Book of my dreams

После той ночи в овраге, когда Чонгук впервые заговорил с ним и назвал своё имя, между ними словно рухнула какая-то невидимая, но ощутимая стена, которая разделяла их все эти долгие дни. Тэхён почувствовал, как дышать стало легче, как страх, живший в его груди с первой минуты пробуждения в этом лесу, начал понемногу отступать. Вернувшись в хижину, они долго сидели у костра в ту ночь. Чонгук помог ему вымыться, а после перевязал разбитые колени, вместе с распухшей лодыжой своими грубыми, но такими осторожными руками. Тэхён слушал его низкий, хриплый голос, который всё ещё срывался на рык, но в котором уже не было той ледяной отстранённости, что была раньше, а было что-то тёплое. Чонгук рассказал ему, что этот лес не параллельный мир в том смысле, в каком представлял себе Тэхён, листая пожелтевшие страницы своей любимой книги. Это скорее другая грань того же самого мира, как того же самого солнца, которое вставало по утрам и садилось за далёкими холмами. — Мы на одной земле, — говорил он, глядя на огонь, — Твой город, он где-то там, за сотни километров отсюда, за горами и реками, которые ты не сможешь пройти пешком за всю свою жизнь. Тебе не вернуться туда так же, как пришёл, потому что это не просто книга, как ты уже понял. Это ключ в одну дверь. Тэхён слушал и чувствовал, как внутри него что-то сжимается от этих слов, как последняя надежда на скорое возвращение тает. Он спросил тогда шёпотом, боясь услышать ответ, но не в силах сдержать этот вопрос: — А в другую сторону? Ну, ключ этой книги открывает дверь обратно? Или я навсегда здесь? Мужчина долго молчал, вороша угли в печи длинной палкой, и искры взлетали вверх, к закопчённому потолку, где они гасли, не долетев. — Я не знаю, — ответил наконец он, — Я не знаю, можно ли открыть эту дверь обратно. Одни умирали в лесу, другие уходили к людям, но неизвестно дошли ли они тогда. Он помолчал немного, а потом добавил, и в его голосе послышалась нотка вины, или сожаления, Тэхён не мог разобрать. — Зачем ты взял эту книгу, Тэхён? Почему не послушал старика, который явно не просто так предупреждал тебя? Такие вещи не продают случайным прохожим на улице. — Я не знал, — прошептал он наконец, и в этом шёпоте было слишком много горечи. — Я не знал, что это будет по-настоящему. Я думал, это просто книга. Я не рассчитывал, что моё желание сбудется. Чонгук посмотрел на него, и в его чёрных глазах промелькнуло что-то нежное, что совсем не вязалось с его суровым лицом и шрамами. — Желания всегда сбываются, — сказал он тихо, в его голосе не было осуждения, была только констатация факта. — Просто не всегда так, как мы этого ожидаем. Иногда желания приходят в другом обличье, в другое время, в другом месте. И от нас зависит, принять их или отвернуться. После этого разговора дни шли иначе. Они больше не были чужими, скорее стали кем-то вроде сожителей, а потом, постепенно, почти незаметно для самого Тэхёна, чем-то большим, чем просто сожители. Чонгук больше не прятал свой голос, и это было самым главным изменением. Теперь Тэхён мог слышать его мысли и вопросы. Он мог слышать его редкие, но всегда точные замечания. Они говорили обо всём понемногу, о лесе, о том, как выследить дичь и как отличить съедобные ягоды от ядовитых, и Чонгук оказался терпеливым учителем, который не злился, когда Тэхён путал следы или не мог с первого раза правильно заточить нож. — Ты городской, — говорил он, и в его голосе не было насмешки, только простое, спокойное принятие. — Твои руки не привыкли к такой работе. Ничего, со временем привыкнут, если ты решишь остаться. Тэхён слышал этот вопрос в каждой фразе и паузе. Он видел его в каждом взгляде, который Чонгук бросал на него, когда думал, что Тэхён не смотрит. Он останется или уйдёт? Он выберет лес или вернётся в свой город, к своей прежней жизни? Тэхён и сам не знал ответа, и от этого незнания у него щемило в груди. Он откладывал этот разговор на потом, на завтра, на когда-нибудь, надеясь, что ответ придёт сам собой, без мучительных раздумий и тяжёлых решений. Проходили недели, и Тэхён замечал, что его жизнь в этом лесу, рядом с этим сильным мужчиной, становится привычной, почти обыденной. Эта обыденность пугала его больше, чем любой лесной зверь. Он больше не просыпался от каждого скрипа, не вздрагивал, если Чонгук подходил сзади, не боялся оставаться один в их домике, когда хозяин уходил на охоту. Он научился разжигать огонь, различать птиц по голосам, находить воду в лесу и даже готовить ту самую похлёбку, которую Чонгук варил по вечерам, и получалось у него почти так же вкусно, хоть он и не решался сказать об этом вслух. Чонгук, в свою очередь, тоже менялся, и эти изменения были заметны не только в его голосе, который стал мягче. Он начал приносить Тэхёну вещи, которые не были необходимы для выживания, но которые делали его жизнь в лесу чуть уютнее. Однажды это был гребень, грубо вырезанный из дерева, но с такими аккуратными зубчиками, что Тэхён сразу понял, сколько времени и терпения ушло на его изготовление. В другой раз Тэхён нашёл на своей импровизированной постели новую рубаху, сшитую из мягкой, хорошо выделанной кожи. Она пахла травами и дымом и была ему как раз впору, будто тот, кто её шил, знал его