Вопрошающий море

Вода. Бескрайная и многоликая стихия, о которой рыцари складывают захватывающие легенды, вдохновленные мастера стараются запечатлеть всё её величие на ограниченных в размере полотнах, а некоторые люди надолго по собственной воле связывают с ней свою жизнь, пускаясь в долголетние плавания. Отражающая тихие закаты, она словно точка притяжения для юношей и девушек, ищущих уединения для изъяснений в любви. Она и законница природы, которая постижима и ясна как белый день воинственным стратегам, защищающих земли от недругов, и ведущих расчёт о будущих фортификациях. Она предстает бьющимся ключом, что так желанен простыми людьми, прошагавшим целый день на жарком солнышке. Если смотреть на неё с поверхности, твёрдо стоя на суше, то нестерпимо захочется узнать, что там скрывается на самом её дне, в непостижимых глубинах просторных и загадочных царств. А вот если взгляд обращать напротив, из глубины, из приглушенной водной тьмы, то почему-то хочется смотреть наоборот наверх, внимая руки к просторному небу, к сухой земле, где играют солнечные блики, вмиг желая вернуться к суше, предназначенной испокон веков человеку. Вода всегда чем-то завораживала Кэйю: уводила его в приятные детские фантазии, успокаивала своей чистотой, вдохновляла мастерить из бумаги симпатичные кораблики, спускать те на воду, а при случае сразу же ударяться в истории о моряках да пиратах. Одним из самых его преданных слушателей был конечно же Дилюк, который иногда, шутки ради, подпаливал парой огненных искр бумажные паруса и наблюдал, чья стихия победит раньше — воды или огня. Когда Кэйа подрос, вода стала ассоциироваться ему с любовью — невиданным, волнующим сердце чувством, возникающим с каждой эмоциональной связью или приятным разговором с противоположным полом. По юности Кэйа засматривался на многих красавиц, выискивая себе ту самую, единственную, но, когда в жизни появилась большая цель — поступить на рыцарскую службу в Орден — времени, отводимого прогулкам, резко поубавилось. Мотивация была ясна и понятна: порадовать приёмного отца, пойти вслед за Дилюком к вершинам, за неродным братом, что стал ему ближе и дороже всех людей в Тейвате. Да и скажем прямо — его стандарты красоты, очевидно, были завышены, ведь его окружение состояло напрочь из породистых Рагнвиндров, что славились своей белоснежной кожей, роскошными алыми кудрями и невообразимо приятными чертами лица. До разрыва семейных отношений с Дилюком, до гибели приёмного отца Крепуса, Кэйа, счастливо проживая в особняке Рагнвиндров частенько зачитывался по вечерам рыцарскими романами, уединившись на диванчике перед ярким и тёплым камином. В захватывающих историях главный герой — рыцарь — всегда пускается в путь, ищет славы, любви, подвигов и в конце находит всё, пройдя сотни трудностей и тысячи преград. Читал Кэйа много и неосознанно каждый раз сравнивал, сопоставлял героев с собой. На его долю тоже выпало немало невзгод, событий, боли от того, что его бросили, но внезапно всё как-то выправилось и наладилось: у него появилась семья из любящего отца и души в нем не чающего брата, он поставил себе достойные похвалы цели, он заимел хорошую жизнь, о которой можно было только мечтать. Пусть и терзал его на фоне неприглядный, каэнрийский секрет, оставленный ему даявщим грузом родным отцом, и тревожная мысль, что в любой момент его Рагнвиндрская идиллия могла бы закончиться, но, даже так, он надеялся, молил великого Барбатоса, чтобы всё это разрешилось само собой, не вредя при этом никому из сторон. В перерывах между чтением Кэйа размышлял: похож ли он и сам на рыцаря-героя с нелегким прошлым и туманным будущим, который в итоге преодолеет всё и найдёт своё счастье? Время шло, думы нарастали. Распробовав на вкус самых разных историй, он стал зацепляться взглядом за интересные выражения. Они зажигали в нём огонь любопытства. Например, рыцарь во имя справедливости мог «свернуть горы» или «обойти весь мир», а ещё, ради своей цели, он мог «бросаться в огонь и воду». Касаемо любви было в сто раз интереснее, ведь влюбленным оказывается и «море было по колено». Что же это за чувства — думал он — если всё величие моря — бескрайнего и неуправляемого, обращалось в ничто перед двумя взаимно любящими друг друга людьми? Увлекательные сочетания он бережно выписывал и пытался даже употребить их в простых разговорах с другими рыцарями, хоть и возможностей использовать их уместно было не так уж и много. Интересно было и другое. Он невольно задавался вопросом — доведётся ли и ему когда-нибудь испытать взаимно такие же сильные чувства как во всех этих романах? Или ему была уготована не настолько насыщенная жизнь. Оставалось лишь гадать и уповать на волю всевидящих звёзд.

***

Капитан кавалерии как обычно возвращался в хорошем настроении после посещения таверны: хмельные напитки расслабили его ум, отпустили тело, душу, и казалось, что всё ему было ни по чём. Прогуливаясь по ночному Мондштадту, он поднялся на площадь к статуе Барбатоса, задумавшись о судьбе страны ветров и немножко о собственной жизни. Капитан запрокинул голову и поднял взгляд к рукам Архонта, над каменным капюшоном которого, мерцали тысячи ночных звёзд, молчаливо взирающих на него сверху вниз, знающих о нём больше, чем он сам о себе. Его будущее наступило, и в этом теперь уже настоящем его приёмный отец — Крепус — умер. Трагедия не походила и близко на те мечтательные приключенческие романы из юности, где, как оказалось, всё у героев-рыцарей на самом деле было не так уж и плохо, а их незначительные порою проблемы в конце концов всё равно всегда хорошо разрешались. Неловкое признание в безумном чувстве освобождения, терзающем всё время ум, рассказ как на духу о тайном шпионстве для Каэнри’ах самому близкому ему человеку — Дилюку — окончился событиями, из-за которых хотелось только вернуться в прошлое и ничего не говорить. А ещё лучше, спасти приёмного отца и покинуть дом Рагнвиндров навсегда, как он фактически сделал это сейчас. Но не всё так плохо! Если ты жив, значит ещё не проиграл, — тешил себя мыслями Кэйа, находя то и дело для себя новые смыслы, держась за добрые знакомства, за службу в Ордене и наполняя свою жизнь доверху неудержимым азартом, необоснованными рисками и нескончаемыми битвами. Хотя в последнее время битвы против порождений Бездны Кэйе давались нелегко, а иногда и мучительно. Но и это неважно. Ведь подойдёт что угодно, любая беготня, лишь бы не оседать мыслями в приятном счастливом прошлом, к которому ему уже, увы, не вернуться. Пока он задумчиво глядел на рассыпанное полотно небесных искр, терпеливо слушающих его тихие мыли, он не заметил, как сзади к нему кто-то подошёл. — Доброй ночи, капитан Кэйа. — М? Ах, чем обязан такой барышне в столь безлунную ночь? — с чуть помятой улыбочкой ответил Кэйа, повернувшись лицом к Моне. — Пришли погадать по звёздам? — И да, и нет, — уклончиво ответила девушка, оправляя свою узорчатую шляпу. — Пришла я по велению карт предупредить вас, капитан, об опасности. Кэйа хищно сверкнул взглядом. Опасности он любил, ведь бросая им вызов и преодолевая их, он чувствовал себя хоть и ненадолго, но чуточку живей, чем обычно. — О, и что же вы такого нагадали, Мона? — Расклад вчерашний мне сказал, что тонете вы, сэр Кэйа. Карты предупреждают: от любви до смерти дорожка коротка. И Мона ушла, потянув вниз поля своей шляпы, загадочно растворившись в Мондштадской ночи. Кэйа постоял ещё немного у статуи задумчиво вглядываясь вдаль.

