Book of my dreams

В комнате Тэхёна всегда царил полумрак, и это было не случайностью, а осознанным выбором человека, который с раннего детства боялся полной темноты, но при этом не выносил холодного, безжалостного света ламп. Где-то в подростковом возрасте он нашёл идеальное решение. В первую неделю после заселения в студенческую общагу он купил гирлянды, после чего развесил их по всем стенам. С тех пор маленькие тёплые лампочки стали неотъемлемой частью его маленького убежища, тем островком уюта, куда можно было спрятаться от огромного равнодушного мира. Эти огоньки мерцали как светлячки в летнюю ночь, создавая атмосферу, в которой почему-то было гораздо легче верить в чудеса и забывать о серых студенческих буднях с их бесконечными лекциями, семинарами и дедлайнами, которые сыпались на голову как осенние листья. Под тёплым сиянием гирлянд уютно располагались подушки с вышитыми звёздами и полумесяцами, которые Тэхён купил на студенческой ярмарке, влюбившись в них с первого взгляда. Ещё у него был старенький плед с бахромой, доставшийся ему от бабушки, которая всегда говорила, что в доме должно быть мягко и тепло, иначе душа замёрзнет. На кровати, застеленной льняным одеялом цвета утреннего неба, всегда сидел старый плюшевый мишка с оторванным ухом, которого Тэхён отказывался выбросить уже десять лет, несмотря на шутки своего соседа. Тот считал, что в двадцать лет пора расставаться с детскими игрушками, но Тэхён только улыбался в ответ и гладил мишку по лохматой голове, потому что этот медведь хранил в себе столько воспоминаний, столько тёплых и грустных моментов, что выбросить его было бы всё равно что выбросить часть самого себя. Здесь, в этой маленькой комнатушке на пятом этаже общежития, можно было забыть о том, что за тонкими стенами шумит огромный город с его миллионами людей, вечной гонкой, бесконечными пробками и обесцвеченными лицами, на которых редко можно было увидеть искреннюю, живую эмоцию. Тэхён никогда не любил эту гонку, никогда не понимал её смысла — зачем бежать, если неизвестно, куда? Зачем спешить, если жизнь и так пролетает слишком быстро, превращаясь в череду одинаковых дней, которые сливаются в один бесконечный, безликий поток? Ему всегда хотелось останавливаться, вглядываться в детали, чувствовать текстуру вещей, слышать музыку в шорохе дождя и находить целые вселенные в растрёпанных страницах старых книг. Именно поэтому, к огромному разочарованию родителей, которые видели его успешным юристом или, на худой конец, экономистом с гарантированным будущим и стабильной зарплатой, он выбрал литературоведение — эту бесполезную с практической точки зрения, но такую прекрасную науку о словах, смыслах и мирах, которые существуют только в человеческом воображении. Отец тогда долго молчал, глядя в окно, а потом сказал только одну фразу: «Что ж, это твоя жизнь, Тэхён. Надеюсь, ты не пожалеешь». Мама же просто вздохнула и обняла его, потому что она всегда принимала сына любым, даже если не до конца понимала его увлечений. В тот вечер всё было как обычно, то есть совершенно обычно для Тэхёна и совершенно необычно для любого другого человека, который мог бы оказаться на его месте и увидеть эту картину. Осенний дождь методично барабанил по подоконнику, создавая тот успокаивающий ритм, под который хотелось читать вслух, раскачиваясь в такт и позволяя словам течь сквозь тебя, как воде сквозь пальцы. Джин, тот самый вечно забывчивый и рассеянный сосед, как всегда оставил свет включённым в коридоре, и тонкая полоска жёлтого блика просачивалась под дверью, создавая на полу причудливые танцующие узоры. За стеной кто-то играл на старой гитаре, безнадёжно фальшивя в самых пронзительных местах, но от этого музыка казалась ещё более трогательной и настоящей, будто человек просто не умел притворяться и выплёскивал свои чувства так, как умел и как получалось. Тэхён сидел, поджав под себя ноги, на своей узкой кровати и смотрел на книгу, которая лежала перед ним на подушке, словно живое существо, расположившееся на ночлег после долгого путешествия. Она была старой, очень старой — он понял это сразу, как только впервые взял её в руки, потому что старые книги всегда пахнут иначе, чем новые, в них есть какая-то глубина, какой-то намёк на века, прожитые на библиотечных полках. Её корешок был потрёпан, уголки обложки стёрты, страницы пожелтели и местами покрылись мелкими коричневыми пятнами, но именно эти следы времени делали её особенно ценной, особенно настоящей, непохожей на глянцевые новинки из сетевых магазинов. Книга пахла старым клеем, типографской краской и чем-то ещё, чему Тэхён не мог подобрать точного названия. Каждый раз, когда он открывал её, сердце начинало биться чаще, а дыхание становилось глубже. Может быть, это был запах истлевших чернил, впитавших в себя истории давно ушедших людей, а может быть, это был запах другого мира, той реальности, которая дремала между строк и терпеливо ждала своего часа, чтобы вырваться на свободу и показать себя во всей красе. Эта книга появилась в его жизни год назад, и он до сих пор помнил тот день до мельчайших подробностей, как будто сама судьба подчеркнула эти воспоминания ярким маркером, чтобы он никогда их не забывал. Тогда тоже шёл дождь, такой же сильный и внезапный, как сегодня, промозглый октябрьский ливень, который застал его врасплох на полпути от университета до общаги. Он промок до нитки за какие-то пять минут, вода текла по воротнику куртки, волосы слиплись в жалкие сосульки, и единственным спасением был маленький букинистический магазинчик на углу, который он раньше как-то не замечал, хотя проходил мимо этого здания сотни раз. Магазин назывался «Лисья нора», и внутри пахло пылью, старыми обоями и чем-то сладковатым и уютным, будто там, в глубине, за стеллажами, кто-то пёк яблочные пироги в печи, которой, вероятно, уже не существовало в реальности — только в воспоминаниях, оставшихся от прежних времён. Хозяин, старик с мутным глазом и цепкими, жилистыми пальцами, сидел в углу на продавленном стуле и методично протирал очки, не глядя на вошедшего, но всем своим существом давая понять, что он знает о каждом посетителе всё ещё до того, как тот откроет рот. — Добрый вечер, — сказал Тэхён, отряхивая куртку у порога. — Можно у вас переждать дождь? Старик кивнул и указал рукой на стеллажи. Тэхён поблагодарил и начал бродить между рядами, с наслаждением вдыхая этот удивительный запах старой бумаги и пыльных тайн. Он водил кончиками пальцев по корешкам книг, останавливаясь иногда на знакомых названиях — классика, которую он уже читал, детективы, которые когда-то дарила ему мама, поэтические сборники, которые он брал в университетской библиотеке. Ничто не привлекало его внимания по-настоящему, пока он не дошёл до самого дальнего угла, где на маленьком столике, стоявшем отдельно от всех стеллажей, лежала книга, перевязанная грубой бечёвкой. Она была перевязана так туго и замысловато, будто кто-то пытался удержать её от побега или, наоборот, защитить от внешнего мира, в котором ей, казалось, не было места. Тэхён осторожно взял её в руки, чувствуя под пальцами шершавую кожу переплёта. На обложке не было ни названия, ни имени автора, но была гравюра, выдавленная прямо на тёмной коже. Огромный волк, стоящий на задних лапах, с горящими глазами, которые, казалось, смотрели прямо на зрителя. Они были изогнуты под тем странным, неестественным для настоящего зверя углом, который Тэхён не мог забыть с того самого момента, как увидел его. — «Лес Полуночного Волколака», — прочитал он название шёпотом, когда отвязал наконец бечёвку и открыл первую страницу, на которой не было ничего, кроме этих слов, выведенных изящным старомодным почерком. Старик поднял голову и посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, в котором мутная пелена вдруг рассеялась, открывая удивительно ясные глаза необычного золотистого цвета, похожие на глаза дикого зверя, случайно оказавшегося в человеческом обличье. — Осторожней с этой книгой, — сказал он голосом, скрипящим как несмазанная дверь на ветру, но в этом скрипе было что-то тихое и почти ласковое. — Некоторые