мерки лучше, чем он сам. — Спасибо, — сказал Тэхён, когда впервые надел эту рубаху. В его голосе было столько благодарности, что Чонгук отвел глаза и пробормотал что-то невнятное про то, что старая одежда Тэхёна совсем износилась и что ему неудобно смотреть на лохмотья, в которые превратилась его пижама. Но Тэхён видел, как смущение разливается по его смуглому лицу лёгким румянцем, и понимал, что этот подарок значил для Чонгука гораздо больше, чем он есть на самом деле. Именно в эти дни Тэхён начал замечать в себе странное, пугающее и одновременно волнующее изменение. Он ловил себя на том, что смотрит на мужчину дольше, чем нужно. Его взгляд стал задерживаться на руках, когда тот чистит рыбу или разрубает мясо, на его спине, когда он ходит за водой, на его лице, когда он спит, расслабившись и став почти беззащитным. Он не понимал, что это значит, и от этого непонимания внутри росло напряжение, которое он пытался заглушить работой, разговорами, сном, но ничего не помогало. Тэхён не был наивным юношей, который ничего не знал о влечении и желании. У него были отношения раньше, в Сеуле, в его прошлой жизни, о которой он теперь вспоминал с каким-то отстранённым, почти нереальным чувством, будто это происходило не с ним, а с кем-то другим. Парня звали Минхо, он был старше на два года, учился на экономическом, носил аккуратные рубашки и пах дорогим парфюмом. Они встречались около полугода, и Тэхён тогда думал, что это любовь. Думал это навсегда, что это то самое, о чём пишут в книгах и снимают фильмы. Минхо был красивым, ухоженным, знал, что говорить и как себя вести. Он водил Тэхёна в рестораны, дарил цветы и говорил приятные слова, от которых у Тэхёна кружилась голова и сладко ныло в груди. Но внутри, в самом центре этих отношений, всегда было что-то не так. Тэхён не мог подобрать названия этому, но он чувствовал неладное всей своей сущностью. Прикосновения Минхо были правильными, но не такими, какими должны были быть. Они были рассчитанными, осторожными, лишёнными той искры, того огня, о котором Тэхён читал в романах и которого ему самому так не хватало. Когда они впервые занялись любовью, это было аккуратно, чисто, почти стерильно, и Тэхён помнил, как лежал потом на простынях, пахнущих кондиционером для белья, и чувствовал необыкновенную пустоту, будто внутри него что-то сломалось. Минхо спал рядом, и его дыхание было ровным, а Тэхён смотрел на потолок и думал о том, что, наверное, он сломанный, раз не чувствует того, что должны чувствовать люди в такие моменты. Они расстались через полгода, и расставание было тихим, без слёз и скандалов. Минхо просто пришёл и сказал однажды вечером: «Тэхён, ты хороший, но мы слишком разные», и Тэхён кивнул. Он согласился, потому что спорить было не о чем. Он знал, что они разные, он знал это с самого начала, просто надеялся, что разница не помешает, что он сможет полюбить так, как надо, как правильно, как все. Но не смог. И после этого он не искал никого, потому что боялся снова почувствовать ту же пустоту, ту же неполноту, ту же тоску по чему-то, чего он сам не мог определить. А теперь, сидя в лесу, на краю обрыва, глядя на закат и чувствуя рядом тепло от массивного тела, он вдруг подумал о том, что, возможно, то, чего ему так не хватало с Минхо, то, что он искал в книгах и мечтах, то, о чём даже не смел просить, сейчас плескалось где-то совсем рядом. И ему стало страшно. Не от того, что Чонгук мог причинить ему боль, а от того, что он сам мог причинить боль Чонгуку, своей неловкостью, человеческой слабостью и неспособностью быть тем, кого этот одинокий зверь, возможно, ждал все эти столетия. Боже, Тэхён и вправду романтик? А Чонгук в эти дни чувствовал, как что-то внутри него ломается, как трещит по швам та броня, которую он выстроил вокруг себя за долгие годы одиночества. Он пытался убедить себя, что это просто нехватка контакта, что триста лет без человеческого тепла не могут пройти бесследно. Любой, кто провёл бы столько времени в одиночестве, реагировал бы так же на появление другого человека. Но ночами, когда Тэхён спал, укрытый мехами от животных, и его дыхание было ровным и спокойным, Чонгук ловил себя на том, что смотрит на него, не отрываясь, и в голове его крутились мысли, которые он не смел произнести вслух. Он видел, как тот улыбается во сне, как его ресницы дрожат, как губы чуть приоткрываются, и ему казалось, что эта улыбка предназначена ему, только ему. От этого внутри разгорался огонь, который он не мог потушить ни холодной водой из ручья, ни долгими прогулками по лесу, ни изнурительной охотой. Он стал замечать, как его взгляд прилипает к изгибу шеи Тэхёна, когда тот наклоняется над костром, к его тонким запястьям, когда он моет посуду, к его бёдрам, выглядывающим из-под длинной рубахи, которую Чонгук сам ему сшил. Эти наблюдения были мучительными и одновременно, действовали как яд, который пьёшь добровольно, зная, что он тебя убьёт, но ты не в силах остановиться. Однажды, когда Тэхён пошёл к речке умыться, Чонгук последовал за ним, не отдавая себе отчёта в своих действиях, и застал его сидящим на берегу, босым, с закатанными штанами, опустившим ноги в прохладную воду. Тэхён смотрел на неё и не видел как Чонгук стоял за деревом, как