***

«Что это за глупость?..» — спрашивал капитан себя спустя несколько дней перед пыльным, неосвещенным зеркалом в собственном доме. Вчера вечером Дилюк внезапно на всю таверну объявил о своей помолвке с некой К? #р и Кэйа узнал об этом сегодняшним утром от других рыцарей. С тех пор как он услышал о причудливом и немножко невероятном факте, капитан стал ходить взад-вперёд в странных, необъяснимых чувствах. Голова немного гудела, но рассудительно подсказывала: первым делом надо поздравить, потому, он сейчас стоял и репетировал свои самые бравурные слова поддержки. Ведь этим вечером он намеревался посетить Долю Ангелов и от всей души поздравить дорогого брата. Так почему же стоя перед самим собой у зеркала, улыбаясь собственному отражению, радуясь в сердце за Дилюка как ни за кого другого, по щеке катится эта дурацкая слеза? Плечи жмутся до боли в себя, а улыбка дрожит как рябь на водной глади, тронутая случайным омертвевшим листком. «Дорогой мастер Дилюк», — проговаривает он, отчего-то часто задышав, — «хочу от всего сердца поздравить тебя с …», — и резко шмыгает носом. Черт, как же плохо у него выходит, — «…с помолвкой». Сделав усилие над уголками губ, чтоб улыбка смотрелась убедительнее, почему-то колени капитана тут же подгибаются без ведомой на то причины, и он зачем-то падает вниз, едва не столкнувшись носом с комодом. Тихие слёзы рвутся наружу неудержимыми потоками, отзываясь проклятой, ноющей болью в собственном сердце. Как же всё это плохо. Никогда ещё Кэйа не чувствовал себя так жалко как в тот вечер. Слёзы не останавливались, срывались неконтролируемыми дорожками снова и снова, обжигали горячие щеки, выламывали звенья железных цепей, давно опутавших его сердце. Соленые капли неприятно впитывались в его черную майку. Он обнимает себя за плечи и задушено кричит. До конца дня он остается в доме, признаваясь кому-то в зеркале в своих неприглядных, заломанных когда-то чувствах к одному человеку, которые он до сих пор никогда не признавал и не понимал. Как же глупо осознавать их сейчас, когда у Дилюка теперь есть избранница. Сердце воет и бьётся, словно отчаянная вьюга, гонимая жестоким, пронзительным ветром. Пальцы нещадно путаются в собственных волосах, и он не знает, как ему сбежать от накрывшего потока мучительных и горестных чувств.

***

Спустя два дня Кэйа является в таверну, чисто выглаженный, идеально выбритый, хорошо причесанный, улыбается каждому встречному и поддерживает на всем первом этаже веселое, разгульное настроение. Немного подустав от больших компаний, он по обыкновению садится за барную стойку, выпрашивая у Чарльза очередную порцию Полуденной Смерти. Светло-зелёный напиток грузно оседает пустотой в голове и заменяет мысли несуществующими фантазиями. Чарльза внезапно сменяет за стойкой Дилюк, и мастер зачем-то ругается на него, указывает, на то, что, капитанам кавалерии не положено столько пить. Он ворчит на него по привычке? Отчасти это мило. — А я уже слышал~, — улыбается Кэйа, неловко перебирая пальцами у тоненькой ножки стеклянного бокала. — Слышал что? — спрашивает Дилюк, привычно до блеска натирая бокал. Кэйа играет бровями и забавно крутит указательным пальцем перед виноделом. — О вашем счастливом событии, конечно! — Хм. — Поздравляю с помолвкой! — говорит Кэйа, очаровательно приподнимая ямочки на щеках. Поздравление выходит так просто, как легкая беседа во время неспешной прогулки с другом. Взгляд Дилюка был нечитаем. — Окажите мне честь, мастер, хочу выпить за ваше счастье! — и он протягивает тому опустошенный бокал. — Повторить? — Угу. Дилюк пропускает напиток через хитрое устройство и подает обратно Кэйе. Радостный-прерадостный Кэйа посмеивается так мило и обаятельно: — А-ха-хах, ваше здоровье, мастер! Чтобы всё у вас с ней было хорошо! И он довольно обрушивается на напиток беззаботно ему улыбаясь. Дилюк оттаивает и улыбается в ответ, правда лишь одними уголками глаз и благодарит сердечно: — Спасибо. Кэйа сегодня был словно королём самой радости: он чокался с каждым встречным, декламировал свои стихи и каждый раз обращался с тостом за его дорогого брата. Закат почти растворился в облаках, окрашивая воздушные комки то в нежно-оранжевый, то в багрово-золотистый. Кэйа оставил в таверне увесистый мешочек денег, ковыляя вусмерть пьяным и бормоча заплетающимся языком что-то про чаевые молодым. Он дошагал едва-едва за городские ворота, миновал мост, и, мгновение, сразу оживился: пошёл ровным, крепким шагом до самого Побережья Сокола. Ветерок прокатывается по водной глади, разнося широкую, задумчивую рябь. Волны зазывают к себе, предлагая подводный покой в обмен на мирские помехи, легкость сознания на шум в голове. Кэйа напевает беззаботную мелодию, увлеченно отщёлкивая звонкую цепочку с глазом бога. Артефакт скользит по ладони, такой удобный, гладкий и блестящий; ему всегда нравилось держать его в ладони. Он отводит руку в сторону и расцепляет пальцы, позволяя Глазу Бога упасть в объятия светло-жёлтого песка. Ведь там, куда он идёт, совершенно не требуется защита от сил бездны. Кэйа идёт вперёд, оставляя позади смятенный берег и ступая в утешающие волны. Вода тёплая, пригретая солнышком, она не вызывает холодной дрожи по телу. Иначе он не мог. Печаль выливается только усталым выдохом на неулыбчивых губах. Рядом под руки его подхватили маленькие, тёмные феи, заражённые бездной, но признававшие в Кэйе своё создание. Да, с некоторых пор монстры стали относиться к капитану кавалерии как к некоему доверенному лицу. Это его мучало: монстры теперь видели в нём соратника, подходили смиренно, и получали колотую смертельную рану от его меча. И страшнее всего то, что они не осуждали, не сопротивлялись и не пытались сбежать от него, а просто покорно сносили свой приговор. Кажется, в такие моменты Кэйа начинал чувствовать странную слабость в голове, некое разрушение, поедавшее его замученный рассудок. Невозможно с холодностью убивать тех, кто пытается быть с тобою милым. Он очень устал. Под ногой разбегался морской ил с песком; его тянул всё глубже намокший плащ, меха, наплечники — они вмиг отяжелели и осели лишним грузом на зажатых плечах. Жаль, что не вышло из него хорошего брата, он, правда, сожалеет. Водоросли оплетают ноги по мановению бездновых фей, словно давно его поджидая. И совсем не по колено море для влюбленных дураков. Оно по голову и по самое сердце. Феи ныряют вниз, ведут его за собой, и вот, голова намокает, его поглощает вода. Уходя ко дну жутко философские мысли настигают воспалённый ум: если всё сейчас закончится, то исчезнут все, столько лет терзавшие его душу и жизнь долги. Надежда для народа Каэнри’ах, примерный защитник Мондштадта с рыцарской нашивкой. Всё вмиг исчезнет и отпустит его. Разве можно было желать чего-то ещё? Он оставит их всех, в обмен на вечный покой. И пока нос прекращал сопротивляться, захватывая воду, а изо рта резко стали нестись пузыри последнего воздуха, что-то меняется. Бездновых фей, круживших где-то над ним у самой поверхности воды — а они вынырнули, едва убедились, что водоросли потянули его за ноги вниз — их смело откуда-то взявшейся яркой вспышкой света, но узнать в огненных всполохах пылающего феникса Дилюка уже не представлялось возможным, дыхание