вещи лучше не читать на ночь, и некоторые двери лучше не открывать, если ты не готов к тому, что окажется за ними. — Что вы имеете в виду? — спросил Тэхён, поднимая глаза от страниц. — То и имею, мальчик, — ответил старик, возвращаясь к своему занятию. — Книги — это не просто бумага и чернила. Некоторые из них — это двери. И не всегда понятно, в какую сторону они открываются. Тэхён тогда рассмеялся, думая, что старик просто шутит или пытается создать таинственную атмосферу, чтобы продать книгу подороже, как это часто делают владельцы подобных лавок, пользующиеся любовью клиентов к красивым историям. Он отсчитал деньги, слегка влажные от дождевой воды, сунул книгу в рюкзак между конспектом по древней литературе и пачкой печенья, купленной утром в перерыве между лекциями, и вышел на улицу, когда дождь наконец стих, оставив после себя чистое, вымытое небо и большие лужи, в которых отражались первые осторожные звёзды. Старик смотрел ему вслед, стоя на пороге своей лавки, и его мутный глаз снова стал абсолютно прозрачным, а на губах застыла грустная, почти прощальная улыбка человека, который знает то, что другому ещё только предстоит узнать на собственном опыте. — Не говори, что я не предупреждал, — прошептал он в пустоту опустевшего магазина, и его шёпот растворился в запахе пыли и старых историй. Тэхён открыл книгу в ту же ночь, лёжа в постели под мягким светом, и не смог закрыть её до самого утра, потому что каждая страница прирастала к следующей, каждая фраза рождала десяток вопросов, а каждый абзац казался написанным специально для него. История, рассказанная в книге, была простой и одновременно древней как мир, как те легенды, которые люди рассказывали друг другу у костров задолго до того, как научились писать и читать. В густом, дремучем лесу, что раскинулся между тремя деревнями на многие километры вокруг, жило существо, которого люди называли Волколаком. Никто не мог точно сказать, что это — человек, зверь или проклятие, посланное богами за человеческие грехи. Одни говорили, что Волколак — это колдун, добровольно принявший облик зверя, чтобы обрести силу и бессмертие, которые не доступны обычным людям. Другие шептали о древнем проклятии, наложенном на целый род, о том, что Волколак не может вернуть себе человеческий облик без помощи извне, поэтому веками скитается по лесу, разрываемый между двумя природами. Третьи же, самые старые и мудрые среди жителей, утверждали, что Волколак был некогда человеком, который слишком сильно любил, а мир не выдержал такой любви и сломал его, превратив в зверя, способного лишь тосковать по утраченному и выть на луну долгими бессонными ночами. Тэхён перечитал эту книгу около десяти раз, и в каждый из них находил в ней что-то новое, какую-то деталь, которую раньше упускал, какую-то фразу, которая вдруг открывалась совсем иным смыслом. Он знал наизусть всё, например, как отличить Волколака от обычного волка по задним конечностям, суставы которых остаются человеческими и подобны коленям, как узнать его в человеческом облике по жёстким волосам на голове, напоминающим волчью шерсть, как снимать проклятие с помощью освящённой еды и одеяния, сотканного из крапивы. Особенно его завораживала история охотника, который забрёл в лес и встретил Волколака. В книге было написано, что охотник поднял ружьё, но не выстрелил, потому что в глазах зверя не было злобы — только усталость, такая глубокая и древняя, что у охотника сжалось сердце. Он опустил ружьё и сказал, что не причинит тому вреда. Волколак не ответил — он не мог говорить, потому что проклятие лишило его дара речи. Но он сел на землю, поджав под себя человеческие колени, и посмотрел на охотника без страха. В этом взгляде было столько тоски по человеческому теплу, что охотник не сдержал слёз. В ту ночь они не произнесли ни слова, сидя у костра под звёздами, и это был самый честный разговор в жизни зверолова. Но в конце концов человек ушёл. Он вернулся в деревню, женился, прожил долгую человеческую жизнь и лишь изредка, перед сном, вспоминал чёрные глаза, смотревшие на него из лесной тени. А Волколак остался один, потому что такова была его судьба. Тэхёну всегда было грустно от этого финала, и каждый раз, дочитывая последнюю страницу, он думал о том, почему охотник не остался, почему он выбрал людей, которые не понимали его, вместо зверя, который был честнее любого человека. И с каждым новым прочтением он чувствовал, как книга становится всё ближе, будто она не просто лежала на подушке, а дышала, жила своей тайной жизнью, ждала чего-то. Когда история была прочитана в последний раз, дождь за окном сменился тишиной, а за стеной наконец умолкла фальшивая гитара. Тэхён закрыл книгу, положил её под подушку, выключил свет и уставился в потолок, где огоньки отбрасывали танцующие тени. — Если бы я мог, — прошептал он в темноту, обращаясь то ли к книге, то ли к тому существу, о котором читал, то ли просто к самому себе. — Я бы остался там, честное слово. Я бы не стал уходить, как тот охотник. Возможно, я бы сел и поговорил с ним. Просто был бы рядом, разве этого не достаточно? Он не ждал ответа, и его не последовало — только дождь снова зашептал что-то за окном, только лампочки от гирлянды продолжали мерцать, только где-то далеко, в ночном городе, проехала машина с горящими фарами, разрезая темноту на две половины. Тэхён закрыл глаза и начал проваливаться в сон, мягко и медленно, как в тёплую воду, чувствуя, как его тело расслабляется, а мысли становятся вязкими и тягучими. Последнее, что он почувствовал перед тем, как сознание окончательно уплыло в темноту, была странная вибрация под головой. Она была тёплая и ритмичная, будто книга вдруг задышала, набирая воздух в невидимые лёгкие после долгого сна. Будто лес, который дремал между её пожелтевшими страницами, расправил свои вековые ветви, потянулся и вздохнул полной грудью, впуская в себя что-то новое, что-то, чего не было раньше. Будто кто-то огромный и древний, живший в этой книге сотни лет, услышал его слова и понял их так, как никто другой не смог бы понять. И лес позвал его. Не голосом, не словом — чем-то более древним, чем язык, чем звук, чем любое человеческое выражение, чем любая мысль, которую можно облечь в предложение. Он позвал его тишиной и пространством, звёздами и ветром, запахом мокрой коры и шорохом падающих листьев, тем неуловимым, что живёт в каждом лесу и что чувствуют только те, кто умеет слушать по-настоящему. И Тэхён, ещё не зная этого, уже шёл на этот зов, проваливаясь в сон, который должен был стать явью. Он безмятежно улыбнулся, как улыбаются дети, когда им снится что-то очень хорошее и светлое, что-то, что они запомнят на всю жизнь, даже если забудут детали. Тэхён не знал, что просыпаться ему предстоит в другом мире, среди чужих деревьев и под чужим небом, которое не было похоже на небо над привычным Сеулом, и что та самая книга, с которой он засыпал каждую ночь, окажется не вымыслом, не плодом воображения какого-то неизвестного писателя, а дверью. Дверью, которую он сам приоткрыл, попросив Вселенную о чуде — о том самом чуде, которое многие ищут всю жизнь, но находят лишь единицы, и то только тогда, когда перестают искать и просто позволяют случиться тому, что должно случиться. Тэхён очнулся от холода, и это был не тот легкий утренний холодок, который можно прогнать, натянув одеяло до самого подбородка и свернувшись калачиком под боком у плюшевого мишки. Это был глубокий, пробирающий до самых костей, пропитанный влагой и временем холод, который, казалось, просочился в каждую клеточку его тела, пока он спал, и теперь пульсировал где-то внутри, напоминая о том, что он больше не находится в своей тёплой, безопасной комнате. Он лежал на чём-то мягком, но непривычном — сухие листья, перемешанные с мхом и мелким папоротником, образовывали подстилку, которая пахла землёй и чем-то сладковато-гнилым, как перезревшие лесные ягоды, и этот запах был таким плотным и таким настоящим, что от него кружилась голова. Где-то над ней шумели сосны. Их шум был глухим, ровным, похожим на дыхание огромного спящего зверя. В нём было