибудь в подвале. Или в другой стране. Или в другой галактике.       — Я… я имела в виду… — начала она, но Виктория подняла руку, останавливая её.       — Не надо. — Теперь она улыбнулась по-настоящему, первый раз, как Адель её знала. Не широко, краешками губ, но улыбка была настоящей. — Оставьте мне хоть какую-то интригу, Шайбакова.       Она встала, вернулась за стол и снова стала начальницей: строгой, собранной, холодной. Но взгляд остался другим. Тёплым.       — Можете идти.       — Спасибо, Виктория Викторовна, — выдохнула Адель, вставая.       В дверях она обернулась. Вика уже смотрела в монитор, но краешек её губ всё ещё был чуть приподнят.       Адель вышла в коридор и, не дойдя до своего стола, завернула в курилку. Там уже были Саша, Лера и Настя — все трое сидели с таким видом, будто ждали её целую вечность.       — Ну? — Спросила Саша, подскакивая. — Что она сказала?       — Что ей было приятно, — выпалила Адель, падая в кресло. — Про мокрую.       Лера поперхнулась собственной слюной. Настя уставилась на Адель с открытым ртом. Саша схватилась за сердце.       — То есть, — медленно произнесла Усачёва, откашлявшись, — она не только не обиделась, но ещё и сказала, что ей приятно?       — Сказала, — кивнула Адель, чувствуя, как к щекам снова приливает жар.        — Шайбакова, — Лера посмотрела на неё с нечитаемым выражением, — ты либо умрёшь в этом кабинете от сердечного приступа, либо выйдешь замуж за начальницу. Третьего не дано.       — Я выбираю первый вариант, — простонала Адель, закрывая лицо руками.       А Саша, глядя на неё, на Леру и на то, как та украдкой поправляет выбившуюся прядь из-за уха, подумала:        Этот день определённо войдёт в историю.

***

      После того разговора в кабинете прошла неделя. Семь дней, за которые Адель успела выдохнуть, расслабиться, а потом снова затянуть внутренний узел до хруста. День клонился к обеду, и Виктория Николаева уже почти поверила, что утро перестало быть томным, а Адель невыносимой. Почти. Она как раз закончила сводку и блаженно потянулась, хрустнув позвоночником, когда в коридоре раздался звук, от которого у любого офисного работника замирает сердце.       Ксерокс издавал предсмертный писк, перемежаемый металлическим скрежетом. А следом голос Адель, который перекрывал этот техногенный ад:       — Да твою ж мать! Ты, пластиковый ублюдок, снова сдох!       Виктория закатила глаза и вышла в коридор. Картина, представшая перед ней, требовала либо вызова IT-отдела, либо съёмочной группы для комедийного сериала.       Адель стояла на коленях перед зажёванным листом, который ксерокс упорно пережёвывал в четвёртый раз, выплёвывая на пол смятые, тёплые ещё копии. Её синяя рубашка задралась сзади, открывая тонкую полоску кожи на пояснице, а на щеке красовалась яркая полоса тонера, будто кто-то провёл по ней угольной пылью. Волосы растрепались, галстук съехал набок, и вся она напоминала разъярённого, но очень привлекательного рабочего.       — Шайбакова, — ледяным тоном произнесла Николаева, скрестив руки на груди. — Вы решили добить оргтехнику?       — Он первый начал, — не оборачиваясь, буркнула коллега и с силой дёрнула за край замятого листа. Ксерокс обиженно чихнул, выплюнул наконец бумагу и затих. — Всё. Я его починила.       — Вы его угробили. Это копировальный аппарат из кабинета финансового директора, между прочим.       Адель наконец обернулась. И Вика пропустила удар: не физический, конечно, но тот, который наносится прямо под дых. В карих глазах «правой руки» плясали бесенята, щека в тонере, на лбу капельки пота после битвы с техникой. И она улыбалась. Той самой улыбкой, от которой хотелось одновременно выписать выговор и притянуть её за этот дурацкий галстук к себе.       — Не угробила, а провела профилактические работы, — Адель поднялась, отряхнула колени и вдруг сделала шаг к Вике. Ещё шаг. Виктория инстинктивно попятилась, упёршись спиной в дверной косяк. — Виктория Викторовна, вы бледная. Вам плохо?       — Мне? — Голос Вики сел до шёпота. Она почувствовала тот самый запах: дерево и теперь ещё озоновый привкус перегретого ксерокса. Глупо. Смешно. И руки почему-то задрожали. — Мне нормально. Отойдите.       Адель опустила взгляд. На белоснежной блузке Вики темнело несколько серых отпечатков там, где стажёрка едва коснулась её плеча, когда наклонялась за бумагой.       — Ой, — без капли раскаяния сказала Адель. — Простите. Я сейчас.       И прежде чем Вика успела возразить, Адель схватила с ближайшего стола влажную салфетку и начала тереть пятно. Прямо на груди Виктории. Прямо там, где пульс отбивал барабанную дробь.       — Я сама, — выдохнула Вика, перехватив тонкое запястье Адель. Кость под пальцами была горячей, и пульс бился так же бешено, как у неё самой. — Хватит.       На секунду они замерли. Адель смотрела снизу вверх, ведь каблуки Вики всё-таки давали преимущество, и в её глазах впервые не было насмешки. Там было что-то другое. Тихая. Очень опасная нежность.       — Отпустите, — попросила Адель негромко. — У меня рука затечёт.       Вика разжала пальцы, словно обожглась. Она отступила в свой кабинет, даже не заметив, как перешагнула порог.       — Кофе, — сказала она, глядя куда угодно, только не на Шайбакову. — И принесите акт на списание. Этот ксерокс… починили.       — Будет сделано, — Адель уже снова улыбалась, но мягче. Спокойнее. Она развернулась и пошла к кухне, на ходу вытирая тонер со щеки.       Она вошла в кабинет, швырнула первое что попалось под руку в ящик стола и села, чувствуя, как уши горят огнём.       Уволю.       Подумала она, утыкаясь лбом в прохладную столешницу.        Обязательно уволю.       Но в груди, где-то глубоко, шевелилось совсем другое слово. И это слово даже не думало уходить на больничный.

***

      Корпоратив. Повод был дурацкий — день рождения бухгалтера Надежды Петровны, которой стукнуло пятьдесят пять. Надежда Петровна была женщиной скромной, но коллектив решил: раз закрытие года прошло без гулянок, надо хотя бы так отметить. Скинулись, заказали столик в итальянском ресторане на той стороне города, чтобы Чувырла Викторовна случайно не заглянула.       Или не случайно.       Адель собиралась долго. Перемерила три рубашки, два свитера и одни джинсы, остановилась на чёрных брюках и шёлковой рубашке бордового цвета — достаточно нарядно, достаточно удобно, и в случае чего можно сказать, что это «просто рабочий ужин». Саша приехала за ней, сияющая и пахнущая духами, с подведёнными глазами и с укладкой.       — Лера будет? — Спросила Адель, когда они загрузились в такси.       — Должна, — ответила Саша с напускным равнодушием, но уши её покраснели. — Сказала, что подумает.       — Это значит да.       — Это значит, что она придёт, будет молчать весь вечер, а потом в конце скажет, что было нормально, и это будет высший комплимент.       Адель усмехнулась, но мысли её были далеко. Она не знала, будет ли Виктория Викторовна. Обычно начальница на такие мероприятия не ходила, присылала корпоративные деньги, желала «хорошо отдохнуть» и исчезала до понедельника. Но сегодня Адель почему-то нервничала.       Очень нервничала.       В ресторане собрались почти все. Настя уже заняла большой стол у окна, махала им рукой. Лера сидела в углу, делая вид, что читает меню, но когда Саша вошла, опустила карточку и посмотрела: долго, внимательно, так, что Адель стало неловко даже не за себя.       — Привет, — сказала Саша, плюхаясь рядом с Лерой.       — Привет, — ответила та и подвинулась чуть ближе. Сантиметра на три. Для Леры это было равносильно прыжку в постель.       — Вы чего такие нарядные? — Спросила Настя, оглядывая Сашу с ног до головы. — У нас тут не свадьба.       — А что, нельзя? — Парировала Саша, поправляя платье.       — Можно, конечно, — усмехнулась Настя и перевела взгляд на Адель. — А ты чего притихла?       — Да так, — ответила Адель.       А потом открылась дверь ресторана, и Адель забыла, как дышать.       Виктория Викторовна вошла, и весь зал, нет, вся вселенная замерла.       Мини-юбка, чёрная, облегающая, как вторая кожа. Короткий пиджак, накинутый на плечи, застёгнутый, а под ним ничего не было. Ни блузки. Ни футболки. Голая грудь, открытая до самого выреза, только едва заметное чёрное кружево бюстгальтера мелькало между лацканами.       