выскальзывало из лёгких, Кэйю душило водой, голову сдавливало подводной тяжестью, и с помощью самой Бездны он шёл к самому дну. Тоскливые минуты его утопления меняются местами с мгновениями, которые сеют возле сердца первозданный хаос. Началось разрушение с исчезнувших под ногами водорослей, а закрепилось с до ужаса знакомой фигуры, яростно плывущей к нему навстречу. А?.. Но удивиться уже не получается, ведь в его теле, напрочь растратившем воздух, теперь главенствовала чуждая жильцам суши стихия — тяжелая и плотная вода. Отрезвляет шедшего ко дну только гневный поцелуй, жадно отдающий своё дыхание утопленнику. Дилюк выдохнул свой драгоценный кислород ему в губы. Ему — пропащему дураку!.. Где-то за спиной укалывает иголочкой осознание, что глупая попытка его спасти ставит в тяжелое положение самого спасателя. Пусть ум и плыл, а органы чувств были в шаге от забвения, до костей пробрался подлинный страх за Дилюка и его жизнь. Дилюк выказал чудеса выдержки, умело распоряжаясь малым количеством дыхания и проявил недюжинную выносливость, выплывая наверх с почти утратившим сознание человеком. Винодел уложился в несколько длинных, соперничавших с самой жизнью и смертью минут, чтобы выгрести с Кэйей наверх. Он жадно вдыхает бесценный кислород во все легкие и поднимает голову Кэйи над водой, прижимает горе-утопленника как можно ближе к себе и бросает в отчаянии все силы, чтобы выгрести к берегу. Никогда ещё Дилюк не желал достичь так суши как сегодня. — Ты что ж творишь-то?! — кричит он в сердцах и опускает Кэйю на песок, осторожно придерживая его голову. Кэйа пытается ответить что-то мутной, оранжево-красной картинке, но из горла рвётся только мерзкое бульканье. А через секунду он ощущает, как на грудь давят. Раз-два-три-четыре… выдох в губы. Несколько раз, несколько выдохов, грудная клетка взнывает. …и застоявшаяся вода мигом пошла ртом, заискала выход носом, оглушающие страхом инстинкты вновь активизируют обезумевшие словно от разряда Электро нервы. Проснувшееся чувство жизни забилось по телу, выкашливая излишки воды. Беспрерывные вдохи, что глубже самого дна моря, обжигали легкие. Он будет жить. — Кх-ха-кх-кгха!.. Почему ты… — не договорил Кэйа слово «здесь» как его сразу перебили. — А почему ты?! — Дилюк порывисто захватывает плечи напротив и сжимает Кэйю в крепких объятиях. Кэйа неловко хватается за него как в полудрёме. Где-то за глубиной сознания, извне, хочется смутиться и повести себя как положено молодому романтику, но… — Потому что влюблен, — слабо сказал капитан, не веря самому себе. — И это причина?! — выкрикивает Дилюк, чувствуя подступающие гнев, страх, боль, отчаяние, всё одновременно. Ведь в таверне сегодня Кэйа был так весел и радушен, так приятен, что идиотское чувство несоответствия, случайно занывшее под ложечкой и внезапное желание пойти проследовать за ним, обернулись чем-то невообразимо ужасным. Это просто трижды повезло, что он не проигнорировал случайное предчувствие! — В тебя, — добавляет Кэйа, потухая взглядом. Дилюк чувствует себя оглушенным. Долго не может подобрать слов. Понимает только одно — что всё вокруг нужно уничтожить и сбежать куда-то подальше, ведь родной мир, очевидно, сошел с ума. — То есть… Не Бездна тебя сюда заманила? — Она очень хотела. Твари и монстры перестали вредить мне, называли «главным», а я каждый раз вонзал клинок. Бам, рвак, ш-ш-ш-ш, и много-много крови. . . — Ты не в своем уме… — заключает Дилюк, всё никак не отходя от потрясения. Кэйа слабо обнимает его в ответ и понуро говорит самые страшные вещи, которые можно было только сейчас сказать: — Не надо было меня спасать. Дилюк уводит Кэйю с тяжелым сердцем и дрожью в руках на винокурню. Не говоря никому ни слова, ничего не объясняя, он укладывает обессиленного брата, которого вырвал силком из зловещих лап подводных глубин и коварных существ бездны в собственную постель и садится с ним рядом, раздираемый противоречиями и тоскливыми думами. Правда о чувствах Кэйи оплетает его шипастою лозой отчаянья. Он готовился к своей помолвке с Кл_р изначально из торговых интересов, но пообщавшись с девушкой живьём, нашел ее вполне себе симпатичной и занятной. И теперь, когда дело приблизилось к помолвке, узнать о том, что в него влюбился Кэйа, да настолько, что собирался топиться с горя… Весь привычный мир Дилюка разбился вдребезги. Его Кэйа, который вызывал в нём глухое раздражение, но иногда и пробуждал ностальгию, тепло времён семейной счастливой жизни с отцом, он из-за него… Да, наверняка Бездна по-своему на него повлияла, но всё-таки… Чёрт! Мысли не утешают. Если Дилюк продолжит устраивать свою жизнь и осуществит помолвку, то Кэйа наверняка сразу же сбежит, уедет далеко и надолго, в худшем случае повторит свой отчаянный заплыв, однозначно возжелает небытия. Ужасно. Душевная боль сдавливает горло, сжимает в тиски грудь. Он не любил его вот так, но и не был готов его потерять. Прямо сейчас он даже не решался лечь с ним рядом, не теперь, когда узнал правду его сердца, но и покинуть комнату, оставить его, решимости не хватило. В итоге он просто сидит рядом, не держит за руку, не обнимает — ничего из этого. Просто остаётся с ним и грустно-тяжело думает, что же делать дальше. Дилюк сразу просыпается из завлекшей его получасовой дрёмы и сцепляется взглядом с Кэйей. И их вдвоем поражает вселенское молчание. Слова не идут, бездонный и пустой взгляд напротив безмолвно пояснял, что сказать им друг другу нечего. Никто не обещал радостную сказочку о взаимопонимании и принятии, об ответном признании или полусладком вине переосмысления жизни в более позитивном ключе. В реальности они молча страдали друг напротив друга, выдыхая несметные столбы пузырьков. Кстати, а откуда они взялись?.. Вместо винокурни вокруг них стелились не привычные богато украшенные стены, а бескрайняя, просторная вода, в которой трепетали на разных участках возвышенностей темные водоросли, то тут, то там игрались легкие лучи солнышка и местами резвились молчаливые рыбы, сразу же отплывая от двух человеческих фигур, стоило тем пошевелиться. Кэйа вмиг бледнеет, когда осознает, что дна под ногами не видать, а подняв голову он не смог даже примерно оценить, как далеко им было до поверхности. Дилюк, по-видимому, был ошеломлён происходящим не меньше; нещадная, мрачная мысль вмиг травит рассудок: они не спаслись с Кэйей из воды. В первую же очередь он схватился за брата и поплыл на самый верх, отчаянно моля, чтоб им хватило сил и кислорода выбраться из воды. Кэйа резво погрёб вслед за ним, будто вовсе не он собирался топиться несколько мгновений бытия назад. Они рвутся наверх, изо всех сил пытаются преодолеть плотность непоколебимой стихии, плывут, держась друг у друга на виду. Но дыхание вскоре стало угасать, казалось, что ещё пара метров, и они захлебнутся. Кэйа остановился, понимая, что ничего большое сделать нельзя, намеренный смириться со своей судьбой, а Дилюк, несогласный с перспективами вдвоём осесть на дно и пойти на корм рыбам, вдруг сжимает его за плечи и захватывает его губы своими. Выдох в чужие губы, захват части воздуха обратно, разъединение, затем попытка плыть вверх. Несколько гребков и снова поцелуй. Снова несчастная попытка грести и третье касание