что-то успокаивающее и одновременно пугающее своей силой. Тэхён лежал с закрытыми глазами несколько минут, не решаясь открыть их, потому что подсознательно уже понимал, что то, что он увидит, не будет знакомым потолком с трещиной в углу. Будет что-то другое, к чему он не готов, то, что перевернёт его жизнь, если только это уже не случилось. Когда он наконец набрался смелости и открыл глаза, первое, что он увидел, было небо. Серое, предрассветное, с тяжёлыми, набухшими влагой облаками, которые плыли низко и медленно, цепляясь за верхушки сосен и оставляя на них клочья тумана, похожие на рваную паутину. Между облаками кое-где проглядывали бледные, ещё не набравшие силу лучи солнца, которые красили небо в молочно-белые и бледно-розовые тона, создавая иллюзию акварельного рисунка, который кто-то забыл закончить. Вокруг были деревья — огромные, старые, с толстыми стволами в два-три обхвата, покрытые мхом и лишайником, с корнями, выступающими из земли как гигантские пальцы, вцепившиеся в почву мёртвой хваткой. Их кроны смыкались высоко над головой, образуя плотный полог, который пропускал свет, но не пропускал ветер, и под этим пологом было сыро, темно и тихо. Так тихо, что Тэхён слышал биение собственного сердца, отдающееся в ушах тяжёлыми, глухими толчками. Лес был настоящим — не парк на окраине города, не лесополоса вдоль трассы, а настоящий, дикий, первобытный лес, в котором, наверное, не ступала нога человека много лет, а если и ступала, то следы давно затянуло мхом. Тэхён медленно сел, и каждое движение давалось ему с трудом, будто его тело наполнили свинцом за те часы, что он провёл без сознания. Его пижама — смешная клетчатая пижама с улыбающимся кактусом на футболке, которую он носил уже два года и которая стала его талисманом перед сном — была мокрой от росы, грязной от земли и листьев, а на рукаве красовалось бурое пятно, похожее на засохшую кровь или сок каких-то ягод — он не мог разобрать. Ноги болели, особенно ступни, и когда он посмотрел на них, то увидел мелкие ссадины и царапины, которых точно не было вчера вечером, когда он ложился спать. Голова кружилась так сильно, что мир вокруг то расплывался в цветное пятно, то снова собирался в резкие, почти болезненно чёткие очертания, и в эти моменты Тэхён видел каждую трещинку на коре ближайшего дерева, каждую капельку росы, и каждую паутинку, протянутую между ветками. Лес внезапно становился слишком реальным, слишком детализированным, слишком настоящим для того, чтобы быть сном. — Это сон, — сказал он вслух, и голос прозвучал глухо и хрипло, будто он не пил несколько дней или кричал очень долго и очень громко, перекрывая шум урагана. — Это просто очень реалистичный сон. Я сейчас проснусь, и всё будет как обычно. Он ущипнул себя за руку — сначала легонько, потом сильнее, потом изо всех сил, и каждый раз боль была острой и настоящей, такой, какая не бывает во сне. Сны не должны быть такими, думал он, сжимая и разжимая пальцы и глядя на красные следы, которые оставались на коже. Они не могут пахнуть мокрой корой и грибами, не оставляют на коже грязь, которую потом нужно оттирать под горячей водой несколько минут, не заставляют дрожать от холода так, что зубы стучат и мышцы сводит судорогой. Сны — это иллюзия, это театр теней, это картинка без запаха и вкуса. А это было реально. Всё это было реально. Паника накрыла его медленно, как вода, которая поднимается в закрытой комнате. Сначала по щиколотку, потом по колено, потом по пояс, и ты знаешь, что скоро захлебнёшься, но ничего не можешь сделать, и остаётся только смотреть, как мутная холодная вода поднимается всё выше и выше, сжимая грудную клетку, затрудняя дыхание, заставляя сердце биться в бешеном, паническом ритме. Он вскочил на ноги, пошатнулся, ухватился за ствол ближайшего дерева, обдирая ладони о шершавую кору, и почувствовал, как по щекам текут горячие, неудержимые слёзы. — Кто-нибудь! — закричал он, и его крик прозвучал тонко и жалко, как у испуганного зверька, попавшего в капкан. — Помогите! Есть тут кто-нибудь? Я не знаю, где я! Я хочу домой! Никто не ответил. Лес молчал, и тишина была такой плотной, что её можно было потрогать руками. Даже птицы затаили дыхание, спрятались в гнёздах, прижались к стволам, наблюдая за вторжением чужака в их мир из-под прикрытых век. Только ветер шелестел, и где-то далеко, очень далеко, упала сухая ветка, и звук этого падения прокатился по лесу, как выстрел из ружья в ночной тишине, заставив Тэхёна вздрогнуть и обернуться. Он стоял несколько минут, прислушиваясь, вглядываясь в пространство между стволами, надеясь увидеть что-то знакомое — тропинку, дорогу, дым от костра, человеческую фигуру, любое свидетельство того, что он не один в этом бесконечном, враждебном лесу. Но ничего не было. Он не знал, сколько времени простоял так, тяжело дыша, чувствуя, как слёзы продолжают течь по щекам, смешиваясь с грязью и капельками росы. Каждая секунда этого незнакомого, чужого мира давила на него, как тяжелый груз, и он не знал, куда бежать, куда идти, что делать, и от этого беспомощность становилась почти физической болью, разливающейся где-то в груди и подступающей к горлу тошнотворным комком. Тэхён сделал несколько неуверенных шагов в ту сторону, где, как ему показалось, лес был чуть реже и небо чуть светлее, надеясь найти хоть какую-то тропинку, хоть какой-то след человеческого присутствия, который вывел бы его к людям, к дому, к привычной жизни, которая ещё вчера казалась ему скучной и однообразной, а сегодня представлялась недостижимым раем. Он шёл медленно, осторожно переставляя босые ноги по мокрой земле, покрытой слоем прошлогодних листьев и мелких веток, которые хрустели под его ступнями с каким-то неприятно-громким, неестественным звуком, нарушающим вековую тишину леса. Ветки хлестали его по лицу, оставляя на щеках и лбу тонкие красные полосы, которые начинали саднить сразу же, как только их касался холодный утренний воздух, и Тэхён то и дело поднимал руку, чтобы вытереть лицо, размазывая по коже грязь. Корни деревьев, выступающие из земли как спутанные змеи, цеплялись за его ступни, пытались повалить его, и он несколько раз спотыкался, падал на колени, больно ударяясь о камни и выступающие корни, и снова поднимался, продолжая идти, потому что остановиться для него сейчас означало сдаться, а сдаваться он не умел — не в этой ситуации, не сейчас, когда его жизнь, возможно, зависела от того, насколько быстро он найдёт выход из этого кошмара. Лес вокруг него менялся — это была самая пугающая деталь во всём этом пугающем мире. Огромные сосны, с которых он начинал свой путь, постепенно сменились высокими, стройными елями с густыми, почти чёрными кронами, которые, казалось, не пропускали под себя ни единого лучика света, создавая внизу вечный полумрак, влажный и холодный. Потом ели сменились берёзами с их белыми, отслаивающимися стволами, которые смотрелись в этом мрачном лесу как пришельцы из другого мира — слишком светлые, слишком хрупкие, слишком нежные для этой суровой, дикой земли. Но и те исчезли, уступив место молодым осинам, которые дрожали своими листьями даже при полном отсутствии ветра, будто их бил тот же страх, что и Тэхёна, и от этой дрожи у него по спине пробегали мурашки. А затем осины снова сменились соснами — теми же самыми, огромными, старыми, с ко-торыми он начал свой путь, и Тэхён вдруг с леденящим душу осознанием понял, что ходит по кругу, что этот лес не выпускает его, заводит всё глубже и глубже, путает следы, сбивает с пути, закрывает перед ним все выходы и оставляет только один, единственно возможный путь — туда, в самую чащу, куда не хотел идти ни один здравомыслящий человек. Он остановился, тяжело дыша, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как ноги дрожат от усталости, как лёгкие горят от холодного воздуха. Его пижама промокла насквозь — то ли от росы, то ли от пота, то ли от обоих — и липла к телу, вызывая неприятное, липкое ощущение, от которого хотелось содрать с себя эту одежду, разорвать её в клочья и остаться голым, лишь бы не чувствовать больше этой мокрой ткани, прилипающей к коже при