Капроновые колготки с лёгким блеском. Туфли на шпильке, которые делали её выше всех в этом зале. Волосы распущены, падают на плечи, на спину. Глаза накрашены ярче обычного: чёрные стрелки, тени с блёстками, кажется, даже ресницы длиннее.       Она была не просто красивой. Она была неприличной. Смертельной. Той, от которой мужчины сворачивают шеи, а женщины падают в обморок. Адель вжалась в стул, чувствуя, как щёки заливает жаром.       — Это она? — Прошептала Настя, вытягивая шею. — Это наша Чувырла Викторовна?       — Тихо ты, — зашипела Саша, но сама смотрела во все глаза. — Боже, какая же она…       — Охренительная, — закончила за неё Лера, и это было настолько неожиданно, что все трое уставились на неё.       — Что? — Спросила Усачёва, пожимая плечами. — Я глазами умею видеть. Она красивая. Это факт.       Вика тем временем прошла к столу, не к их столу, к другому, в углу, где обычно сидело начальство. Огляделась, взяла меню и погрузилась в чтение, будто весь вечер только этого и ждала. На ней было надето так мало, что Адель казалось, будто она присутствует при каком-то интимном событии, на которое не покупала билет.       — Подойди к ней, — толкала Саша в бок Адель.       — Зачем?       — Не будь тормозом, — усмехнулась Саша, выталкивая Адель, — сделай её вечер приятнее.       — Овца, — буркнула Адель, но встала.        Ноги не слушались, сердце колотилось где-то в горле, а в голове билась одна мысль:        Она пришла в этом. Для кого? Для себя? Для всех? Или… для меня?       Она подошла к столу начальницы, остановилась в шаге, чувствуя, как горло пересохло.       — Виктория Викторовна, — выдавила она. — Добрый вечер.       Виктория подняла глаза. Зелено-янтарные, с блёстками теней, с длинными стрелками, с таким выражением, будто она ждала этого мгновения весь вечер.       — Добрый вечер, Шайбакова, — ответила она. — Составите компанию? Здесь свободно.       Она кивнула на стул напротив. Адель села, чувствуя, как под брюками потеют колени.       — Вы сегодня… — начала она и запнулась, потому что слова кончились.       — Да? — Виктория чуть наклонила голову, и волосы качнулись, открывая плечо, кружево, ключицу.       — Потрясающе выглядите, — выдохнула Адель, понимая, что сказала недостаточно. Что никаких слов не хватит. Что она готова сидеть здесь вечность и просто смотреть.       Вика улыбнулась. Не уголками губ, а по-настоящему, открыто, почти тепло.       — Спасибо, Шайбакова. Вы тоже.       Она взяла бокал с шампанским, который принес официант, и сделала маленький глоток. Адель смотрела на её губы: блестящие, красные, влажные.       — Вы пьёте? — Спросила блондинка, заметив её взгляд.       — Не знаю, — честно ответила Адель, потому что знала: если она сейчас выпьет хоть глоток, то сделает что-то непоправимое.       Виктория усмехнулась и подвинула к ней свой бокал.       — Попробуйте. Оно сладкое.       Адель взяла бокал. Пальцы дрожали. Она сделала глоток, чувствуя, как шампанское обжигает горло, а мысли становятся мутными и смелыми.       — Вы сегодня всех поразили, — сказала она внезапно, и сама испугалась своей смелости.       Вика приподняла бровь.       — Вы наблюдательны, Шайбакова.       — Это трудно не заметить.       — Цените?       Адель посмотрела на кружево, выглядывающее из-за лацканов пиджака, на тонкие бретельки, на то, как при каждом вдохе грудь чуть приподнимается.       — Очень, — сказала она, и голос её сел.       Вика наклонилась ближе. Пиджак чуть распахнулся, открывая ещё больше кружева, ещё больше кожи.       — Вы знаете, Шайбакова, — сказала она тихо, почти шёпотом, — я сегодня надела этот наряд специально.       — Для кого? — Сердце Адель пропустило удар.       — Для себя, — ответила Вика, и улыбка её стала хитрой, кошачьей. — И для того, кто оценит.       Она отодвинулась, взяла меню и спросила как ни в чём не бывало:       — Что будете заказывать?       Адель смотрела на неё: на распущенные волосы, на длинные пальцы, перелистывающие страницы, и не могла вымолвить ни слова.       — Я… пасту, — выдавила она наконец. — Можно пасту.       Виктория кивнула, подозвала официанта и сделала заказ на двоих. Адель не слышала ни слова. Она слышала только стук собственного сердца и шёпот в голове:        Она пришла для меня. Она сделала это для меня.       За соседним столом Саша наблюдала за этой сценой с открытым ртом.       — Ты видишь это? — Спросила она у Леры.       — Вижу, — спокойно ответила та, помешивая свой чай.       — Она же почти голая сидит.       — И что? — Лера пожала плечами. — Прилично всё прикрыто. Почти.       — Почти?       — Саша, угомонись, — сказала Настя, отодвигая пустой бокал. — Дайте людям пофлиртовать.       — Это не флирт, — покачала головой Саша.       Адель сидела напротив самой красивой девушки в этом ресторане, в этом городе, в этой вселенной, и чувствовала, как что-то внутри неё переворачивается, ломается, строит заново.       — Шайбакова, — позвала Виктория.       — Да?       — У вас ворот рубашки намочился.       Адель провела рукой, пальцы стали влажными.       — Чёрт, — прошептала она, понимая что проливать что-то уже как привычка.       Виктория рассмеялась. По-настоящему, громко, откинув голову назад, и Адель сквозь пелену подумала, что этот смех стоит всех отчётов мира.       — Вы меня убьёте, Шайбакова, — сказала Виктория, вытирая слёзы. — Честное слово, убьёте.       — Только если сначала не убьёте вы меня, — ответила Адель, чувствуя, как сердце колотится, как мир сужается до одной единственной девушки.       Вика посмотрела не на поверх бокала.       — Это взаимно, — сказала она, и Адель вдруг поняла, что это не шутка.

***

      Тишина. Холодный ветер трепал распущенные волосы Вики, и одна прядь упала на лицо. Адель смотрела на неё,на красные губы, на блестящие в свете фонаря глаза, на кружево, виднеющееся из-под пиджака, и чувствовала, что сейчас взорвётся или умрёт.       — Вы знаете, Шайбакова, — Вика медленно повернулась к ней, — за весь вечер никто не подошёл ко мне. Никто, кроме вас.       — Не может быть.       — Может. Они боятся.       — А я?       — А вы дура, — сказала Вика, и в её голосе не было злости. Была какая-то странная, почти испуганная нежность. — Или смелая. Или то и другое.       Адель затушила сигарету о стену, даже не затянувшись толком, и сделала шаг вперёд. Один шаг. Потом второй.       — Виктория Викторовна, — начала она, но Вика перебила:       — Вика.       — Что?       — Зовите меня Викой. Пожалуйста. Хотя бы здесь. Хотя бы сейчас.       Адель посмотрела в зелено-янтарные глаза, такие близкие, такие огромные, такие человеческие. И осторожно, будто боясь спугнуть дикого зверя, коснулась пальцами её подбородка.       — Вика, — прошептала она, пробуя имя на вкус. — Вика, я…       Она не договорила. Потому что Вика сама сделала шаг навстречу, впилась пальцами в ткань её рубашки у ворота и притянула к себе. Резко. Жадно. Так, что Адель ударилась спиной о стену и охнула, сколько от боли или от того, что губы Вики уже были на её губах.       Первый поцелуй вышел не нежным. Он вышел голодным, отчаянным, каким-то прощальным, будто они целовались в последний раз перед концом света. Вика пахла шампанским и ванилью, её губы были мягкими, но настойчивыми, язык скользнул внутрь, и Адель застонала, прямо в рот начальнице, прямо в холодной подворотне у чёрного входа.       — Тише, — прошептала Вика, отрываясь на секунду, но Адель не хотела тише. Она хотела громко. Хотела, чтобы все знали. Хотела, чтобы этот момент длился вечно. Она запустила пальцы в белокурые волосы, притягивая Вику обратно, целуя глубже, настойчивее, кусая нижнюю губу и тут же зализывая. Вика выдохнула ей в рот, и это было лучше любого признания.       Когда они оторвались друг от друга, обе тяжело дышали, лоб касался лба, а сердца колотились в унисон.       — Поехали ко мне, — выдохнула Адель.        Не спросила. Сказала.       Вика посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом, в котором мелькнуло что-то, очень похожее на страх. Но она кивнула.       — Поехали.

