Навечно (Ваш)

Дорогой Кацуки, Как ты? Как твои дела? Надеюсь, с тобой все хорошо. Я не знаю, дойдет ли до тебя это письмо, прочитаешь ли ты его. Но если я буду молчать дальше — я сойду с ума. Сегодня идет снег. Он идет здесь почти всегда. Я смотрю на него столько лет, что уже забыл, какого это — зелень, яркое солнце, или в целом, что-то живое. Иронично, правда? Трое из пяти членов нашей семьи обладают огненной магией, как и 40% процентов населения Глассе, но он так и не растопил весь лед этого государства. Ты был единственным по-настоящему живым и ярким человеком, которого я видел. У меня есть слуги, солдаты, есть братья и сестра, которые часто улыбаются, но ты... Ты другой. Лед во дворце, лед во мне, лед в крови и в каждом дне. Я устал.  Но ведь ваша помолвка с Фуюми близко, верно? Я не знаю, радоваться мне или нет. Это было известно еще давно, как только Император и Её Величество Бакуго подписали мирный договор, но когда я действительно понял, что это — я не спал две ночи. Правда. Ты самый замечательный человек, как и Фуюми, так что я рад, что вы будете счастливы. Я не умею ревновать. Надеюсь, мне хватит и того, что ты будешь рядом какое-то время. Это держит меня на плаву. Я заметил, что люди часто начали говорить, что я болен. Наверное, я странный — люди зовут меня «ледяным принцем», излишне хладнокровным и все в этом духе. Но единственное, насчет чего я страстен — это ты. Благодаря тебе я чувствую себя живым.  Я не прошу тебя любить меня. Я не прошу тебя оставлять мою сестру. Я даже не прошу тебя отвечать на это письмо. Я просто хочу, чтобы ты знал — я всегда буду здесь. Ты все, чего я когда-либо хотел в этой жизни. Навечно Ваш, Тодороки Шото.