каждом движении. Время здесь текло иначе, чем в его мире, оно тянулось как смола, медленно и вязко, растягивая секунды до бесконечности, и при этом, казалось, пролетало мгновенно, потому что Тэхён не мог вспомнить, как оказался на этом месте, сколько лесов прошёл, сколько раз упал и поднялся. Всё смешалось в его голове в один бесконечный, монотонный фильм, в котором не было ни начала, ни конца, только деревья, только корни, только холод и страх. — Это не может быть правдой, — прошептал он, глядя на очередную поляну, которая выглядела точно так же, как поляна, на которой он проснулся час или век назад. — Это не может быть чёртовой правдой. Я сплю. Я должен проснуться. Он закрыл глаза, сжал их так сильно, что перед глазами заплясали золотистые и фиолетовые круги, и скомандовал себе проснуться — громко, беззвучно, криком, шёпотом — всеми способами, которые знал. Проснись, Ким Тэхён, проснись, это просто сон, это не реальность. Но лес никуда не исчез. Деревья стояли на своих местах. Небо по-прежнему было серым и низким. Холод по-прежнему пробирал до костей. А в нескольких метрах от него, между двумя огромными елями, стояло существо, которого ещё минуту назад здесь не было, и смотрело на него чёрными, как ночное небо без единой звезды, глазами. Тэхён замер, и его сердце, которое только что колотилось где-то в горле, вдруг остановилось на долю секунды, а потом забилось снова, но уже совсем в другом ритме. Он не мог пошевелиться, не мог вздохнуть, не мог отвести взгляда от чёрных глаз, которые смотрели на него из-под густых, жёстких волос, падающих на высокий лоб. Это было нечеловеческое существо. Тэхён понял это сразу, инстинктивно, на уровне того древнего, первобытного чутья, которое живёт в каждом человеке и которое редко обманывает. Внешне оно напоминало мужчину — высокую, широкоплечую фигуру с мощной, рельефной грудью и длинными, мускулистыми руками, которые были непропорционально велики даже для такого огромного тела. Кожа существа была смуглой, обветренной, покрытой старой, застарелой грязью и сетью тонких, серебристых шрамов, которые расходились по рукам и груди как трещины на старой керамике На нём была грубая одежда из тёмной, плохо выделанной кожи — штаны, сидящие низко на бёдрах, и безрукавка, распахнутая на груди, открывающая мощную шею и выступающие ключицы. Но чем дольше Тэхён смотрел, тем больше деталей замечал, и каждая новая деталь заставляла его кровь стыть в жилах. Волосы существа были чёрными, но это был не тот чёрный цвет, который бывает у людей — этот цвет был глубже, насыщеннее, и волосы росли не так, как у людей. Они лежали слишком низко надо лбом, почти до самых бровей, и по текстуре напоминали скорее грубую звериную шерсть, чем человеческие волосы. Кисти рук были слишком большими, с длинными пальцами и тёмными, почти чёрными ногтями, заострёнными на концах, как когти. А глаза — чёрные, без белков, без радужки, без зрачка, две абсолютно чёрные бездны, в которых не отражался ни свет серого неба, ни зелень леса, ничего, кроме непроглядной, вековой тьмы. Оно стояло между деревьями, скрестив руки на груди, и смотрело на Тэхёна с холодным, оценивающим спокойствием, без всякого интереса, без любопытства, без враждебности — просто смотрело, как смотрит хищник на потенциальную добычу, ещё не решив, стоит ли тратить на неё силы и время. В его позе, в его неподвижности, в его молчании было что-то такое, что заставляло Тэхёна чувствовать себя маленьким, ничтожным, беспомощным — муравьём, который ползёт по краю пропасти и даже не подозревает, что кто-то огромный наблюдает за ним сверху. — Ты… — Тэхён попытался что-то сказать, но голос сорвался, превратившись в жалкий писк, и он сглотнул, облизал пересохшие губы и попробовал снова. — Ты кто? Пугающий мужчина даже бровью не повел. Только повернул голову чуть в сторону — медленно, плавно, как это делают крупные кошки, когда прислушиваются к чему-то, что другие не слышат. Этот жест был таким звериным, таким нечеловеческим, что у Тэхёна подкосились ноги, и он опустился на колени, не в силах больше держаться. — Пожалуйста, — прошептал он, и слёзы снова потекли по его щекам, горячие и солёные. — Пожалуйста, не делай мне ничего плохого. Я не знаю, как я здесь оказался. Я не знаю, где я. Я просто хочу домой. Слышишь? Тот смотрел на него несколько долгих, бесконечных секунд, и в его бездонных глазах не было ни сострадания, ни насмешки — ничего, только та же холодная, ледяная пустота, которая, казалось, могла заморозить всё вокруг. Потом он медленно разжал руки, опустил их вдоль тела и сделал шаг в сторону Тэхёна. Тэхён замер, не дыша. Он ждал удара, боли, когтей, впивающихся в его тело, но ничего этого не произошло. Существо остановилось в нескольких шагах от него, наклонило голову — теперь уже в другую сторону — и прищурилось, разглядывая Тэхёна с каким-то новым выражением, которое трудно было прочитать. Потом оно вдруг опустилось на корточки — плавно, без всякого усилия, словно его тело было лишено веса и сопротивления, — и оказалось с Тэхёном на одном уровне. Теперь их разделяло всего пара метров, и Тэхён мог разглядеть лицо гораздо лучше. Острые, высокие скулы, глубоко посаженные глаза, прямой, чуть заострённый нос, тонкие, бледные губы. В человеческом облике это лицо могло бы быть красивым, но в нём не было ничего человеческого, ничего тёплого, ничего, что позволило бы студенту расслабиться и поверить, что перед ним просто незнакомец, заблудившийся в лесу, как и он сам. Этот обитатель леса протянул ему руку. Движение было медленным, почти неохотным, и в нём чувствовалась какая-то брезгливость, будто ему не хотелось касаться Тэхёна, но что-то заставляло его это делать. Тэхён отшатнулся, ударился спиной о ствол дерева и замер, глядя на широкую, покрытую шрамами ладонь, лежащую перед ним как приговор. Он наклонил голову ещё сильнее, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на нетерпение. Мужчина пошевелил пальцами, привлекая внимание Тэхёна к своей руке, и тихо — совсем тихо, почти беззвучно — зарычал. Не угрожающе, не громко, а так, как рычат звери, когда устали ждать и хотят, чтобы человек наконец сделал то, что от него требуется. Тэхён понял. Он ждал, что тот возьмёт его за руку. Зачем — он не знал. Может быть, чтобы отвести в какое-то место. Может быть, чтобы убить, но не здесь, а в другом месте, более удобном для этого. Может вообще, чтобы проверить, насколько он послушен и сговорчив. У него не было выбора, и он это понимал. В этом лесу, без еды, без воды, без одежды, без оружия, без малейшего представления о том, где он находится и как отсюда выбраться, он был полностью, абсолютно беспомощен. И единственный, кто мог ему помочь, ну или или навредить, но хотя бы объяснить, что происходит, — стоял перед ним на корточках и ждал. Тэхён протянул свою дрожащую, грязную ладонь и вложил её в руку существа. Пальцы сомкнулись вокруг его запястья — не сильно, не больно, но так, что он почувствовал их силу, их потенциал, ту легкость, с которой они могли бы раздавить его кости в труху, если бы захотели. Кожа черноволосого была горячей — намного горячее человеческой, почти обжигающей, и это тепло, странное и пугающее, разлилось по руке Тэхёна, поднимаясь выше к груди, к лицу. Существо поднялось, потянув Тэхёна за собой, и он встал на подкашивающихся ногах, чувствуя, как мир вокруг него качается и плывет. — Подожди, — попытался сказать Тэхён, но его голос прозвучал так тихо, что даже он сам едва услышал его. — Куда мы идём? Пожалуйста, скажи хоть что-нибудь. Ответа не было. Мужчина шёл вперёд, не сбавляя шага, не обращая внимания на корни и камни, которые попадались под ноги, и Тэхёну приходилось бежать за ним, потому что рука, державшая его запястье, не отпускала, не давая ему ни секунды на отдых, ни мгновения, чтобы перевести дыхание. Он понял только одно, кажется, ему не собирались причинять боль. По крайней мере, сейчас. Чем дольше они шли, тем больше Тэхён убеждался в том, что этот лес не просто огромен — он бесконечен, и что тот, кто ведёт его, знает здесь каждый куст и тропинку. Они петляли между деревьями, переходили