***

      В машине было душно. Невыносимо. Сидеть в автомобиле рядом с Адель оказалось пыткой похлеще электрического стула, каждую секунду хотелось то выпрыгнуть на ходу, то наброситься прямо здесь. Раздеть. Поцеловать. Раздвинуть ноги. Плевать, что спина затечёт. Плевать, что неудобно. Вика, однако, сидела удивительно спокойно, лишь скрестила колени, лишь иногда постукивала указательным пальцем по колготкам. Тяжело выдыхала. Ждала, когда они наконец доедут до проклятой квартиры Адель, которая была уже через квартал и поворот.       Как они зашли в квартиру, Адель почти не помнила. Помнила только, что дверь закрыла быстро, на щеколду, даже не глядя. Как посадила Вику на кровать — не помнила. Как быстро сорвала всю одежду Вики — не помнила. Как Вика пыталась справиться с ремнём на её брюках — это да, это врезалось в память.       Длинные ногти цеплялись за всё, кроме пряжки. Пальцы дрожали от волнения, от возбуждения, от злости на саму себя. Наконец ремень со звонким шлепком упал на пол. Пуговица поддалась. Молния поползла вниз. Ловкие, несмотря на всё, пальцы с аккуратным маникюром стянули брюки вместе с бельём до колен.       Вика подняла глаза.       Янтарные встретились с чёрными: жадными, голодными, почти безумными.       — Что застыла? — Выдохнула Адель, и в голосе не было вопроса, только приказ.       А потом шершавая ладонь легла на светлые волосы, закрутила пряди на пальцы и притянула ближе туда, где жар уже пульсировал сквозь тонкую кожу. Вика уткнулась носом. Сделала первый долгий, медленный мазок языком: от низа до самого верха. Адель выдохнула так, будто её ударили. И не отстранилась. Пальцы сжали волосы сильнее. Бёдра двинулись вперёд сами: животное, честное движение.       Вика не закрывала глаз. Смотрела снизу вверх: чётко, вызывающе, даже когда языком выводила круги, зигзаги, восьмёрки. Она дразнила комок нервов, как струну: мягко, почти нежно, а потом жёстко, вдавливая язык. Адель закинула голову назад. Закусила губу. Из горла вырвался первый, ещё сдержанный, почти жалобный звук.       Вика коснулась её бёдер обеими руками, она гладила, слегка царапала, оставляя красные дорожки на нежной коже. Следы. Метки. Адель пыталась молчать. Правда пыталась. Но каждое движение языка отзывалось влажной, горячей волной где-то внизу живота поднималось выше, в грудь, в горло, в гулкую пустоту головы. Веки тяжелели. Мир схлопывался до одной точки: рот Вики, её язык, её дыхание.       И пальцы. Которые уже добрались до внутренней стороны бедра и гладили там, где кожа тоньше всего. Где каждое прикосновение, как удар. Адель всхлипнула громче, чем хотела. Звук получился жалким, просящим, и она сама себя испугалась. Но Вика довольная, хмыкнула. Замедлилась. Стала дразнить самым кончиком языка, почти без нажима. Снова снизу вверх, янтарные глаза, насмешливые и тёмные. Адель посмотрела в ответ: чёрные сверху вниз, потерянные и нашедшие одновременно. Во взгляде Вики было уже не просто желание. Хозяйское. Собственническое. С таким не спорят. Адель закусила губу до металического привкуса, но новый, глубокий, рваный стон всё равно вырвался.       