губ; Кэйа отстраняется, блокируя его рот своей ладонью. Он воротит головой в знак отрицания, жутко смущаясь и захлебывая в рот воды, от безумно встревоженного сердца. Капитан, встрявший между выбором утонуть или сойти у ума от странных недопоцелуев вдруг перестал задыхаться, перестал мучаться, он спокойно вдохнул водой, а выдохнул обратно вереницу пузырьков. Видимо, вода была не так проста, как казалось вначале, а они вовсе и не тонут. Дилюк, взглянув на продышавшегося водой Кэйю от удивления тоже вдохнул полной грудью, обнаружив в себе такую же способность. Единственный минус — невозможность общаться под толщей воды, неудобство пришлось обойти, заменив общение на условные знаки и жесты. Дилюк берет Кэйю за руку и указывает вверх, к играющими бликами солнышку. Кэйа неловко кивает макушкой, и они плывут снова к вышине морских сводов, желая вытащить друг друга на поверхность и понять, где они, и что вообще вокруг происходит. Подводный мир казался как никогда реальным: всюду стайки глупых фиолетовых рыб, проносящихся между водорослевыми кустами, да песочно-коралловый ландшафт, играющий разными стыками форм. Его бескрайность поражала воображение, нагоняла тревогу: всегда ли моря, омывающие Мондштадт были такими большими и глубокими? Они плыли наверх и казалось, что солнце над ними сияло так близко, и как будто они были близки, чтобы выбраться, но на самом деле оно висело неизмеримо далеко, где-то за гонимыми спокойным ветерком тканевыми облаками. Достичь поверхности им так и не удалось, не получилось даже приблизиться, ведь ложные солнца и всевластные воды шли бесконечно вверх, не имели края, не знали предела, словно плыли вверх одновременно с ними, нарочно отдаляясь от молодых людей, стараясь навечно укутать их в некое подводно-лазуревое колдовство вокруг. Тогда Кэйа остановился, задумчиво поглядев по сторонам. Затем он несмело берёт Дилюка за руку и указывает пальцем вниз, как бы предлагая вместо поверхности попробовать спуститься на самое дно. Дилюк кивает и разворачивается всем телом в сторону глубин, и каким-то неведомым мановением вод захватывает ладонь Кэйи в свою и тесно переплетается с ним пальцами. Капитан не понимает его жеста, но позволяет себе и ему эту смелую, необоснованную близость. Правда, где-то в подсознании тут же мельтешат вопросы, донимают и без того унылую голову Кэйи. «Зачем ему это?» Они двигаются к самому дну, влекомые неизвестностью, сомнениями в реальности происходящего. Чем ниже они спускались, тем мрачнее становилась подводная действительность: встречались рыбы с угрожающими остовами, острыми клыками и мрачными окрасами, солнце отдалялось всё дальше, лишая их света и тепла, а водоросли стали казаться такими безжизненными и мертвыми, что невольно по телу поднималась тревога. На самом дне в бессердечных и холодных глубинах их встретило большое, круглое зеркало. Оно поблескивало, искажало цветными волнами темноту черного, осевшего песка и неприветливых коралловых темниц, опасно поблескивающих своей остротой. Зеркало манило, подзывало к себе, притягивало внимание; оно стало разрисовываться образами, что-то показывать. Кэйа рывком подался вперед, попытался подплыть в его сторону, как вдруг Дилюк обхватывает его со спины в невозможном объятии, от которого в душе разве что только не бились стёкла. Дилюк что-то кричит ему, на самом деле разбрасываясь множеством пузырьков и толикой голоса. Кэйа распознал только слово «ловушка», стараясь унять своё и без того тонущее сердце. Потому что во имя всего святого и проклятого, ну, не было ни одной внятной причины обнимать его вот так, до безобразия крепко. Губы сжимаются в плотную нить, после чего он ни холодно, ни тепло ладонью отнимает от себя его руки. Сердце болит, воет как одержимое, но… он не давал права так к нему прижиматься. Кэйа все равно плывет поближе к зеркалу и заглядывает туда, в другую реальность, отражаемой им. Он видит спальную комнату из винокурни — такую реальную, в точности такую же, в которую его принёс Дилюк, когда вытащил. Кэйа спит на кровати, Дилюк дремлет на табурете, приложившись руками у края постели. Получается… что ему показывали реальность? А сам Кэйа тогда во сне?.. Но, что-то в той реальности было не так: какая-то деталь, которой было не место среди живых и здоровых. Кэйа замечает, что Дилюк с зеркальной картинки дышит слишком уж часто, прерывисто, почти болезненно. Присмотревшись, капитан видит на бледной шее то, чего точно не должно было быть. Из-под воротника тянулись зловещие, своевольные завитки. «Путы бездны!» Тонкие, темно-фиолетовые узоры, тянулись вверх по молочной коже; подобно длинным насекомым они пульсировали, дрожали, казалось, они что-то усердно высасывали. «Нет!» Сзади же подплывает Дилюк?.. — Кэйа, — зовёт он вполне разборчиво, естественно, совсем не сопротивляясь слабовоздушной плотности воды. «Это — не явь» — пытается произнести капитан, указывая на воду вокруг, но в отличие от Дилюка, из него рвутся лишь неразборчивые пузырьки. «Нам надо туда, вернуться» — лихорадочно тянется к зеркалу Кэйа, совсем не замечая, как в сводах черного песка, из самого дна зашевелились бездновые феи. Он спешит вперёд, преодолеть нынешнюю реальность и вернуться туда, на винокурню, спасти Дилюка от проклятия Бездны, прервать его истощающий силы сон, и он почти дотягивается до коралловой завесы, так плотно произрастающей вокруг зеркала, как в самый последний момент руки другого Дилюка оказываются рядом с ним и тянут в заключающее объятие. — Зачем нам туда, Кэйа? — раздается близкий шёпот у самого уха, вызывая целый ворох мурашек. Ну, нет, ещё одно двусмысленное объятие Кэйа не переживёт. Он злобно пытается вырваться, весь взъерошенный и оскорбленный: «Эй! Хватит меня везде лапать!» Но две крепкие руки неистово вцепляются, не пускают на волю. Дилюк говорит: — Нам туда не надо. И когда Кэйа приготовился уже выпалить целую гневную тираду, Дилюк совершенно неожиданно касается губами его бронзовой шеи. «Мхх?! Эй!.. Т-ты чего?..» — дёрнулся капитан. Но в ответ наглые губы льнут сильнее, распутнее, с намерением вседозволенно зацеловать чужую кожу. Кэйа звонко мычит и заходится непрерывными пузырьками. По телу проносится обжигающая волна из ужаса и смущения. Дилюк, который был сейчас позади него казался уже слишком неправильным. Пока Кэйа панически пытается вырваться из чужих рук, бездновые феи тянутся вверх. Нарастающими группками они плывут за спину тому, кто сейчас удерживал его руками, оставляя по воде за собой тёмный, льющийся шлейф. — Совершенно не надо, — прикусывает винодел чужую шею в полуулыбке и лезет Кэйе в широкий разрез притягательной рубашки. «Д-дурак! Хватит! А-ах!» Но Дилюк довольно продолжает дарить укус за укусом, мягко сжимая его кожу зубами. Погладив грудь, он захватывает меж пальцами пару темных сосков, и чувствует, как Кэйа весь сжимается. Он вновь говорит ему: — Зачем туда спешить, Кэйа? Ведь он тебя не любит. У него есть невеста и планы на будущее, в которых тебя нет, — говорит Дилюк, отнимая одну ладонь от груди и опуская её на глаза оторопевшего капитана. Кэйа цепенеет от его червоточащих слов, бившим по самому больному. Прямо сейчас Кэйа убедился: позади него стоял кто-то, чьи тело, внешность и голос