через мелкие ручьи, обходили непролазные чащи, и Тэхён перестал ориентироваться в пространстве, перестал понимать, где север, где юг, где утро, где вечер. Всё слилось в одну бесконечную, монотонную дорогу, и единственным якорем, единственной точкой опоры в этом хаосе была рука — горячая, сильная, несгибаемая. Наконец, когда Тэхён уже почти потерял надежду когда-либо остановиться, мужчина резко свернул влево, раздвинул руками густые заросли папоротника, и перед ними открылась небольшая поляна, в центре которой стояла хижина. Хижина была старой — бревна, из которых она была сложена, потемнели от времени и влаги, местами поросли мхом, крыша, крытая корой и дёрном, выглядела так, будто простояла здесь не одно столетие и готова простоять ещё столько же. Из крошечного окошка, затянутого чем-то мутным и тёмным, не пробивалось ни единого лучика света, и вся эта постройка смотрелась как жилище отшельника, который много лет назад ушёл из мира людей и не собирался возвращаться. Существо подвело Тэхёна к двери, толкнуло её ногой — дверь со скрипом отворилась, пропуская их внутрь, — и, войдя, наконец отпустило его запястье. Тэхён рухнул на земляной пол, не в силах больше держаться, тяжело дыша, чувствуя, как всё тело болит, как ноги горят, как перед глазами плывут разноцветные круги. Он слышал, как человекоподобное создание двигается по хижине — шаркают его шаги по земляному полу, звякает что-то металлическое, шуршит сухая трава. Потом рядом с ним на пол легла охапка сухих шкур, и чья-то рука — та самая, горячая и сильная — перевернула его на спину и укрыла чем-то тёплым, пахнущим дымом и зверем. Тэхён приоткрыл глаза. Житель стоял над ним, смотрел сверху вниз своим чёрным, непроницаемым взглядом. В этом взгляде не было ничего заботливого, но и злобы не ощущалось. Он просто констатировал факт. Мальчишка пришёл, он устал, ему нужно отдохнуть. Всё. Остальное не имело значения. Хмурый мужчина отвернулся, подошел к очагу в центре хижины, раздул угли, подбросил сухих веток, и через несколько минут в хижине стало теплее и светлее. Тэхён лежал на мягких шкурах, глядя на пляшущее пламя, и не мог понять, сколько времени прошло с того момента, как он проснулся в лесу. Час, день, вечность? Он не чувствовал времени, не чувствовал голода, только бесконечную усталость, которая давила на него всей своей тяжестью, и страх, который, казалось, впитался в его кожу, в его мышцы, в его кости и теперь пульсировал где-то внутри в такт сердцу. — Ты Волколак, да? — спросил он тихо, не надеясь на ответ. Тот сидел у печи, поджав под себя ноги, и смотрел на огонь. Его профиль в танцующем свете пламени выглядел как высеченная из камня маска — прекрасная, пугающая, совершенно неподвижная. Но он не обернулся, не показал жестом, что слышит или не слышит его вопрос, и Тэхён не стал повторять. Он закрыл глаза и позволил усталости взять верх, проваливаясь в глубокий, беспокойный сон, полный незнакомых глаз и бесконечных лесов. Он не знал, проснётся ли утром, не знал, что будет дальше, не знал, чего от него хочет этот Волколак. Он знал только, что он не дома, что он в другом мире, и что тот, кто смотрел на него тёмным взглядом, был последним человеком — если это был человек — на многие километры вокруг. И этого знания было достаточно, чтобы спать и бояться одновременно. Дни проходили однообразной чередой, и Тэхён быстро потерял счёт времени, потому что в этом лесу, как и в этом странном, застывшем мире не было ни календаря, ни часов, ни смены дня и ночи в привычном понимании. Он просыпался, когда сквозь маленькое мутное окошко пробивался сероватый свет утра, и засыпал, когда этот свет тускнел, уступая место густой, непроглядной тьме, в которой ничего нельзя было разглядеть, даже собственных пальцев, поднесённых к лицу. Иногда он думал, что прошла всего пара дней, иногда ему казалось, что он живёт в этой хижине уже несколько недель, и от этой неопределённости у него начинала кружиться голова. Он сжимал виски ладонями, пытаясь поймать ускользающее ощущение реальности и времени. Тот, кто привёл его сюда, не разговаривал с ним. Вообще никак не общался. Ни словом, ни жестом, ни даже взглядом, который можно было бы истолковать как попытку диалога. Он уходил из жилища рано утром, ещё до рассвета, и возвращался через несколько часов, принося с собой что-то съедобное — ягоды, грибы, коренья, иногда мясо, которое он бросал в котелок над пепелищем, варил молча и ставил перед Тэхёном в глиняной миске, не дожидаясь благодарности и не глядя в его сторону. Потом он снова уходил и возвращался уже к вечеру. Когда в хижине становилось совсем темно, тот разжигал огонь и снова сидел у горячей стены, глядя на пламя или на свои руки, часами не двигаясь и не издавая ни звука. Тэхён пытался заговаривать с ним — сначала робко, неуверенно, боясь, что любое слово может вызвать агрессию или гнев, потом всё смелее, потому что молчание давило на него сильнее, чем любой крик или угроза. Нужда была в контакте. Хоть в каком-то. Он рассказывал о себе — кто он, откуда, как оказался в этом лесу, но существо не реагировало, даже не поворачивало головы, и Тэхён не был уверен, слышит ли оно его вообще или просто игнорирует, погружённое в свои мысли, до которых Тэхёну не было никакого дела. Он рассказывал о книге, той самой, что лежала под подушкой в его комнате, о всех своих прочтениях, о том, как он мечтал оказаться в этом мире, не подозревая, что мечты могут сбываться так буквально и так жестоко. И когда он доходил до этих мест в своём бесконечном монологе, существо иногда замирало. Тэхён замечал, как его спина становится жёстче, плечи поднимаются чуть выше, дыхание чуть глубже. Но оно никогда не оборачивалось, не кивало, не издавало никакого звука, который можно было бы принять за ответ. Тэхён чувствовал себя как в тюрьме. Нет, не в той тюрьме, где есть решётки и надзиратели, а в той, где стены построены из молчания и равнодушия, и они давят со всех сторон, не оставляя ни щёлочки для воздуха, ни лучика света, ни надежды на скорое освобождение. Он смотрел на мужчину, который безмятежно сидел, и думал о том, что в книге этот Волколак был совсем другим — там он был страдающим, несчастным, тоскующим по человеческому теплу, жаждущим избавления от проклятия. Но этот Волколак, который жил с ним в одной хижине, не был ни страдающим, ни несчастным, ни тоскующим. Он был… никаким. Пустым, проще говоря. Таким, какими становятся люди, когда живут слишком долго, когда видели слишком много, когда перестали надеяться и перестали бояться, потому что надежда и страх — это удел тех, кому есть что терять. На третий день — или на пятый, или на десятый, Тэхён уже не был уверен — он проснулся от того, что его трясли за плечо. Сильно, нетерпеливо, почти грубо. Он открыл глаза и увидел склонившееся над ним лицо — снова эти глаза, жёсткие волосы, острые скулы. Тот смотрел на него сверху вниз, и впервые за всё время Тэхён увидел в его взгляде не пустоту, а что-то другое — раздражение, нетерпение, может быть, даже лёгкое презрение. — Что? — спросил Тэхён, хрипя со сна. — Что случилось? Мужчина указал рукой на дверь хижины, потом на Тэхёна, потом снова на дверь, и в этом жесте было столько приказа, столько недосказанной власти, что Тэхён понял без слов, мол вставай, выходи, делай то, что я скажу, и не смей перечить. Он поднялся, натягивая на плечи рваный плащ, который ему бросили в руки, и вышел на улицу, щурясь от непривычно яркого солнечного света. День был ясным, солнечным — таким, каких Тэхён ещё не видел в этом лесу. Небо было прозрачным, бледно-голубым, без единого облачка, и солнце стояло высоко, заливая всё вокруг мягким золотистым светом, который преображал лес, делал его не страшным, а почти красивым, почти гостеприимным. За ночь выпала роса, и каждая травинка, каждый листочек, переливались миллионами крошечных бриллиантов, и этот мир был таким хрупким, таким нетронутым и первозданным, что у Тэхёна перехватило дыхание. Волколак вышел следом, встал рядом — так близко, что Тэхён чувствовал исходящий от него жар. Не глядя на Тэхёна, он снова указал рукой куда-то в