смотрел на него, на его светлые волосы, которые отросли и теперь падали на глаза, на его ключицы, выглядывающие из широкого ворота. Он не мог даже представить, как дыхание мужчины становится глубоким и прерывистым, как его пальцы сжимаются в кулаки, а в паху возникает знакомая, давно забытая тяжесть, от которой он отвык за столько лет и которую теперь не мог игнорировать. — Что ты делаешь со мной? — прошептал он, не обращаясь ни к кому, потому что Тэхён был слишком далеко, чтобы услышать, а лес, который был его единственным собеседником все эти годы, не давал ответа. Он отвернулся и пошёл в него, подальше от реки, подальше от этого запаха, который сводил его с ума, подальше от этого голоса, который звучал в его голове даже тогда, когда Тэхён молчал. Он шёл, не разбирая дороги, и ветки хлестали его по лицу, но он не чувствовал боли, потому что внутри него была другая боль, гораздо более сильная, чем любая царапина или ушиб. А ночью, когда хижина погружалась в темноту и только угли в очаге слабо тлели, отбрасывая на стены отблески, Чонгук лежал на своих мехах и смотрел в потолок, не в силах сомкнуть глаз. Тэхён спал в нескольких метрах от него, и иногда он что-то бормотал во сне, какие-то обрывки фраз, которые черноволосый не мог разобрать. Он не знал, когда именно забылся, когда сон сморил его, но это случилось, и он провалился в темноту, где не было ни леса, ни хижины, ни векового одиночества. Ему снилось, что он лежит на мягкой траве, под огромным старым дубом, чьи ветви раскинулись над ним как шатёр, защищая от палящего солнца. Воздух был тёплым и сладким, пахло цветами и мёдом, и где-то вдалеке пела птица, которую он не мог узнать, но мелодия её была такой красивой, что хотелось слушать вечность. Он просто лежал и смотрел сквозь листву на небо, где облака плыли медленно и плавно, меняя свои очертания, превращаясь то в зверей, то в птиц, то в человеческие лица. И вдруг он почувствовал прикосновение. Кто-то коснулся его груди, легонько, почти невесомо, так что он сначала подумал, что ему показалось, что это был ветер или упавший лист. Но прикосновение повторилось, и теперь он понял, что это чья-то рука, маленькая, тёплая, с тонкими пальцами, которые скользили по его коже так осторожно, будто боялись разбудить его или причинить боль. Он замер, не дыша, не открывая глаз, потому что боялся спугнуть этот момент, боялся, что если он пошевелится, рука исчезнет, и он останется один в своей пустоте, как и прежде. Пальцы провели по его груди, ощупывая шрамы, которые покрывали его тело, словно старая карта давно отгремевших сражений. В этом прикосновении не было ни отвращения, ни жалости, только тихое, молчаливое принятие, будто тот, кто касался его, говорил ему: «Я вижу твои раны, и они не пугают меня». Рука скользнула ниже, по животу, где мышцы напряглись от этого прикосновения, и зверь внутри почувствовал, как дыхание становится глубже, как сердце начинает биться быстрее, как кровь приливает к тому месту, к которому приближались эти изящные пальцы. Он хотел открыть глаза, хотел увидеть, кто это, хотя уже знал. Знал наверняка, потому что только один человек во всём мире мог касаться его так — не боясь и не содрогаясь. И когда рука накрыла его плоть, уже твёрдую и напряжённую от одного только предвкушения, Чонгук услышал тихий голос. Он был такой знакомый и такой желанный, от которого у него перехватило дыхание. — Тихо, — сказал Тэхён. В голосе не было ни игры, ни насмешки, только искренняя нежность. Пальцы сомкнулись вокруг него, тёплые и мягкие, и начали ритмично двигаться по члену. Чонгук чувствовал, как его тело отвечает на это прикосновение, как мышцы живота сокращаются, как бёдра напрягаются, как из его груди вырывается низкий, протяжный стон, который он не сдерживает, потому что во сне нет места гордости и самоконтролю. — Тэхён, — прошептал он, и это имя прозвучало как молитва, как заклинание, как самое главное слово в мире, которое он выучил за всю свою долгую жизнь. Рука начала двигаться быстрее, и он чувствовал, как его тело приближается к грани, как внутри него нарастает напряжение, которое вот-вот должно разрядиться. Всё его существо сосредоточилось в одной точке, в этом прикосновении, в этой руке, в этом голосе, который снова прошептал: — Не сдерживайся. Чонгук кончил с протяжным стоном, и этот стон разнёсся по всей хижине, разбудив его, вырвав из сна с такой силой, что он сел, тяжело дыша, с бешено колотящимся сердцем и телом, которое всё ещё дрожало от пережитого. В хижине было темно, и в этом полумраке он видел Тэхёна, его спящую фигуру, его спокойное лицо, которое ничего не выражало, потому что тот спал. Он спал. Он не просыпался. Он не касался его. Он даже не шевелился. Это был только сон. Чонгук провёл рукой по лицу, стирая пот, который выступил на лбу, и почувствовал, как его тело всё ещё пульсирует. Внизу живота ещё не утихла тянущая боль, а его штаны стали влажными от того, что произошло во сне. Он лёг обратно, закрыл глаза, но сон не шёл. Его существо прислушивалось к дыханию Тэхёна, и он чувствовал, как его собственное постепенно успокаивается, а напряжение в теле отпускает, но ещё не до конца. Чонгук знал, что заснуть уже не сможет, что до утра он будет лежать, глядя в