полностью соответствовали Дилюку, но в то же время им не являлись. Кто он? Совершенно не тот Дилюк из реальности, что показывало загадочное зеркало. Тот мир из отражений был ему родным — Тейват, в котором он появился, там винокурня, у которой бросил его родной отец. Там был Мондштадт, в котором он познал подлинную отеческую любовь Крепуса, там же он встретил Дилюка и провел с ним свои лучшие годы совместной службы в Ордене. И это был тот самый Дилюк, что не принял его выложенную как на духу правду, тот, который оставил большой шрам не только у глаза, но и в самой глубине его запутавшегося сердца. Тот Дилюк, что пусть не сразу, но простил его. Его Дилюк, который вот-вот собирался повенчаться с одной хорошей девушкой. И тот Дилюк, что рискнул своей жизнью, чтобы спасти его — горе-утопленника, соблазненного самой Бездной. Злой двойник прав, он — Кэйа — этому Дилюку может быть и не нужен, но именного этого человека и никакого иного он так нечаянно полюбил, и именно его Кэйа сейчас собирался спасти от проклятых пут бездны. Кэйа знает точно — ему нужно к нему, он должен вернуться к нему! А дальше уж будь что будет! Словно читая его мысли злой двойник усмехается, даёт слабину, которой Кэйа тут же пользуется и плывет сломя голову к острым коралловым ветвям, растущим вокруг зеркала. Кожу и одежду раздирает множество царапин, но Кэйа неистово плывёт вперед. И вот, почти достигнув своей двери в родной мир, вдруг снова появляется неправильный Дилюк, хватает за волосы, оттащивает Кэйю немного назад и тяжело вдавливает его лицом в песочное дно, наседая на него сверху. — Поверь, Кэйа, ты зря думаешь обо мне плохо. Ведь я — Дилюк из твоих фантазий. Тот самый, отвечающий взаимностью брат, о котором ты тайно мечтаешь. «Пусти меня!» — злобно кричит Кэйа, разносясь десятками пузырьков. — Ха-ха-х, — посмеивается Дилюк, — ну, вернёшься ты, спасёшь его, а дальше? Будешь как ни в чём ни бывало веселиться на его свадьбе? Ах, да, — выдыхает он у самого бронзового ушка с удовольствием, — будешь строить примерного названного братца днём, а после рыдать по ночам в подушку обтраханный другими рыцарями, которые даже близко на него не похожи. Точно. — он проводит ласково по его волосам, после чего крепко захватывает те у самой макушки и грубо задирает голову Кэйи назад, — будешь держаться на тяжелых таблетках и самообмане, представляя, что на самом деле это делает с тобой он, верно? «Заткнись!!!» — бросает в сердцах Кэйа, жмурясь от боли и пытаясь махать руками, чтоб попасть злобному двойнику по лицу. Но вот силы двойник унаследовал явно как от оригинала — столько же много. — Ну-ну, не стоит переживать. Я — твоё избавление от этого кошмарного будущего, — Дилюк чуть высвобождает волосы и склоняет Кэйю на колени. К своему ужасу, капитан чувствует, что руки и ноги тут же что-то обвивает — тёмное и фиолетовое, крепко удерживая теперь капитана в плену. Дилюк как ни в чём небывало, гладит его со спины по груди, проходится по застёжкам на рубашке, затем вытягивает и расцепляет все хитроумные ремешки на брюках Кэйи, приводя того в полный, холодящий голову, ужас. «Нет! Прекрати!» Но вскоре рубашка едва-едва удерживается на его плечах, а брюки и бельё опадают до самых коленей. Холодный язык проводит по его шее, особенно там, где кровили царапины от кораллов, а руки скользят неуловимо и назойливо по оголённому торсу, после чего опускаются на его член. Кэйа вздрагивает, а Дилюк тёмно выдыхает: — Ты уверен, что хочешь променять меня, на это глупое будущее? Ведь в отличие от него, я действительно люблю тебя, Кэйа. «С-стой! Нет!..» Но рука в чёрной перчатке неумолимо задвигалась между его ног, чуть сжимая и ведя по стволу вверх-вниз. Кэйа выгибается, пытается вырваться из грёбанной бездновой магии, но член предательски твердеет в чужих руках, а дурацкое тело будто бы и не отвергает эту ужасную затею. Двойник позади физически и внешне ничем не отличался от настоящего Дилюка, спиной он ощущал его пресс, хватка рук была идентична по силе оригиналу, да даже голос один в один. Дилюк же увлеченно ласкает его снизу, заинтересованно наблюдая, а в какой-то момент и нетерпеливо облизывает собственные губы, но будто бы под водой это имело значение. — М-мх, Кэйа, какой же ты милый. Кэйа на пределе своих нервов толкается со всей дури в него спиной, но Дилюк позволяет себе пропустить этот удар, а затем вновь льнёт к Кэйе. — Даже твоё сопротивление — это очень мило, — он захватывает зубами самую мочку его уха, на которой как раз красовалась любимая голубая серёжка капитана. Кэйа мучительно стонет, вновь исторгая из горла лишь толику звука и множество пузырьков вместо проклятий, и это ощущение нельзя было назвать приятным. Сумасшедшая вереница бессвязных мыслей пожирает его изнутри. Он в один миг возненавидел себя и своё тело, что так послушно млело в руках этой непонятного клона Дилюка. Злобный двойник и эту мысль сумел прочитать в его сердце: — Кэйа, ругать себя не имеет смысла от слова совсем. Ведь я — Дилюк, которого ты любишь, только куда более идеальный. Не понимаешь? Я бы никогда не появился пред тобой, если бы ты был доволен тем Дилюком, который спит сейчас по ту сторону зеркала. И не вини своё тело, — он упоительно ведёт носом в районе чужих лопаток; его голос будто усиливался и отдавал оглушающим эхом в ушах Кэйи, — ты не можешь иначе, ведь ты любишь меня. — Брхах!.. Хра… ха. брл… — только и может выдать в ответ Кэйа, пытаясь воспротивиться чужому довлеющему воздействию. Дилюк продолжает увлеченно водить рукой по его члену, входя в определенный темп. Свободной рукой он хватается за подбородок брата, медленно тот приподнимая; он льнет также со спины к его уху и шепчет томлённей прежнего: — Ну же, выбери меня, Кэйа. Останься со мной навечно в этих сказочных водах, с твоим, любимым Дилюком. Дилюк особенно приятно сжимает его член у самой головки, обращая Кэйю в нетерпеливую дрожь. Но капитан нелюдимо бросает взгляд в бездновые нити сковавшие его руки и ноги. Сквозь малоразборчивые под водой стоны, он холодно выдыхает в своей голове: «Идеальный, да?.. Даже в моих раздутых влечением мечтах Дилюк не славит имя Бездны. Уж не знаю чьё ты порождение, чьей болезной головы, но мой Дилюк ждёт меня там». Дилюк стекленеет взглядом, и Кэйа чувствует, как его тон обрастает чем-то опасным. Двойник хватает его за подбородок и приподнимает вверх: — Что ж, если это так, то ты очень разочаровал меня, Кэйа. И Дилюк пропихивает ему в рот пару пальцев, будто желая унизить и доставить дискомфорт, а спустя некоторое время прицеливается одним из пальцев к обнаженному заду капитана. Под невероятной силы всхлип в Кэйю протискивается первый палец; ему до ужаса больно и неприятно. Дилюк же грубо хватает его за тёмно-синие струящиеся волосы, наматывает те на ладонь и тянет его голову вверх, направляя взгляд Кэйи прямо в другой мир зеркала. — Смотри внимательно, Кэйа. Ты любишь без двух минут женатого мужчину и названного брата. Хочешь вернуться — валяй, но и себя я забыть не позволю, — он грубо вынимает палец, и в следующее мгновение протискивает уже два. Кэйа задыхается и чуть ли не плачет от боли и рвущей глотку воды, от которой он почему-то не захлёбывался. Дилюк же неприятно двигается внутри, и