лес. Тэхён проследил за его рукой и увидел вдалеке, между стволами деревьев, что-то блестящее — серебристую полоску, которая могла быть ручьём или рекой. — Ты хочешь, чтобы я пошёл туда? — спросил он. Он кивнул — один раз, коротко, без энтузиазма. Потом развернулся и направился в ту сторону, и Тэхён пришлось следовать за ним, как послушная собака, которой указали маршрут. Он уже привык не задавать вопросов, не ждать объяснений, просто делать то, что ему велят, потому что это было проще, чем сопротивляться, чем пытаться понять, чего от него хотят. Он устал тратить силы на бесполезные, ни к чему не приводящие попытки наладить общение. Они дошли до неглубокого ручья, он был прозрачный, с быстрой, холодной водой, которая весело журчала по камням, переливаясь на солнце всеми оттенками голубизны. Мужчина остановился на берегу, повернулся к Тэхёну и указал рукой на воду, потом на него, потом снова на воду. — Ты хочешь, чтобы я умылся? — догадался Тэхён, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое и неловкое — то ли благодарность, то ли удивление тем, что этот холодный, молчаливый зверь вообще заметил, что он грязный и неухоженный. Тот снова кивнул и, оставив Тэхёна у ручья, отошёл в сторону. Он встал под деревом, скрестив руки на груди и уставился на него, как надзиратель, который следит, чтобы заключённый не сбежал. Тэхён не стал спорить с ним. Он опустился на колени у воды, зачерпнул ладонями ледяную воду и начал умываться, смывая с лица и рук грязь и засохшую кровь, которые въелись в кожу за эти дни. Вода была холодной, обжигающей, но это было приятно после стольких дней без умывания, без всякого подобия гигиены. Он смыл грязь с лица, прополоскал рот, напился, чувствуя, как холодная, чистая вода течёт по горлу, смывая застоявшуюся горечь страха и отчаяния. Когда он поднял голову и посмотрел на черноглазого, тот стоял на том же месте, но его поза чуть изменилась — плечи были опущены, голова слегка наклонена, и во взгляде, если приглядеться, можно было заметить что-то, похожее на… одобрение? Или, по крайней мере, отсутствие недовольства. Это была крошечная, почти незаметная перемена, но Тэхён заметил её и вдруг понял, что это, наверное, первый признак того, что ледяная стена между ними может когда-нибудь рухнуть. Если, конечно, он доживёт до этого момента. Они вернулись в хижину, и Волколак снова занялся своими делами. Он достал из угла какие-то травы, бросил их в кипящий котелок, помешал, снял с огня и поставил перед Тэхёном миску с пахучим, горьковатым отваром. Тэхён же выпил, даже не спросив что это. Он уже понял, что его не собирались отравлять, потому что если бы мужчина хотел избавиться от него, то сделал бы это гораздо проще и быстрее, не тратя время на варку отваров и обогрев хижины. Отвар был горьким, но тёплым, и по телу разлилось приятное тепло, которое расслабило мышцы, уняло боль в ногах и помогло забыть о холоде. Вечером, когда стало темнеть, существо вновь разожгло огонь в печи. Тэхён сидел на мехах, глядя на искры от огня, и вдруг заговорил. И он это сделал не потому, что надеялся на ответ, а потому, что ему нужно было выговориться, выпустить наружу то, что накопилось за эти дни. — Я читал о тебе книгу, — сказал он тихо, не глядя на мужчину. — Много раз читал. И я думал, что ты будешь другим. Добрее, что ли, ну или хотя бы разговорчивый. А ты молчишь и не говоришь ни слова. Я не знаю, понимаешь ли ты меня, слышишь ли, или я просто разговариваю сам с собой, как сумасшедший. Ему никто не ответил. Тот сидел неподвижно, как статуя, и только огонь отражался в его мутных глазах, которые в этом отражении казались горящими. — В книге было написано, что ты не можешь говорить, — продолжал Тэхён, и в его голосе послышались нотки горечи. — Что проклятие лишило тебя дара речи. Я думал, это правда, но теперь я не уверен. Может быть, ты просто не хочешь говорить. Может быть, я тебе не интересен. Может быть, я для тебя просто досадная помеха, от которой ты мечтаешь избавиться, но не знаешь как. Он замолчал, ожидая хоть какой-то реакции, но реакции опять не было. Волколак продолжал сидеть, и его профиль в танцующем свете пламени выглядел как каменное изваяние, лишённое души и эмоций. Тэхён вздохнул, лёг на шкуры, укрылся плащом и закрыл глаза. — Ладно, — сказал он шёпотом. — Пусть будет так. Если ты не хочешь разговаривать, я не буду тебя заставлять. Но знай, что я здесь не по своей воле. Я не знаю, как вернуться домой. И я боюсь. Я очень боюсь, что никогда больше не увижу свой дом. Он замолчал, и в тишине было слышно только потрескивание дров, да и его собственное дыхание, постепенно становящееся ровным и спокойным по мере того, как сон забирал его в свои объятия. Он не видел, как мужчина повернул голову и посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, как его глаза впервые за эти дни задержались на лице Тэхёна дольше, чем на несколько секунд, и как в глубине этих зрачков, в самой их глубине, мелькнуло что-то, похожее на искру. Что-то, что могло бы стать теплом, если бы тот, кто носил эти глаза, помнил ещё, что такое тепло. Прошло ещё несколько дней, и Тэхён начал замечать в том, кто был его молчаливым тюремщиком и хозяином этого домика, едва уловимые перемены, которые были настолько незначительными, что в любой другой ситуации он мог бы их попросту не заметить. Но здесь, в этом тесном деревянном месте, где каждое движение, каждый взгляд, каждый звук приобретали особое значение на фоне молчания, эти мелочи казались ему почти откровением, почти прорывом сквозь ту стену отчуждения, которую этот загадочный обитатель леса возвёл между ними с первого дня. Теперь, когда он возвращался с охоты, он не просто ставил перед Тэхёном миску с едой и отворачивался, демонстрируя полное безразличие к своему пленнику. Он иногда задерживался на мгновение, смотрел, как Тэхён ест, и в его непроглядном созерцании появлялось что-то, чего раньше не было. Иногда, когда Тэхён засыпал на постели из звериных шкур, он чувствовал сквозь дрёму, как кто-то поправляет на нём плащ, укрывая плечи, которые он вечно оголял во сне, или подкладывает ещё одну пушнину под бок, делая постель мягче и теплее. Эти прикосновения были такими осторожными, почти боязливыми, будто тот, кто их совершал, не был уверен, имеет ли право прикасаться к этому хрупкому, чужому человечку, которого судьба забросила в его лес. Он никогда не видел, как это происходит, потому что просыпался уже укрытым. И только утренние следы на земляном полу, которые были с глубокими отпечатками пальцев, ведущие от его лежанки к двери, говорили ему о том, что в хижине ночью был кто-то, кроме него, и этот кто-то заботился о нём так, как умел, молча и неуклюже. Однажды, когда Тэхён сидел на крыльце и смотрел на закат, раскрасивший небо в густые багровые тона, которые делали лес похожим на пылающий костёр, хозяин этого самого леса вышел из чащи, бесшумно ступая по мокрой листве. Он подошёл к нему и, к величайшему удивлению Тэхёна, не скрылся внутри, как делал обычно, а сел рядом на то же самое бревно, служившее крыльцом, вытянув свои длинные ноги вперёд и скрестив руки на груди. Его взгляд был устремлён туда, где солнце медленно погружалось за горизонт. Но сам факт того, что он добровольно оказался рядом, на расстоянии вытянутой руки, без принуждения, без необходимости, просто потому, что захотел, просто потому, что наступил тот самый момент, когда одиночество перестало быть привычным и желанным, — этот факт заставил сердце Тэхёна биться быстрее, хотя он и не мог бы объяснить, почему, и от этого непонимания на душе становилось одновременно тревожно и сладко. Они сидели так молча, глядя, как дневное светило медленно уходит, оставляя после себя длинные, тянущиеся тени. В лесу запели цикады, и их монотонная, убаюкивающая песня заполнила вечернюю тишину, сделав её не пугающей, не враждебной, какой она казалась Тэхёну в первые дни, а какой-то родной, почти уютной, будто он прожил здесь не неделю, а много лет. — Красивый закат, — сказал Тэхён, не столько обращаясь к своему молчаливому соседу, сколько констатируя факт для самого себя. — У нас