потолок, и думать о Тэхёне. О том, что происходит между ними, о том, что будет дальше. И он знал, что это только начало, что тот огонь, который разгорелся в нём, не погаснет. Он будет расти, захватывать всё новые и новые территории, пока не поглотит его целиком. И он не был уверен, что хочет его гасить. Утром Тэхён проснулся от того, что Чонгук уже возился возле еды, а потом раздувал огонь. Его движения были резкими, нервными, не такими плавными и спокойными, как обычно. Он не обернулся, когда Тэхён сел, не поздоровался, не спросил, как спалось, как делал теперь обычно. Он просто молча продолжал своё дело, и его спина была напряжена, плечи подняты, и во всей его позе чувствовалось такое напряжение, что Тэхён невольно спросил: — Ты в порядке? — Да, — ответил Чонгук, и его голос прозвучал глухо и хрипло, будто он не спал всю ночь или, наоборот, только что проснулся после долгого, беспокойного сна. — Всё нормально. Просто не выспался. Тэхён не стал допытываться, но в течение дня он заметил ещё несколько странностей. Чонгук избегал смотреть на него, отводил глаза, когда их взгляды встречались, и старался держаться на расстоянии, чего раньше за ним не водилось. Он отвечал односложно, не начинал разговоров, не шутил, и вся его обычная, уже привычная для Тэхёна мягкость куда-то исчезла, спряталась, уступив место той самой отстранённости, которая была в первые дни их знакомства. Тэхён не понимал, что произошло, но чувствовал, что причина кроется в чём-то важном, от чего становилось тревожно. — Чонгук, — позвал он, когда они сидели у костра вечером, и луна уже поднялась высоко, заливая поляну своим светом. — Ты сегодня какой-то странный. Что случилось? Если я что-то сделал не так, скажи мне. Я не хочу, чтобы между нами было напряжение. Тот же молчал, и Тэхён уже подумал, что он не ответит, но потом он повернул голову и посмотрел на него. В его глазах Тэхён увидел что-то, что заставило его сердце забиться быстрее, а дыхание перехватить. — Ты ничего не сделал, — сказал Чонгук, и его голос был тихим и каким-то беспомощным, каким Тэхён никогда его не слышал. — Это я. Во мне что-то происходит, чего я не могу контролировать. Он отвернулся и уставился на огонь. Его профиль в этом свете выглядел как непроницаемая маска. — Расскажи мне, — попросил Тэхён. — Пожалуйста, я хочу помочь тебе. Чонгук покачал головой. — Ты не сможешь помочь, — сказал Чонгук. — Я должен справиться сам. Один. — Но теперь же ты не один, — возразил Тэхён, и в его голосе прозвучала твёрдость, от которой Чонгук снова повернулся и посмотрел на него. — Теперь есть я, и что бы ни случилось, я не уйду. Запомни это. Тэхён видел борьбу, он видел, как пальцы Чонгука сжимаются в кулаки, как напрягаются мышцы на челюсти. И он видел, как постепенно это напряжение отпускает, как плечи опускаются, и как взгляд становится другим. — Хорошо, — сказал наконец Чонгук. В его голосе прозвучала благодарность, от которой у Тэхёна перехватило дыхание. — Хорошо, Тэхён, я запомню. Но всё же, в какой-то момент что-то пошло не так. Это было раннее утро. Чонгук сидел на берегу, на большом плоском камне, нагретом утренним солнцем, и ждал, когда Тэхён выйдет из воды. Он слышал его плеск, его тихое напевание, и эти звуки разливались по его телу горячей волной, заставляя сердце биться быстрее, а дыхание становиться глубже. Вода в реке была прозрачной, и он видел сквозь неё смутный силуэт Тэхёна, как тот двигается, как выныривает, откидывая мокрые волосы назад. Мужчина сидел, уставившись в воду, стараясь не думать о том, что сейчас произойдёт, но когда услышал, как вода зашелестела, когда Тэхён начал выходить на берег, он не смог удержаться и поднял глаза. Это стало ошибкой. Потому что Тэхён стоял к нему спиной, и Чонгук видел его обнажённое тело так ясно, будто рассматривал каждую деталь под увеличительным стеклом. Узкие плечи, которые казались такими хрупкими, такими нежными, что их можно было сломать одним движением. Тонкая талия, плавно переходящая в округлые бёдра, которые блестели от воды на утреннем солнце, и каждая капля задерживалась на коже, прежде чем скатиться вниз по длинным, стройным ногам. Вода стекала по его телу, оставляя блестящие дорожки, и на этой коже, влажной и сияющей на солнце, Чонгук видел россыпь тёмных родинок, которые, казалось, были повсюду. Они были на лопатках, на пояснице, на ягодицах, на бёдрах. К тому же выглядели они как звёзды на ночном небе, как маленькие тайны, которые хотелось разгадывать одну за другой, касаясь каждой губами, языком, кончиками пальцев. Он смотрел на эти родинки, и ему казалось, что он может пересчитать их все, если подойдёт ближе и коснётся, запоминая расположение каждой, как карту сокровищ. Он чувствовал, как его член напрягается в штанах, а после становится влажным от предэякулята, проступившего сквозь ткань. Это было мучительно — сидеть неподвижно, не двигаться, не подходить, не касаться, когда всё тело кричит, требует, умоляет о том, чтобы он встал, подошёл, сорвал с себя одежду и прижался к этому мокрому, пахнущему рекой телу. Тэхён повернулся, и Чонгук увидел его грудь, а после его живот, его бёдра спереди, и там тоже были эти тёмные точки, маленькие и такие красивые, разбросанные по светлой коже. Одна