всё не унимается: — Смотри, смотри внимательно, грязный развратник всея Мондштадта. Желай его, люби его, но он тебе не достанется. И спас он тебя только по прихоти и только из жалости. У Кэйи же перед глазами чуть ли сознание не плывёт. Болезненные толчки перемешались с ненавистью к себе. Ему так плохо, что смерть показалась бы прямо сейчас ему самым настоящим избавлением, ведь каждое слово этого Дилюка разило в цель. В самую уязвимую часть его сердца. Всё, что он говорил о его грязных желаниях — наичистейшая правда. Но разменяться миром у Кэйи не получится, ему надо идти вперёд, к настоящему Дилюку, которому требуется помощь, которого он хотел спасти. Тёмная лужа бездны вдруг отступает, отпускает его руки и ноги, и, вопреки плавящемуся от греховного удовольствия телу, Кэйа, сходя с пальцев, то ли ступает, то ли плывёт вперед, к зеркалу. Ложный Дилюк сначала смотрит уязвленно в его сторону и понемногу кривится, мыслями явно сходит с ума, выражение лица ломается: — Если всё так, то как же я? Зачем тогда я был создан тобой и Бездной?! А после подплывает и лезет обратно с поцелуями: — Не оставляй меня, ведь я люблю тебя в сто раз больше, чем он! Но Кэйа с потухшим, тяжелым взглядом бредёт вперед, пока не касается волшебного зеркала. Двойник опадает на колени, надломлено смотрит ему вослед и протягивает в отчаянии руку. — Нет, — вырывается слабо, — не уходи, Кэйа. Не оставляй меня одного, — а по щекам двойника тихо опадают тёмно-фиолетовые, чуть поблёскивающие, похожие на смолу или дёготь слёзы. Весь запал и воля удержать Кэйю в своих руках сменились чем-то болезненным и одиноким. В сломленной фигуре ни следа от прежней надменности и опасной власти. Рука Кэйи проходит сквозь зеркало, и яркий, неистовый свет проносится по зловещему дну, стирая всю водную реальность вместе с одиноким рыцарем одного несуществующего, выдуманного замка, который покинули все. Вспышка отражается в алой радужке, в развевающихся водой пламенных волосах и всё стихает. Кэйа просыпается в холодном поту с чуть заплаканными глазами и безумно бьющимся сердцем. Едва осознав, где он находится, он сразу же тянется к Дилюку, который мучительно дышал, захваченный тяжелым сном с путами бездны. Кэйа нервно оглядывается по сторонам и видит вблизи свою промокшую накидку, а с ней и свой Глаз Бога Крио. Он немедленно хватается за божественный артефакт, концентрирует силу Крио в своей ладони и приставляет ту вблизи шеи Дилюка. Путы бездны — явление появившееся в Тейвате совсем недавно. В отличии от убийственного заражения Бездны, путы можно было сравнить лишь с искрой смертоносного явления. На счастье всех отмеченных Небесным Порядком, люди с Глазом Бога могли очищать путы силой дарованных им элементов. Вот и Кэйа взялся за их уничтожение. Путы сопротивлялись, не хотели покидать столь вкусные душу и плоть хозяина, но Кэйа не сдался: вложил в процесс всю свою элементальную энергию, и в конце концов паразитарные ростки покинули Дилюка, расщепляясь в пыль. Руки Кэйи безвольно падают вместе с Глазом Бога; он пытается отдышаться, ведь такая помощь отнимала в реальности немало сил. Немного погодя Дилюк шевелится и просыпается всё так же тяжело дыша. Винодел едва-едва разбирает окружающую обстановку, упираясь взглядом в Кэйю. Кэйа отрешенно смотрит сквозь Дилюка. Ему теперь было всё равно: на своё будущее, на своё настоящее, тем более на прошлое. Он сделал свой выбор, и спас того, кого действительно любил, а большего ему и не надо, на большее ему и претендовать не следует. — К-Кэйа… — слабо обратился Дилюк, пытаясь оторваться головой от простыней; бледное лицо исказилось в болезненной гримасе, — н-нх… — шею словно пронзило несколько десятков игл. Сделав усилие над собой Дилюк принимает положение сидя, а Кэйа двигается к нему ближе. Капитан протягивает руку к почти белой щеке, долго смотрит с печалью в его багряные глаза, а потом чуть подается вперёд и почти невесомо касается его губ. Дилюк замирает в его ладони, точно навеки застывшее мраморное изваяние, и ничего не делает. Несколько секунд они тихо сидят так, не расцепляя губ, душевно разбитые, удрученные и замученные, они почти не шевелятся, застыв в немом мгновении. Дилюк напряженно прикрывает глаза, позволяя целовать себя, в руках ни намёка воспротивиться, в мыслях ни капли осуждения. Кэйа отстраняется и гладит ласково пальцами ало-рыжую чёлку, думая о чём-то своём, о грустном. Впрочем, он ни о чём не сожалеет. А теперь Кэйа хочет уйти, сбежать, исчезнуть как солнечный лучик с глади воды, поэтому он свешивает ноги и пытается встать с кровати, но в последний момент его останавливает Дилюк: винодел резко прижимается к нему, крепко обнимая за спину. Кэйа пробует отпрянуть, но руки сжимают его ещё крепче. —. . . —. . . . не уходи, — произносит с тоскою Дилюк, от слабости опустив голову на его плечо. Он понимал, что если позволит Кэйе уйти сейчас, то больше никогда его не увидит. И пусть весь мир обратится в безумие — он не готов был его потерять. И никогда не будет. Только не Кэйа!.. Забираясь на собственную кровать и тяжело перебирая ладонями, он тянется к Кэйе, но не удерживает равновесия и падает вперёд, а Кэйе только и остается упасть вместе с ним обратно в постель. Дилюк учащенно дышит куда-то ему в шею, и было понятно, что того одолевал жар — очень частое остаточное явление пут бездны. Кэйа несмело приобнимает его рукой. Дилюк ослабленным голосом просит: — Дай мне три дня всё обдумать. Побудь всё это время со мною здесь. Кэйа горько усмехается: — Ха-хах… Ты хочешь дать мне надежду? — …хочу. Дилюк грузно перекладывается на соседнюю подушку, высвободив Кэйю, но после, чуть задумавшись, берет его ладонь в свою руку, с теплом и нежностью, неизвестными даже самому себе. Кэйа смиренно лежит рядом, уставившись то на их руки, то на Дилюка, и не знает что и думать. На следующий день Кэйа извещает Орден об неожиданных отгулах, а Дилюк отменяет все свои бизнес-встречи; оба горе-брата пытались восстановиться от влияния Бездны, неожиданных чувств Кэйи и прочих потрясений, правда, капитан чувствовал себя чуть получше, и, хоть ходил удрученный и понурый, он честно и заботливо ухаживал за Дилюком. Через еще один день к Дилюку приезжает Клэр — его избранница — и взволнованно спрашивает о его самочувствии. Им предстоял длинный обед за нелегким разговором. — Клэр, послушай, — начал Дилюк, глядя себе в тарелку, — я тут подумал и решил, что нам нужно пока повременить с помолвкой. Вилочка падает из нежной белой ручки, а голос дрожит: — Что? Как же так? Я чем-то тебе не угодила? — Нет, дело не в этом. Ты — прекрасная девушка, и я восхищен твоей деловой хваткой и манерами. Просто, понимаешь, у меня появился ряд обстоятельств, согласно которым, пока что мне нежелательно кем-то или чем-то себя связывать. К слову говоря, Кэйа тоже сидел за обеденным столом и едва-едва пережевывал еду. Он отчётливо видел, как прекрасная во всех смыслах девушка вмиг расстроилась, как дрогнула и поджалась ее нижняя губа, как сошел цвет с румяного лица; она же действительно влюблена в Дилюка, и прямо сейчас он рушил их счастье, являясь тем самым рядом никчемных обстоятельств. Кэйа вряд ли сможет себя за это простить. Он быстро доел свою порцию и