в городе таких не бывает. Слишком много домов, а ещё слишком много людей, которые вечно куда-то спешат. Я и не знал, что закаты могут быть такими… живыми. Тот, кто сидел рядом, как всегда не ответил. Но Тэхён заметил краем глаза, как его ноздри слегка раздулись, вдыхая вечерний запах, напитанный хвоей. Широкие плечи мужчины чуть опустились, будто он расслаблялся впервые за долгое время, позволяя своему телу отдохнуть от вечной, изматывающей настороженности, с которой он, вероятно, жил все эти долгие годы. Это было похоже на то, как если бы огромная, всегда готовая к прыжку пантера вдруг позволила себе закрыть глаза и вытянуться на солнце, зная, что рядом нет опасности. Это зрелище было таким удивительным, таким неожиданным в этом звере, сочетавшем в себе человеческий облик и звериную сущность, что Тэхён невольно задержал дыхание, боясь спугнуть этот хрупкий, почти невесомый момент доверия. Возможно, это ничего не значило для мужчины, но для Тэхёна этот момент был важен как первый признак того, что лёд между ними начинает таять. — Знаешь, — продолжил он, чуть помолчав, собираясь с мыслями и подбирая слова так, чтобы не разрушить ту хрупкую гармонию, которая установилась между ними в этот вечерний час, — я всё думаю о том, как я здесь оказался. В книге было написано, что лес призывает тех, кто сильно этого хочет. Я читал эту историю несколько раз, представлял себя на месте того охотника, думал, как бы я поступил, что бы я сказал, остался бы я или ушёл. А теперь, когда я здесь, я не уверен ни в чём. Его сосед медленно повернул голову — плавно, с той текучей грацией, которая была свойственна всем его движениям и которая напоминала движения крупных хищников, — и посмотрел на Тэхёна. В его глазах отражались первые звёзды, загоревшиеся на небе, и от этого они казались не такими пугающими, какими были в первый день. — Ты не веришь мне? — спросил Тэхён, чувствуя, как в груди зарождается какая-то странная, незнакомая боль, похожая на ту, что он испытывал, когда в детстве его не слушали, когда его слова пролетали мимо чужих ушей, не оставляя следа. — Думаешь, я вру? Зачем мне врать? Я ничего не хочу от тебя. Я не хочу тебя лечить, не хочу спасать, не хочу снимать с тебя проклятие, если ты этого не хочешь. Я просто… я просто хочу понять, что происходит. И, может быть, найти способ вернуться домой. Если ты знаешь, то скажи мне. Пожалуйста. Хозяин леса молчал так долго, что Тэхён уже решил, что ответа не будет, что он снова ушёл в своё молчание, в ту непроницаемую раковину, где его никто не мог достать, где он был в безопасности от чужих слов и чужих чувств. Но потом он вдруг поднял свою широкую, покрытую царапинами руку и медленно, очень медленно, будто каждое движение требовало от него невероятных усилий, коснулся указательным пальцем своего виска, потом указал на Тэхёна, потом обвёл рукой лес вокруг, потом поднял палец к небу, усыпанному звёздами. Этот жест был непонятным, в нём не было той чёткости, которая позволила бы Тэхёну сразу догадаться, что именно хочет сказать его собеседник, но в нём было столько напряжения, столько отчаянной попытки донести что-то важное, что Тэхён почувствовал, как у него сжимается сердце от этого безмолвного крика. — Ты хочешь сказать, что не знаешь? — спросил он, стараясь, чтобы его голос звучал как можно мягче, как можно бережнее, потому что он вдруг понял, что его вопрос, возможно, причиняет боль тому, кто не мог ответить на него словами. — Что ты не знаешь, как меня отправить обратно? Его сосед кивнул — один раз, коротко, резко, как рубанули ножом по чему-то живому. — И никто не знает? — спросил Тэхён, чувствуя, как надежда, которую он даже не замечал в себе, начинает медленно угасать. Его собеседник покачал головой. Потом, помедлив несколько секунд, он снова поднял руку и коснулся своей широкой, могучей груди — там, где под кожей и мышцами билось его сильное сердце, — потом указал на Тэхёна, потом сложил пальцы в нечто похожее на человеческую фигурку, потом медленно разжал их, изобразив что-то вроде раскрытой ладони или, может быть, страницы книги, раскрытой на середине. Тэхён не понял до конца этого жеста, запутался в его значении, не смог разгадать, что именно хотел сказать его таинственный сожитель, но что-то в этом жесте было такое — какая-то первобытная искренность, которая заставила его поверить. Этот огромный, молчаливый зверь, который мог бы убить его одним движением мощной руки, не был врагом. Он просто был другим. Просто слишком долго жил один, просто отвык от людей, от их слов, от их прикосновений, от их способности делать больно даже тогда, когда хотят помочь. — Ладно, — сказал Тэхён, тяжело вздыхая и чувствуя, как вместе с этим выдохом из него выходит часть страха и отчаяния, часть того напряжения, которое копилось внутри все эти дни. — Значит, будем искать выход вместе. Если ты, конечно, не против компании. Тот не кивнул и не покачал головой. Он просто продолжал сидеть, глядя на звёзды, и его тёмный профиль в вечерних сумерках казался высеченным из древнего, тёмного камня. Тэхён начал вспоминать свою жизнь в Сеуле с такой остротой, с такой болезненной ностальгией, будто прошло не несколько недель, а целая вечность, будто всё было не частью его биографии, а прекрасным сном, который он когда-то видел и который теперь не мог вернуть. Он прокручивал в голове знакомые улицы, по которым ходил сотни раз, запах кофе из автомата в холле университета, голос Джина, который каждое утро орал, что если тот не встанет, то проспит все пары. — Я не могу здесь оставаться, — прошептал он однажды ночью, лёжа на шкурах и глядя в потолок, где в щелях между древесиной мерцали крошечные блики света, пробивающиеся снаружи. — Я не принадлежу этому миру. Где-то в темноте, у противоположной стены, послышалось движение. Мужчина перевернулся на другой бок, и Тэхён не был уверен, спит ли он или слышит каждое слово, как слышал всё, что Тэхён говорил за эти дни, просто делая вид, что ему нет никакого дела до сбивчивых монологов перепуганного мальчишки. Он начал планировать побег на второй неделе своего заточения, или на третьей, или на десятой. Неизвестно, в общем, какой. План был глупым, очень глупым. Сбежать посреди ночи, ориентируясь по звёздам, надеясь, что память не подведёт и он найдёт ту самую тропу, по которой его привели к хижине в первый день, а оттуда — к опушке, к людям, к свободе. Он понимал, что шансов почти нет, что лес не выпускает тех, кого призвал, но понимание не отменяло желания, и желание это становилось с каждым днём всё сильнее, глубже, отчаяннее, заглушая голос разума, который шептал оставаться. Он выбрал ночь, когда луна скрылась за тяжёлыми облаками, и лес погрузился в густую, непроглядную тьму. Тэхён лежал неподвижно, считая удары собственного сердца, которые отдавались в висках глухими, тяжёлыми толчками, и ждал, когда мужчина провалится в самую глубокую фазу сна, из которой не так легко вынырнуть даже такому чуткому существу, каким был этот лесной отшельник. Когда он убедился, что дыхание стало совсем ровным и глубоким, он медленно, стараясь не шуметь, приподнялся на своём ложе, накинул на плечи тот самый плащ, который стал его единственной защитой от холода и единственной связью с тем, кто укрывал его в эти холодные ночи, и босиком, осторожно ступая на пятки, прошёл к двери. Её скрип прозвучал в ночной тишине как выстрел из ружья, как удар ножа по стеклу, как всё самое громкое, что Тэхён когда-либо слышал. Он замер, не дыша, прислушиваясь к дыханию чужака, но оно было спокойным. Тэхён выдохнул, осторожно приоткрыл дверь шире, протиснулся в щель и выскользнул наружу, в холодную, влажную, пахнущую растениями и прелой листвой ночь. Ночь была холодной, такой холодной, что воздух, казалось, замерзал на лету, превращаясь в миллионы невидимых иголок, которые впивались в кожу, в лёгкие, в глаза, заставляя его дышать короткими, болезненными глотками, обжигающими горло. Луна скрылась за облаками, и лес стоял в полной, абсолютной темноте, в которой нельзя было разглядеть даже собственных рук, и только чуткое ухо могло уловить шорох листьев под