родинка была чуть ниже ключицы, две на груди, несколько на животе, одна возле пупка, и ниже, где не было ни намёка на волосы, он тоже видел родинки. У него пересохло в горле. Он представил, как целует каждую из них, спускаясь всё ниже, и от этих мыслей его член дёрнулся, из-за чего сдерживаться уже было намного сложнее. Тэхён смотрел прямо на него, и в его глазах был вызов. Почти ленивый вызов, от которого у Чонгука в паху стало больно. Тэхён не спешил одеваться, как не спешил прикрыться хоть чем-то. Он стоял перед ним совершенно обнажённый и дразняще улыбался. Знаете так, с каким-то особым, предназначенным только для него выражением, от которого Чонгук забыл, как дышать. Что, чёрт возьми, на него нашло? Каждая капля на его коже казалась драгоценностью, и Чонгук следил за тем, как они стекают по его груди, задерживаются в ложбинке между мышцами, скатываются ниже, к паху, к бёдрам. Он провожал каждую каплю взглядом, представляя, что это не вода касается его тела, а его собственные губы с языком. Тэхён медленно, слишком медленно, провёл рукой по своему телу от шеи вниз. Его пальцы прошлись по груди, по животу, задержались на бедре, а после коснулись одной из родинок. Чонгуку казалось, что он чувствует каждое движение на себе. — Ты что-то хотел? — спросил Тэхён, и его голос был спокойным, ровным, как будто он стоял перед ним полностью одетый, как будто ничего не происходило. Чонгук не мог отвести взгляд. — Ты так пристально смотришь. Может быть, хочешь искупаться? Он лгал, и они оба это знали. Он не просто спрашивал. Он провоцировал. И делал это специально, каждым своим движением и изгибом своего тела, которое было выставлено напоказ. Чонгук чувствовал, как его самоконтроль трещит по швам. Мужчина не смог ответить. Его глаза начинали светиться тем самым жёлтым огнём, который появлялся, когда зверь внутри него просыпался и требовал своё. Он знал, что Тэхён видит это. Он видит, как тот меняется на глазах, как его пальцы удлиняются и заостряются, как всё его тело вибрирует от напряжения. Он продолжал стоять, улыбаться, смотреть, и это было хуже любой пытки, потому что он не знал, сколько ещё сможет держать себя в руках. — Тэхён, — выдавил он из себя, и его голос был хриплым, почти нечеловеческим. Слова давались ему с трудом, потому что зверь внутри требовал действий, а не разговоров. — Ты… зачем ты это делаешь? Что ты хочешь от меня? — Что я хочу? — переспросил Тэхён, и он сделал шаг к нему, потом другой, и теперь их разделяло не больше трёх метров. — Может быть, я хочу, чтобы ты перестал смотреть на меня как на кусок мяса. Или может быть, я хочу, чтобы ты продолжил. Что тебе больше нравится? Никто не в силах понять до сих пор, что тогда сподвигло их на это. Почему такое дикое и животное желание стало гореть внутри так, что становилось уже невозможно. Чонгук встал, и его тело было напряжено как струна, готовая оборваться в любой момент. Он сделал шаг к Тэхёну, потом другой, и теперь они стояли так близко, что он чувствовал запах речной воды, и ещё чего-то, что было только у Тэхёна. Мужчина протянул руку и коснулся его плеча. Пальцы, которые почти превратились в когти, были горячими, и когда они коснулись влажной кожи, он почувствовал, как Тэхён вздрогнул. Его когти оставили на плече тонкие красные полосы, и Чонгук замер, боясь, что сделал больно. Но Тэхён не отшатнулся и не закричал. Он только посмотрел на него, и в его глазах было такое желание, что зверь внутри Чонгука всё понял. Он не просто согласен, он хочет этого. Он хочет, чтобы тот взял его, сделал своим, не спрашивая разрешения, не дожидаясь, пока он сам скажет «да». — Ты этого хотел? — прошептал Чонгук, и его голос был почти рычащим. — Ты этого добивался с самого начала? Своими взглядами, своей улыбкой, тем, как ты ходишь передо мной? Ты знал, что я сорвусь, и ты хотел, чтобы я сошёл с ума. — Да, — ответил Тэхён, и его голос дрожал, но не от страха. Он дрожал от предвкушения, и от того, что его провокация наконец сработала. — Да, я хотел этого. Я хочу увидеть, что будет, если ты позволишь себе то, о чём мечтаешь каждую ночь. Чонгук зарычал, и в этом рыке были и боль, и облегчение, и желание, и страх, в общем всё, что накопилось в нём за долгие годы одиночества. Он схватил Тэхёна за руку, но тот и не сопротивлялся, как и не спрашивал, куда они идут. Тэхён только чувствовал возбуждение, которое отзывалось в теле так остро, что у него подкашивались ноги. Они ворвались в хижину, и дверь с грохотом захлопнулась за ними. Света было мало — только тусклые блики от догорающих углей, которые отбрасывали на стены танцующие тени. Этого было достаточно, чтобы разглядеть постель, застеленную мягкими мехами, на которой Тэхён спал каждую ночь. Чонгук толкнул его вперёд, не говоря ни слова, не замедляясь, и не давая даже опомниться. Тэхён упал на шкуры, больно ударившись коленями о твёрдый пол, под которым был только слой сухой травы, но не успел даже вскрикнуть, потому что Чонгук уже навис над ним, накрывая его своим телом. Он был огромным, его тело закрывало весь свет, и Тэхёну казалось, что он находится в пещере, в тёплой, тёмной, пахнущей зверем и дымом. Это было страшно и сладко одновременно. Чонгук наклонился, и его губы оказались в нескольких