откланялся, убежав в свою гостевую комнату. Присев за стол у открытого окна, он тяжело задумался. Он действительно желал им счастья, но Дилюк не хочет, чтобы он, Кэйа, насовсем исчез из его жизни. Но притвориться, что все нормально и позволить себе просто быть рядом, наблюдая как на ее месте мог бы быть он, Кэйа знал, что не выдержит. Был ли хоть какой-то способ оставить их обоих в выигрыше? Он просидел так до самого вечера, пока не пришел к одному выводу. К решению, которое могло бы им помочь, но главный выбор в нём стоял за Дилюком. Спустя пару бесконечно тянувшихся часов Клэр уехала, а Дилюк поднялся в комнату к Кэйе. — Помолвка отменена, — скованно выдал он. И одним только богам было ведомо насколько больно это было слышать Кэйе. Капитан поднимается из-за стола и встает напротив Дилюка. Он заявляет: — Я крайне несогласен с твоим решением. В итоге мы оба останемся ни с чем и будем несчастны. — Но… Почему? — спрашивает Дилюк, не решаясь смотреть Кэйе в глаза. — Мы в итоге останемся без любви. Дилюк дергается: — Почему ты так уверен? — Потому что тебе не хватит духу любить меня больше, чем брата. Дилюк затихает; что-то внутри него будто разбивается. Ведь он понимал, что Кэйа сотни тысяч раз был прав. Но также Дилюк знал, что если он сейчас все это признает и поддакнет ему, то шансов удержать Кэйю живым и в Мондштадте просто не будет. Перед ним встал трудный выбор: переступить через себя и пойти чувствам Кэйи навстречу или остаться при своём. И он выбирает. — Я бы не был на твоем месте так уверен. Он подходит к Кэйе и неловко кладет ему руки на плечи: — Я даже ещё не пробовал. Кэйа смотрит с снисхождением, он нутром чувствовал, как его пытаются раскормить слабыми надеждами. И теперь он знает, как красиво выйти на самую правильную для них дорожку. Нужно, чтобы Дилюк осознал, как неприятно ему будет на самом деле иметь близость с мужчинами, тем более с Кэйей, с которым он рос под одной крышей и считал почти за родного брата. Капитан безнадеждно ведёт ладонью по изысканному чёрному галстуку напротив, и в нём чувствуется бессильное — я даже не надеюсь — отношение: — Хорошо, тогда попробуй. Поцелуй меня прямо сейчас, как если бы мы были любовниками. Дилюк вздрагивает и застывает, так и не понимая в какой момент, когда и почему Кэйа настолько зашёл не туда. Он не смотрит ему в лицо, совершенно понимая, что Кэйа сейчас темно и упаднически посмеивается. И Дилюк от души бы ему врезал, если бы не это глупое желание оставить его рядом, подле себя, даже если единственный способ только ступить на тропу непростительно греха. Он вдыхает поглубже и неловко опускается на его сомкнутые в ниточку губы, про себя в душе желая броситься в ноги всем своим прадедам и дедам за тот уровень падения, которого он достиг. Дилюк сделает это. Вопреки себе, своим постулатам, истории своей родословной. Он потонет в его душе, договорится с жаждой тела, разделит их дыхание на двоих, переступит через себя. Дилюк сминает губы напротив, словно пробуя их на вкус. Тот поцелуй от Кэйи пару дней назад был не в счёт, ведь винодел был тогда слаб и измучен происходящим, он был застигнут врасплох как ничего не понимающий котёнок, а сейчас, Дилюк мог сосредоточиться на процессе. С удивлением он подмечает, что разницы между женскими не было, разве что у Кэйи были чуть суховаты. Кэйа же неверующе хлопает ресницами, и пытается сделать шаг назад, чтобы отстраниться, но, совершенно не поддерживая его решение винодел приближается к нему, раскрывая руки в захватывающем жесте и крепость его объятий сопоставима только лишь с крепостью долголетних, премиальных вин из его погребов. Он вновь ловит заломанные губы напротив, понимая, что можно идти только вперед, навстречу безумному и неправильному. Кэйа пошатывается, оступается и заваливается вместе с ним на кровать, стоявшую в комнате. — С-стой!.. мффнн… — не успел воспротивится капитан, как его настойчиво захватили в ещё один поцелуй. У Дилюка бешено заходится сердце от одной только мысли — вопроса — насколько далеко он сможет зайти с Кэйей; он ласкает его наступающими поцелуями, цепко, настойчиво, раз за разом мягко прижимаясь, затем захватывает нижнюю губу, громко причмокивает, отпускает верхнюю, так и норовясь прикусить, а затем проводит своим горячим языком у самого рта, порываясь скользнуть внутрь. Кэйа давится собственным воздухом и ничего не понимает. Дилюк, которого он знал — его родной Дилюк! — не мог так поступить. Им нужно немедленно остановиться. А Дилюк не верил своим рукам и губам, не верил сам в себя и в то, что он собрался сделать. Голова в какой-то момент перегрузилась и стала выдавать ошибку, а тело только продолжало, теплело и будоражилось от запретности происходящего. Он попробует Кэйю, он всего лишь пригубит теплые чувства и плоть в прошлом названного брата как долголетнее элитное вино, чтоб ощутить, может, даже понять, каким образом, как он его полюбил, и что это такое — любовь между братьями. — Ди.! Мхн!.. — Кэйа не успел обратиться, как его язык встретил преграду из чего-то мягкого и упругого; Дилюк сцепляется с ним языками и внутри рта ощутимо становится меньше места. Вторжение и глубокие поцелуи унесли Кэйю взглядом куда-то далеко за потолок, его замученное сердце тонет в ядовитой трясине разрозненных мыслей, в пальцах ощутимо холодеет, но в животе до невозможного стало горячо. Дилюка же одолевает стыд, ему совсем непривычно целовать его, но почему-то где-то за границами сознания ему приятно, что Кэйа нервничает из-за него. Медленно и плавно разъединяясь, меж ними тянется тонкая ниточка слюны, чуть блеснув и тут же исчезнув. — Ты же не можешь… не можешь со мной, — как в бреду повторял про себя Кэйа, и болезненно бледные щеки стали заходиться застыженным румянцем. Кэйа, весь на всклокоченных нервах, закрывает лицо руками. Будто пребывая в самом настоящем в бреду, он чувствует, как запутался в себе, как заплутал сердцем в непроглядных чувственных лесах своей любви к Дилюку и как изнемог сам от близости, которая по его плану должна была отвратить и отразить глупые попытки Дилюка оставить его здесь и думать о том, что у них может что-то получиться. Дилюк неуверенно проводит ладонью по белой, хорошо заправленной рубашке капитана, пытаясь осознать, как далеко он готов был с ним зайти, сумеет ли он прочувствовать и принять его. Подушечки пальцев мягко скользили по свободной ткани; Кэйе хочется куда-то сбежать, не чувствовать, не идти за глупым влечением и теплыми пальцами брата. Но он не может оттолкнуть его. Прямо сейчас Дилюк для него запретный, но лакомый яд, он тот, от кого следует отказаться, но в то же время он — глубоководное море, в котором добровольно потонуло его влюбленное сердце. Кэйа сводит брови и сильнее прячет в ладонях своё лицо. — Так неправильно, перестань… — едва не всхлипывая просит Кэйа и бледные пальцы останавливаются. Да, он сам просил его. Да, чёрт возьми, он сам его спровоцировал, но одна лишь мысль, что из-за него, из-за Кэйи, рушится вся жизнь Дилюка, все его постулаты, на которых тот вырос, вся его гордость, которую он попрал и засунул себе в одно место, лишь бы только один идиотский младший брат не расставался с жизнью, убивали Кэйю изнутри ещё больше. Дилюк тянется к нему, отнимает