ногами, треск сухой ветки вдалеке, хруст коры, которую кто-то грыз в густых зарослях. Тэхён постоял несколько секунд, давая глазам привыкнуть к темноте, но привыкания не происходило — тьма была слишком густой и живой. Она обволакивала его, сжимала, толкала обратно к двери, от которой он только что отошёл. Он сделал шаг. Потом второй, третий, десятый, и каждый порыв давался ему с трудом, потому что под ногами были незнакомые ямы, и он двигался на ощупь, выставив руки вперёд, как слепой, который впервые идёт по незнакомой улице без поводыря. Он не знал, куда идти, не мог отличить север от юга, восток от запада, и единственным ориентиром был слабый, почти невидимый просвет между деревьями в той стороне, где, как ему казалось, лес был реже, а небо — чуть светлее, чуть доступнее и ближе к свободе. Он шёл и шёл, спотыкаясь, цепляясь за ветки, падая, поднимаясь и снова идя, и холод постепенно переставал ощущаться, потому что страх и адреналин согревали его изнутри лучше любого костра. Он не думал о том, что будет, если его поймают — не сейчас, не когда свобода казалась такой близкой и достижимой, что он почти мог её потрогать и вдохнуть, почти мог расслышать её тихий, зовущий голос. Лес вокруг него менялся, он чувствовал это по тому, как под ногами стала мягче земля, как запахи стали другими, менее знакомыми, менее домашними, что ли. Он почти бежал теперь, потому что деревья стали реже, небо шире, и где-то там, впереди, он видел, нет, не видел, Тэхён чувствовал свет, настоящий, живой свет. Он отдавал золотистым сияние, которое могло быть только рассветом, только началом нового дня и обещанием того, что он на верном пути. И вдруг он понял, что заблудился. Это осознание пришло не сразу — сначала просто ощущение, что деревья вокруг стали какими-то одинаковыми, что он уже проходил мимо этого поваленного ствола, покрытого мхом, уже перешагивал через этот ручей, уже спотыкался об этот корень, выступающий из земли. Он побежал. Не разбирая дороги, не выбирая направления, просто вперёд,. Бежал, спотыкаясь о корни, цепляясь за ветки, падая, затем поднимаясь. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с потом и грязью, и он молился всем богам, которых знал и не знал, чтобы выбраться и найти выход, только бы не оставаться в этом проклятом лесу навсегда. Он не заметил, как земля ушла у него из-под ног. Сначала бежал, а потом вдруг почувствовал, что под ним пустота, и что ноги не находят опоры. Он чувствует как падает вниз, туда где темнота, в холод, в никуда. Успел только коротко вскрикнуть, после чего покатился вниз по крутому склону, осыпаемому мелкими камнями и комьями земли. Тэхён ударился головой о что-то твёрдое, и перед глазами вспыхнули белые, ослепительные звёзды, потом потемнело, и он потерял сознание. Очнулся он от того, что кто-то сильно тряс его за плечо, с такой яростью, что каждый толчок отдавался в голове новой волной боли, заставляя его морщиться и стонать, не в силах разомкнуть веки. Лёгкие горели, в груди саднило, левая лодыжка пульсировала тупой, ноющей болью при каждой попытке пошевелиться, и Тэхён не был уверен, что может встать, и что может двигаться вообще. Кажется, он вообще не в силах что-либо делать, кроме как лежать на спине на дне какого-то оврага и смотреть в чёрное небо, в котором ничего не было видно. — Очнись, — сказал чей-то голос — низкий, хриплый, срывающийся на рык на каждой гласной, и в этом голосе былом слишком много напряжения. Он слышал в нём сдерживающую ярость, от которой вздрогнул. — Очнись, мальчишка, ты не имеешь права умирать здесь, после всего, что я для тебя сделал. Тэхён с трудом разлепил веки и увидел склонившееся над ним лицо. Уже знакомые глаза, горящие в темноте каким-то неестественным, жёлтым огнём, жёсткие волосы, падающие на лоб, острые скулы, покрытые грязью и, кажется, кровью. Тот самый мужчина, Волколак, стоял на коленях в грязи, нависая над ним, и его огромные руки сжимали плечи Тэхёна с такой силой, что наверняка оставят кучу гематом. Впервые за всё время он не выглядел холодным и равнодушным. Он выглядел напуганным по-настоящему, той животной паникой, которая не знает слов, как и не знает ничего, кроме желания спасти, уберечь, вытащить живым из этой ямы, которая могла стать могилой. — Зачем? — спросил он, и его голос дрожал впервые за всё время, что Тэхён его слышал. — Зачем ты сбежал? Ты хотел умереть? Ты хотел, чтобы лес сожрал тебя? Тэхён смотрел на него, не веря своим ушам и глазам. Он в целом не верил в реальность происходящего. Он говорил. Этот загадочный, молчаливый отшельник, который неделями не произносил ни звука, который делал вид, что не понимает человеческой речи, который наблюдал за Тэхёном со стороны, как зоолог наблюдает за диким зверем в естественной среде обитания. Он говорил с ним человеческим голосом. На человеческом языке. И в этом голосе было слышно ярость и боль, из-за чего Тэхён забыл о собственных страхах, как и о собственной разбитой голове и опухшей лодыжке. Он просто слушал и не мог принять тот факт, что всё это время его не игнорировали, его слушали, запоминали каждое слово, каждую жалобу. — Ты говоришь, — прошептал Тэхён с облегчением. У него даже перехватило дыхание, и он закашлялся, чувствуя, как что-то острое царапает горло изнутри. — Ты всё это время мог говорить. Зачем ты притворялся? — Я не притворялся, — прорычал дикарь, и в его голосе, помимо ярости, послышалось что-то ещё. — Я не знал, кто ты, откуда ты взялся в моём лесу, зачем ты здесь, чего ты хочешь от меня. Сначала появляешься из ниоткуда, потом начинаешь говорить со мной, а потом в придачу пытаешься сбежать посреди ночи, и в результате падаешь в овраг, который мог стать твоей могилой. Что ты за существо такое, мальчишка? Ты что, совсем не думаешь о последствиях? — Я хотел домой, — сказал Тэхён. Голос начал срываться на всхлипы, но он старался говорить твёрдо, насколько это было возможно в его положении. — Я хотел уйти, потому что не могу здесь оставаться больше. Я не твой пленник, и я имею право хотя бы попытаться вернуться туда, где моё место. — Твоё место, — хозяин леса усмехнулся, и в усмешке чувствовалась горечь, от которой Тэхён поёжился. — Ты думаешь, у тебя есть место, мальчик? Ты рассказывал, как тебе одиноко, как ты мечтал оказаться в книге, потому что в реальной жизни тебе не было места. А теперь, когда это случилось, когда лес услышал твои молитвы и призвал тебя, ты хочешь обратно? Тэхён молчал, потому что возразить было нечего. Всё, что сказал ему этот мужчина, было правдой. Слишком горькой, обжигающей правдой, от которой хотелось плакать ещё сильнее, потому что он сам обманывал себя всё это время. — Я не знаю, — прошептал он наконец, чувствуя, как слёзы текут по щекам, смешиваясь с грязью, и капают на землю, пачкая её ещё сильнее. — Я не знаю, чего я хочу. Я думал, что хочу домой, но теперь, когда ты сказал это… я не знаю. Я запутался. Мужчина долго молчал, и Тэхён почувствовал, как бьётся его собственное сердце. В ушах начало шуметь, а где-то глубоко внутри зарождаться что-то новое, чему он не мог дать названия. — Меня зовут Чонгук, — сказал тот тихо, почти шёпотом. — И я знаю, каково быть испуганным, но для начала, ты должен дать мне руку. Он протянул свою с тёмными ногтями, которые в лунном свете казались почти чёрными. В этом жесте не было приказа или власти. — Дай руку, — повторил Чонгук. — Я вытащу тебя, а потом мы поговорим. Тэхён посмотрел на протянутую руку, а затем перевел взгляд на хмурое лицо своего спасителя. Собственные пальцы обхватили его ладонь, и он тут же почувствовал, как его запястья обхватывают. — Не бойся, — сказал Чонгук, и в его голосе вновь прозвучало что-то, чего Тэхён никак не ожидал услышать от этого мужчины, — Я держу тебя. И Тэхён поверил. В первый раз за все эти дни, за всё время, проведённое в этом чужом, враждебном мире, он поверил, что кто-то не даст ему упасть. Что кто-то будет рядом, даже когда весь мир отвернётся. И эта вера была хрупкой, почти невесомой, как та самая паутинка на осеннем ветру, но она была. И, может быть, этого было достаточно. По крайней мере, для начала.