сантиметрах от его губ. Тэхён чувствовал его дыхание, горячее, прерывистое, пахнущее чем-то диким. — Ты уверен? — спросил Чонгук. Его голос был настолько тихим, что в нём слышалось последнее усилие, последняя попытка остановиться. — Если я начну, я не смогу остановиться. — Я не хочу, чтобы ты останавливался, — ответил Тэхён, и его руки сами потянулись к лицу Чонгука, к его острым скулам, к шраму на щеке, к губам, которые были такими желанными. — Я хочу тебя, Чонгук. Чонгук грубо впечатался в него своими губами, это было жадно, и в этом поцелуе было слишком много страсти, от которой у Тэхёна закружилась голова. Он целовал его так, будто хотел выпить, проглотить, сделать частью себя, и Тэхён отвечал ему с той же страстью, прижимаясь к нему всем телом, обвивая руками его шею, запуская пальцы в его жёсткие чёрные волосы. Мужчина оторвался от его губ и посмотрел на него сверху вниз. Его глаза светились жёлтым в темноте, освещая лицо Тэхёна, его раскрасневшиеся щёки, его припухшие от поцелуя губы, его влажные от слёз глаза. Он провёл рукой по его груди, по ключицам, по животу, и его когти оставили лёгкие, почти невесомые царапины, которые тут же начинали краснеть. Тэхён выгнулся под ним, выдохнул, и этот выдох был похож на стон. — Красивые, — прошептал Чонгук, наклоняясь к его шее, к родинке под ухом. Он коснулся её кончиком языка, и Тэхён вздрогнул, чувствуя, как его тело покрывается мурашками. — Каждая. Я хочу их все перецеловать, и знать твоё тело лучше, чем своё собственное. Он целовал каждую родинку, каждую тёмную точку, медленно спускаясь всё ниже по телу Тэхёна. Тот извивался под ним, вцеплялся пальцами в его волосы, и каждый его вздох, каждый тихий звук, который он издавал, был как мольба не останавливаться. Когда Чонгук дошёл до его паха, он замер на мгновение, глядя на член Тэхёна, уже твёрдый, пульсирующий, с капелькой прозрачной влаги на головке. Тэхён замер, боясь, что Чонгук передумает, боясь, что он отстранится и этот момент исчезнет. Но тот не отстранился. Он наклонился и провёл языком по всей длине члена, от основания до головки, и Тэхён вскрикнул, выгибаясь от того, что это происходит наяву. — Чонгук, — прошептал он, и его голос сорвался. — Что ты… — Тише, — ответил Чонгук, и его голос был всё ещё хриплым. — Дай мне насладиться тобой, я ждал этого слишком долго. Он взял член Тэхёна в рот, и тот почувствовал, как его сознание взрывается миллионами осколков, как всё тело становится одной сплошной точкой наслаждения, как мир исчезает, остаётся только горячий, влажный рот этого зверя. Он двигал головой вверх и вниз, и Тэхён не мог сдерживать стоны, которые вырывались из его груди. Он почти закричал, кончая, чувствуя, как его семя наполняет рот Чонгука, как тот проглатывает его, не отрываясь. Мужчина поднял голову, и его губы блестели, кажется он улыбался, слишком дико и победно. Он быстро снял с себя штаны, и Тэхён увидел его член, тот был большим и твёрдым, с капелькой предэякулята на головке. Он был больше, чем у обычных людей, и на мгновение Тэхён испугался — как это войдёт в него? Не причинит ли боль, от которой он не сможет оправиться? Но Чонгук, заметив его страх, наклонился и поцеловал его в уголок губ. — Не бойся, — прошептал он, и его голос был нежным. — Я буду осторожен. Ты должен запомнить это навсегда. — Я запомню, — ответил Тэхён, и его голос дрожал, от того, что этот момент был таким особенным. — Я запомню это на всю жизнь. Чонгук вошёл в него медленно, осторожно, сантиметр за сантиметром, и Тэхён чувствовал, как его тело растягивается. Внутри всё наполняется, боль и наслаждение смешиваются в один горячий, пульсирующий комок где-то внизу живота. Он закусил губу, чтобы не закричать, и сжал плечи Чонгука, впиваясь ногтями в его кожу, но тот не обращал внимания на боль. Он смотрел на Тэхёна, в его глаза, и ждал, когда тот привыкнет, когда перестанет дрожать, и когда его тело расслабится и примет его. Чонгук задвигался, сначала медленно, но потом быстрее. Его когти впивались в шкуры под Тэхёном, оставляя глубокие борозды, а глаза светились жёлтым, смотря в его лицо. — Глубже, — прошептал Тэхён, и его голос был умоляющим. Он обхватил ногами талию Чонгука, притягивая его ближе. — Я хочу чувствовать тебя. Чонгук зарычал, он задвигался быстрее, резче, глубже, и Тэхён кричал под ним, не сдерживаясь и не стесняясь. Эти крики были музыкой для ушей Чона. Он чувствовал, как его тело приближается к грани, а напряжение нарастает. — Тэхён, — прошептал он, чувствуя, как внутри него всё сжимается. — Я сейчас… — Я тоже, — ответил Тэхён, и его голос сорвался. — Гук… И они кончили вместе, одновременно. Чонгук почувствовал, как его семя наполняет Тэхёна, как тот кончает ему на живот. Мужчина упал на него, обессиленный, и Тэхён обнял его, прижимая к себе. Он гладил по спине, по мокрым от пота волосам, по напряжённым мышцам, которые постепенно расслаблялись. Когда зверь исчезал, глаза переставали светиться, существо внутри затихало, уступая место чему-то другому, что Чонгук не чувствовал очень давно.

Семь месяцев спустя.