одну ладонь с его лица и сцепляется с братом взглядами, с его лица пропадают все тени сомнений, всё правильное и неправильное резко перестает играть роли, Дилюка захватывает в этот омут неизведанного греха, и он хочет окунуться в него, в Кэйю, с головой. Вместе с взыгравшимся в сердце жаром он подхватывает Кэйю за бедро и жарко шепчет, прижимаясь грудью к груди: — Давай переспим. Кэйа краснеет с головы до пят и последние ниточки его живого темперамента сплетаются между собой: — Т-т-т-т-т-т-ты что, спятил?.. Дилюк словно зачарованный вытягивает из поясов и ремешков, так замысловато скреплявшие рыцарские штаны, его белую рубашку, разнимает ее, а затем тянет вниз молнию в районе паха. Кэйа в полнейшей растерянности не знает, что и думать. Его рвут на части противоречия, и он совершенно точно не хочет помогать своему брату совершить задуманное, но… какого мотылька не притянет огонь масляной лампы в прохладной ночи чаяний и тревожных печалей? Кэйа не противится, он лишь низко стонет, чувствуя мягкую хватку чужих зубов у самых ключиц. Нетерпеливый язык скользит по всему торсу вниз. У самого живота Дилюк снова прикусывает чувствительную кожу и устремляются чуть ниже, проходясь вблизи резинки нижнего белья, и, едва нацелившись на неё, в тот же миг передумывает и проводит языком обратно, от пупка до груди вверх, с неподдельным интересом наслаждаясь волнами дрожи, проходящих по телу Кэйи. С упоением облизнув щёку, а затем и присосавшись губами к шее, он выспрашивает: — Тебе настолько нравится? Так реагируешь, будто ты в первый раз с кем-то в постели. Кэйа вымученно смотрит на него, не понимая, чего в нём сейчас больше — стыда или возбуждения. Он в очередной раз вздрагивает и не сдерживает голоса, когда чувствует его горячие губы у самого соска. — Нг-х!.. Не в этом дело! У меня слишком давно не было близости, — честно сознался тот, после чего добавил смущенно, — да и в таком положении я точно впервые. Дилюк дышит каждым его словом: в таком, положении, впервые. — Ты? Кэйа готов был изничтожиться до элементальных искр и брызг от неловкости, потому что вопрос сам собой продолжился в его голове, и он, разминаясь дверями с рассудком, жмурится и выдаёт: — Я!.. Не спал с мужчинами. И в душе Дилюка опадают последние оковы, удерживающие винодела на плаву его сомнений и представлений о праведной и безукоризненной жизни. Он никогда не видел своего брата с такой стороны, и неожиданно его смущенный и изнывающий вид поднимали в его теле невыносимое желание. Подступающая жажда тела расплетала не только бледные руки, желавшие потрогать Кэйю в разных местах и узнать каково это — изводить влюбленного в него названного брата, но и очаг тёмной страсти, бушующий неблагодатным, внутренним огнём, что был присущ только по-настоящему пылким людям вроде Дилюка. Он льнёт ладонью к его шее, ощущая всеми подушечками пальцев как Кэйа напрягается и мнётся, как брат под ним сильнее переживает и кажется всё уязвимее, а пальцы не останавливались, игрались: касались горящих щёк, цепляли синие пряди, скользили по мочке правого уха, но в какой-то момент они зациклились на губах капитана. Большой палец Дилюка любопытствует, властвует у нижней губы, пытается оттянуть её вниз, и, не давая ни секунды опомниться, стремительно порывается внутрь, тут же став мокрым и вязким от слюны. Кэйа неразборчиво что-то мычит, недоумённо вертится, и срывается на стон, едва Дилюк касается его белья свободной рукой, уверяясь в том, как Кэйа желает его в ответ. — Нгхх!.. А-ахн!.. Щстой! — чуть свистит Кэйа и нервно сгибает коленку, — я передумал, я не готоф! Но Дилюк делает вид, что не слышит упрашиваний, его уже интересовало совсем другое. Он высвобождает рот Кэйи и ухватывается обеими руками за ткань капитанских штанов по бокам у бёдер. — Я думаю, пора их снять. Мешают. И Кэйа как ужаленный бросается защищать штаны, подхватывая их спереди. Цепляясь за остатки своего никчемного разума, он взывает к здравомыслию: — Не сходи с ума! Я не осилю ночь с тобой! Дилюк настойчивее тянет тёмную ткань вниз и хмурится: — Это ещё почему? — Да потому что! — в нетерпении заявляет Кэйа, и, на миг забывая о штанах, тянется руками к Дилюку, захватывая того в объятие. Он прижимает его к себе, не дерзновенно, но смело, желая завладеть ситуацией, а в душе его при этом бьются волны, тонут громадные корабли и соперничают штормовые ветра, уводя его всё дальше от трезвой действительности, в которой Дилюк его действительно захотел. Дилюк устало выдыхает и пытается обнять его в ответ, насколько позволяло им положение лёжа. Он говорит ему тихо: — Я, правда, не против попробовать с тобой. Ты так мил, что мне не сдержаться. — Эй! Не говори таких смущающих вещей, чёрт возьми! — заругался в потолок Кэйа, прикрывая свой лоб тыльной стороной ладони. — Я и так растерян до ужаса. — Здесь нечего теряться. Берешь, раздеваешься и предаешься любви, — прямолинейно отвечает Дилюк, пригвождая Кэйю каждым своим словом. — Нгх! Не говори это таким каменным тоном, иначе я совсем умом тронусь. Какого чёрта я вообще влюбился в тебя?.. — Не меня спрашивай, — отвечает Дилюк, вознамерившись покрепче вжаться в Кэйю и вновь того поцеловать. Едва-едва расцепившись языками, истомлённые друг другом, они стали небрежно избавляться от одежды: Кэйа смущенно стащил с себя рубашку, но сразу завис, глядя на то, как Дилюк расстёгивал свой ремень, разматывал свой галстук, стягивал жилет и рубашку и всё это время посматривал на Кэйю, да так, что во рту пересыхало. Раздевшись до трусов, представляя себя как он есть — подтянутого, шикарного, с рубцами когда-то затянувшихся шрамов, он переключился на брата, который снова вцепился в свои штаны мёртвой хваткой, и Дилюк, понимая, что ему потребуется пробить его оплот обороны идёт на хитрости — опускается и прикусывает кожу чуть ниже пупка, наслаждаясь очередным стоном. Кэйа тревожно ловит плечи Дилюка руками, будто бы упрашивая, что кусать там — слишком неожиданно и немного больно, а в итоге ловит настоящую панику, осознав, что Дилюк, пользуясь моментом, утягивает его штаны куда-то очень далеко. Они были в шаге от того, чтобы оказаться совсем голыми, а натянутая ткань белья совершенно не скрывала их жажду друг друга. Кэйа весь горит, ворочается под крепким телом от затягивающего с головой смущения, а затем беседует с ним, пытается отвлечься, просит быть с ним нежным. Дилюк же отвечает, что будет, ласково проходится губами по незащищенному бёдру, открывая брата с совершенно новой для себя стороны, и, совершенно не вспоминая своих тревог на тему морального падения или неправильности, его страшно возбуждает один только вид выгибающегося и стонущего под ним Кэйи. Замученные возбуждением, они решились наконец отбросить в сторону бельё. Первым же делом Дилюк хватается за две упрямые коленки, раздвигает ноги растекающегося от стыда Кэйи и вкрадчиво спрашивает: — Ты же не против, если я буду вести? . . . . В ту ночь Кэйа так и потонул в объятиях Дилюка, отдавшись ему без остатка. Напоенный сладким нектаром надежды на тёплое неодинокое будущее Кэйа остается с ним, в Мондштадте. А спустя время, в следующий раз, когда он придёт повидать море, рядом будет стоять Дилюк и тесно переплетаться с ним пальцами.