Вика то лизала, то посасывала. Выбивала из Адель уже не стоны хриплые, а почти крики удовольствия. Адель давила на её голову, сжимала волосы у корней, запутывала, тянула и Вика не останавливалась. И только когда язык стал совсем жёстким, почти грубым, Адель отдёрнула бёдра. Нагнулась. Схватила Вику за подбородок и поцеловала в солёные, мокрые губы, грубо, глубоко, заставляя почувствовать собственный вкус. Пальцы Адель легли на скулы Вики нежно, почти ласково, в то время как язык требовал подчинения. Вика задрожала. Ресницы дрогнули. Её руки скользнули по спине Адель, чувствуя жар тела через тонкую ткань. А потом толчок мягкий, но не терпящий возражений. Вика оказалась на спине, прижатая к постели всем телом Адель. Горячо. Тесно. Пальцы скользнули вниз по животу Вики, минуя грудь, задержались у пупка на секунду, на выдох, а потом легли на лобок.       Влажно. Горячо. Пальцы вошли сразу, без сопротивления: Вика текла уже давно, задолго до того, как Адель решила взять своё. Сначала один палец: медленно, почти лениво. Просто чтобы услышать, как выдох разрывается где-то в горле Вики. Потом второй, и Николаева впилась ногтями в простыню, закатывая глаза. Адель смотрела сверху вниз: спокойная, голодная, опасная.       Она начала двигать пальцами внутри: ритмично, жёстко, с пугающей грубостью. Каждый толчок заставлял Вику раздвигать колени шире, до боли в бёдрах, до стыда, который уже давно сгорел. Из Вики вырывалось то «ещё», то «пожалуйста», то ничего, кроме хрипа. Адель изогнула пальцы, нашла ту самую точку, и надавила. С влажным, неприличным звуком, от которого стало жарко даже собственным ушам.       — Давай, — выдохнула Адель ей прямо в губы. Не просьба. Требование.       Пальцы внутри задвигались быстрее, сгибаясь, надавливая, выкручиваясь. Комнату заполнили сладкие, рваные стоны, хлюпающие шлепки. Вторая рука Адель легла на грудь Вики, большой палец надавил на сосок, и Вика выгнулась дугой. Крик застрял где-то в груди, превратившись в хриплый, рваный выдох. Адель резко выгнула пальцы вверх и вжала ладонь в лобок. Вику накрыло. Она сжалась вокруг пальцев несколько раз бешено, глубоко, а потом её отпустило. Горячая, прозрачная волна ударила по запястью Адель, намочив простыню, её пальцы, её бедро. Вика дрожала ещё долго, хватая ртом воздух, а Адель не убирала руку, мягко двигала пальцами внутри, растягивая удовольствие, пока последние судороги не угасли.       Тишина.       Тяжёлое, чужое и своё дыхание. Адель наклонилась и поцеловала Вику и на этот раз почти нежно, почти благодарно. Вкус соли на губах. Запах пота и духов. Простыня сбилась. Два тела, которые наконец перестали работать и просто упали друг в друга. Вика лежала с закрытыми глазами. Пальцы невольно гладили спину Адель кругами, медленно, будто успокаивая.       — Ну, здравствуй, Шайбакова, — прошептала Вика, когда поцелуй закончился. Открыв свои мокрые глаза.       В голосе не было льда. Только хриплая, усталая нежность.       — Здравствуйте, Виктория Викторовна, — так же тихо ответила Адель, чувствуя, как Вика обвивает её ногами, притягивая ближе.       — Вика.       Пауза. Дыхание. Где-то за окном проехала машина.       — Здравствуй, Вика.       И они снова потянулись друг к другу, потому что слова кончились. И потому что они никогда и не были нужны.