Тэхён не смог бы сказать, в какой именно момент он перестал задавать себе вопрос о возвращении. Это случилось незаметно, как река, которая постепенно меняет русло, и ты замечаешь это, только когда новая дорога становится привычной, а старая зарастает травой, превращаясь в едва заметную тропинку, на которую уже не хочется сворачивать. Сопротивляться своему влечению к Чонгуку он перестал довольно быстро, потому что это было всё равно что сопротивляться силе тяжести — бесполезно и глупо. Его тело знало, чего хочет, раньше, чем разум успевал включиться, и каждый раз, когда Чонгук оказывался рядом, Тэхён ловил себя на том, что придвигается ближе, вдыхает его запах, касается его руки. А Чонгук смотрел на него своим тяжёлым, тёмным взглядом, от которого у Тэхёна подкашивались колени, и, казалось, ждал, когда он сделает первый шаг. Вопрос о возвращении вставал перед ним не так уж часто, но когда вставал, Тэхён чувствовал не панику и не тоску, как раньше, а странную, ровную пустоту. Его комната в общаге, плюшевый мишка, Джин — всё это казалось таким далёким, почти нереальным, будто он смотрел фильм о ком-то другом. А потом он подумал о родителях. Они погибли в автокатастрофе, когда Тэхёну было семнадцать, и мир тогда рухнул, рассыпался на осколки, которые он потом долго и мучительно собирал, но так и не смог склеить обратно. Так что, когда Чонгук спросил его однажды вечером, не хочет ли он попробовать найти дорогу обратно, Тэхён ответил: — А что мне там искать? У меня там никого нет, кроме пустой комнаты. Зачем мне возвращаться туда, где меня никто не ждёт? — Я буду ждать, — сказал Чонгук. — Даже если ты уйдёшь, я умею ждать. — Тогда зачем мне уходить? — Тэхён улыбнулся. После этого разговора они больше никогда не возвращались к теме возвращения. Тэхён остался. Их дни теперь были наполнены простой размеренной жизнью, в которой не было места городской суете. Они вставали с солнцем, и Чонгука уходил в лес, а Тэхён оставался в их хижине. Обычно он готовил завтраки. Это была какая-нибудь каша из тех круп, что Чонгук приносил из своих лесных походов, или яичница из птичьих яиц, которые Тэхён научился находить в гнёздах. Правда, с этим у него всегда были проблемы. — Ты опять разбил скорлупу внутрь, — сказал Чонгук однажды утром, заглянув в котелок. — Я не разбивал, это она сама. — Скорлупа сама не разбивается. — У тебя есть доказательства? — Кусочки скорлупы в твоей каше. — Это хруст, — Тэхён гордо поднял подбородок. — Для текстуры. Чонгук посмотрел на него долгим взглядом. Потом он взял ложку, зачерпнул кашу и сказал: — Текстура ужасная. — Тогда готовь сам. — Я готовлю ужин. — А я завтрак. Не нравится — меняйся. Чонгук промолчал, но на следующий день Тэхён обнаружил, что кто-то тайком перебрал крупу, прежде чем он начал варить. Он сделал вид, что не заметил. Они вместе заготавливали дрова, и здесь Тэхён был более полезен, хотя Чонгук всё равно делал большую часть работы. Однажды Тэхён решил доказать, что он тоже сильный, схватил топор и с размаху ударил по полену. Топор застрял. Полено не раскололось. — Забавно, — сказал Чонгук, наблюдая, как Тэхён пытается вытащить топор. — Помоги. — Нет, ты сильный. — Гук. — Ты сам сказал, что справишься. — Гук, пожалуйста. Чонгук вздохнул, подошёл, выдернул топор одним движением, расколол полено с первого удара и вернул инструмент Тэхёну. — Продолжай. — Я ненавижу тебя. — Нет, не ненавидишь. — Ненавижу. — Тогда завтра ужин приготовишь себе сам. — Ладно, не ненавижу. Чонгук усмехнулся, и Тэхён заметил, что с каждым месяцем он делает это всё чаще — усмехается, улыбается, иногда даже смеётся. Тихо, одними глазами, но всё же. Семь месяцев назад он вообще не улыбался, а теперь у него иногда появлялись ямочки на щеках, и Тэхён готов был часами смотреть на это чудо. В какой-то из вечеров, после ужина, когда они сидели у костра, Чонгук чинил охотничий инвентарь. Тэхён тогда засмотрелся на его руки. Они были ловкие, сильные, с длинными пальцами, которые так умело управлялись с ножом и верёвкой. И ему вдруг захотелось сделать что-то приятное для Чонгука. Не то, что они делали обычно по ночам, когда страсть захлёстывала обоих и они теряли счёт времени, а что-то другое, что-то, где он сам будет дарить удовольствие, не ожидая ничего взамен. — Гук, — позвал он тихо. — Мм? — Можно я кое-что попробую? Чонгук поднял голову и посмотрел на него. В его взгляде было непонимание и лёгкая тревога. — Что именно? Тэхён вместо ответа подвинулся ближе, положил руку на его бедро и провёл пальцами вверх, к паху. Чонгук замер, и его глаза потемнели. — Ты уверен? — спросил он. — Да, — ответил Тэхён. — Позволишь? Чонгук посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, потом отложил нож и откинулся на шкуры, прикрыв глаза. — Хорошо, — сказал он. Тэхён опустился перед ним на колени, стянул штаны и увидел член Чонгука. Он был уже полувозбуждённый и твёрдый. Тэхён провёл по нему языком от основания до головки и услышал, как Чонгук выдохнул — медленно, протяжно, будто сдерживал себя. Он попробовал взять его в рот, но сразу же понял, что это сложнее, чем он думал. Член был немаленьким, и Тэхён не знал, как расслабить горло, как не задевать зубами, как дышать. — Медленнее, — сказал Чонгук, и его голос был низким от возбуждения. — Вот так. Тэхён попробовал снова, пытаясь двигаться ритмично, но зубы царапали кожу, и он чувствовал, что делает что-то не так. — Не зубами, — Чонгук положил руку ему на затылок, не нажимая, просто направляя. — Губами и языком. Тэхён кивнул и попытался снова. Он обхватил губами головку, провёл языком по уздечке, и Чонгук вздохнул громче, его пальцы чуть сильнее сжались на затылке Тэхёна. Это придало Тэхёну уверенности, и он попробовал взять глубже, но снова зубы — слишком много, слишком быстро, и он задел чувствительную кожу. Чонгук напрягся, но ничего не сказал. Тэхён поднял голову, чувствуя себя неловко. — Тебе больно? — спросил он. — Терпимо, — ответил Чонгук, хотя по его лицу было видно, что не совсем. — Я не умею. — Научишься. — Я сделаю тебе больно. — Ты делаешь мне приятно. — Ты врёшь. — Я не вру. Тэхён вздохнул и снова опустился к его паху. Он попробовал взять глубже, стараясь спрятать зубы за губами, но челюсть свело. Он снова задел, на этот раз сильнее. Чонгук вздрогнул. Тэхён отстранился, сел и с силой ударил ладонью по бедру Чонгука. Не больно, скорее обиженно, как ребёнок, который не может справиться с игрушкой. — Всё, — сказал он. — Хватит. Я не умею. Чонгук смотрел на него. И вдруг его лицо дрогнуло — уголки губ приподнялись, глаза сузились, и он усмехнулся. Слишком открыто и нежно. — Хватит с тебя, — сказал он, протягивая руку. — Иди ко мне. Тэхён не заставил себя ждать. Он забрался на колени к Чонгуку, уткнулся носом в его шею и почувствовал, как огромные руки обнимают его. — В следующий раз получится, — сказал Чонгук. — Ты так всегда говоришь. — Потому что это правда. — А если нет? — Значит, я буду учить тебя дальше. — Тебе не надоест? — Тэхён, — Чонгук чуть отстранился и посмотрел ему в глаза. — Мне не может надоесть то, что делает меня счастливым. У Тэхёна защипало в глазах. Он быстро моргнул и снова прижался к Чонгуку, пряча лицо. — Ты сказал «счастливый», — пробормотал он в его шею. — Сказал. — Ты раньше никогда не говорил. — Всё случается в первый раз. — Не последний? — Не знаю, посмотрим. Тэхён тихо засмеялся, и Чонгук поцеловал его в макушку. Днём они часто гуляли по лесу. Тэхён собирал ягоды и грибы, хотя с последними у него тоже были проблемы. Он не мог запомнить, какие из них съедобные, и каждый раз тянулся к самым ярким и красивым, а Чонгук каждый раз выдёргивал его руку. — Это мухомор, — сказал он в десятый раз за месяц. — Он красивый. — И ядовитый. — Ты слишком подозрительный. — Это называется осторожность, Тэхён. — Это называется паранойя. Чонгук вздохнул. — Хочешь, съешь, но потом не жалуйся. — Ты пойдёшь со мной в баню? — перевёл тему Тэхён вместо ответа. — Какую баню? — Которую мы строим. — Мы не строим баню. — А зря, в лесу холодно. — Ты замёрз? — Немного. Чонгук стянул с себя безрукавку и накинул на плечи Тэхёна. Та была огромной, пахла свежестью, и Тэхён утонул в ней, как в одеяле. — Лучше? — спросил Чонгук. — Угу. — Тогда пошли, мы должны вернуться до заката. Тэхён шагал за Чонгуком, глядя на его широкую спину, и думал о том, что семь месяцев назад он боялся даже смотреть на этого человека. А теперь он носит его одежду, спит у него на груди и даже ударяет, когда злится. И Чонгук никогда не злится в ответ. А ещё, один раз, когда они возвращались с прогулки, на тропинке им встретился старый кабан. Огромный, с жёлтыми клыками и злыми глазками. Он стоял посреди тропы, не собираясь уступать дорогу. — Назад, — тихо сказал Чонгук, заслоняя Тэхёна собой. — Может, он просто хочет познакомиться? — предположил Тэхён. — Он хочет тебя съесть. — Невежливо. Чонгук шагнул вперёд, и его тело изменилось на глазах — пальцы удлинились, ногти превратились в когти, глаза засветились жёлтым. Кабан всмотрелся в него, хрюкнул и, не долго думая, развернулся и убежал в чащу. — Ты его напугал, — сказал Тэхён. — Это и была моя цель. — Он мог бы стать нашим ужином. — Ты бы не смог его приготовить. — Почему? — Потому что ты боишься разделывать крупную тушу. — Я не боюсь. — Ты побледнел в прошлый раз. — Это был свет. — В хижине не так много света. — Солнце село. — Было утро. — Ты слишком много помнишь. Чонгук повернулся и пошёл дальше. Тэхён догнал его и взял за руку. Чонгук не отдёрнул, только сжал пальцы крепче. Тэхён вдруг подумал о том, что когда-то, в другой жизни, он мечтал о приключениях, о путешествиях, о чём-то великом и невероятном. А теперь его приключение — это не разбить яйцо со скорлупой, не наступить на мухомор и не умереть от рук Чонгука во время особо страстной ночи. — Гук, — позвал он. — Мм? — Ты счастлив? Чонгук долго молчал, глядя на него. — Наверное, — сказал он наконец. — Я не помню, как это чувство называется. Но если счастье — это когда ты рядом, то да. Тэхён посмотрел на него, а тот не отводил взгляда. — Ты становишься романтиком, — сказал Тэхён. — Нет. — А мне кажется, да. — Тебе кажется. — Гук, — звучало почти шёпотом. — М? — Я люблю тебя. Чонгук наклонился и поцеловал его в лоб. — Знаю, — сказал он. — Я тоже. — Наконец-то. — Не наглей. Тэхён засмеялся, и Чонгук прижал его крепче. Лес вокруг них шумел. Солнце светило в щели между брёвнами. И в этот момент, в этой тишине, оба думали об одном и том же. Возможно, где-то там, в другом мире, есть ещё один Ким Тэхён, мечтающий о чуде. И, может быть, однажды лес услышит его, как услышал этого мальчишку, читающего о своём Волколаке.