***

Он сидел за столом дольше, чем планировал. Чернила на дорогом листе бумаги уже давно высохли, а перо застыло в руке. Шото перечитал письмо уже два раза — и каждый раз думал про то, ответит ли Кацуки. Потом вздохнул и отложил на стол, иначе его левая рука случайно бы сожгла это. Третья свеча догорала, а за окном все также падал снег. Тот же, что и пять лет назад. Шото сложил лист аккуратно, втрое, потом еще раз. Края легли ровно, без единого залома. Он достал из ящика стола восковую пластину — темно-синюю, почти черную, — капнул растопленным воском на сгиб конверта и придавил перстнем. На оттиске застыл ледяной цветок герба Глассе. Он держал письмо в руках еще несколько секунд. Гладкая бумага приятно ощущалась в пальцах, но вес ее был тяжел — вес чужого будущего. — Камиджи, – позвал он негромко. Тут же дверь скрипнула. Камиджи вошла бесшумно, хоть сама по себе и была совершенно не тихим человеком — Шото всегда думал про то, что ей следовало обучаться в магической академии, а не служить ему и его отцу. Кончики ее огня на волосах блестели ярко в тусклом интерьере дворца Тодороки, точно ее личности — веселой и ярко-индивидуальной. Возможно, они бы с Кацуки подружились. Или бы подрались. — Слушаю Вас, Ваше Высочество, – она замерла у порога с небольшой улыбкой на лице. — Это письмо, – он протянул конверт, — в Энтладон. На имя принца Кацуки Бакуго. Как только он увидел, как она, взяв в руки конверт, открыла рот, чтобы что-то сказать, он вздохнул.  — Ничего не говорите, Камиджи, – едва заметная мольба скользнула в его интонации, — ни мне, ни другим. Пожалуйста. — Будет сделано, Ваше Высочество! – она поклонилась и почти вышла за дверь, но обернулась. — Все в порядке. И... Вас ждут на обед. Шото кивнул, и Камиджи тут же убежала. Он снова взглянул в высокое окно — отворачиваться совсем не хотелось. Снег падал ровно, безветренно, бесконечно. Белые хлопья оседали на карнизе, таяли на холодном стекле и сменялись новыми — невероятно завораживающее зрелище, но он видел это настолько часто, что уже устал. Он в принципе устал от этой жизни. Странное чувство — жить только ради кого-то.  Кацуки на самом деле не отвечал на его письма уже... два года, кажется. Шото искренне пытался не считать — делать самому себе больнее не хотелось. На самом деле, он не винил Кацуки. Он не сможет чувствовать к нему что-либо негативное — настолько сильна его любовь. Шото тоже не писал ему часто: это письмо первое за год, поэтому писал он долго и отчаянно — каждое слово было наполнено любовью, и о ее безмерности он писал в каждом предложении. Где-то внутри все же горела надежда на то, что Кацуки это прочитает. Что Кацуки узнает, как сильно Шото влюблен. Он толкнул дверь своей комнаты и направился к обеденному залу. Лестница была длинной, закругленной, с перилами из полированного льда, который никогда не таял. Шото шел медленно, считая ступени —  просто так. Это помогало не думать. Сто двадцать три ступени от его комнаты до обеденного зала. Он спускался по ним каждый день. Каждый день — одинаково. Внизу его встретила высокая дверь из черного дерева с ледяными инкрустациями. Шото толкнул ее, не дожидаясь слуг. Петли не скрипели; их смазывали каждое утро. За дверью был зал. Длинный стол тянулся на двадцать локтей, заставленный тарелками. Серебро, фарфор, хрусталь. Блюда сменяли друг друга в строгом порядке: суп, рыба, мясо, овощи, десерт. Выглядело роскошно — но было безумно пресным. Хотя возможно, так было только для Шото.  За столом была ледяная тишина. В центре стола сидел он — его отец, Император Глассе, — и ел с той же механической точностью, с которой отдавал приказы. По левую сторону от него — советники, старые и седые, похожие на восковые фигуры. А правое место рядом с ним пустовало: раньше там сидела мать, но после ее смерти — в качестве формальности, или искренней скорби, Шото не знал, — место оставалось пустым. И затем, все места на стороне матери занимали они: Тойя, Фуюми, Нацуо и Шото. Принцы и принцесса. Дети, созданные несчастным браком. Звяканье вилок о фарфор. Шелест салфеток, а иногда кашель старшего советника. Все как обычно. — Завтра, – низкий голос отца нарушил тишину, — от Энтладона приедет их принц, Кацуки Бакуго. Единственный наследник престола. Шото замер. — Со своей свитой, — продолжил Энджи. — Он осмотрит земли Глассе. Проведет время с Фуюми. Помолвка есть помолвка. Отец говорил спокойно, деловито, будто обсуждал поставку зерна или строительство нового рудника. Шото слушал, не поднимая головы. Он говорил про то, что все они будут присутствовать, что прием будет в главном зале — остальное Шото не слушал. Он был будто под водой, а в голове билась одна мысль: что он увидит Кацуки спустя пять лет. Шото не поднимал глаз на отца — если тот увидит, то все поймет. Потому что все они — братья и сестра — давно уже поняли. Правой стороной он чувствует чей-то взгляд на себе; возможно, Тойи, потому что тот всегда знает слишком много. — Надеюсь, брак укрепит наши позиции, — сказал он. — Кристаллы нужны Энтладону. А нам нужен мир. Все просто. Все просто, — повторил про себя Шото. Он положил вилку.  — Можно идти? — спросил ровно. — Да, — отец даже не взглянул на него. Шото вышел из-за стола. Спина прямая, а шаги ровные. Дверь закрылась за ним с глухим стуком. В пустом коридоре Шото остановился и выдохнул, выпустив едва заметный клубок пара. Внутри сгущалось что-то похожее на тепло — оно было другое, не то, когда он разговаривал с кем-то из близких, а то, которое он ощущал только тогда, когда думал про Кацуки. 

***

Тренировочное поле — одно из единственных мест в дворце, не усеянное льдом и огнем. Вместо этого, на стенах и полу слабо блестели магические узоры — заклятия, которые защищают поверхность от разрушительных последствий использования слишком сильных заклинаний. Тойя уже ждал. Он стоял в середине зала, перекинув тяжелый меч, на вид весивший больше, чем он сам, через плечо. Оружие придавало Тойе «хрупкий» вид, хотя он не был совсем худым, и был ростом почти как сам Шото, но очень похож на мать, тело которой выдерживало лед. Но не огонь, явно не такой, как у самого Тойи — поэтому тело его старшего брата было усеяно следами от собственных ожогов. — Опоздал. — На три минуты, – ответил Шото и снял тяжелый жилет, оставив на себе лишь тонкую рубашку. Он вынул меч из ножен, висевших на ремне, и выставил перед собой. — Я считал, – усмехнулся Тойя, той улыбкой, от которой хочется проверить, заперта ли дверь. Они не сражались по-настоящему — это была лишь тренировка, и даже в ней была иерархия. Тойя был старше, возможно даже сильнее, обладающий высоким рангом в магии и военным чином. — Слышал? Жених твой завтра приедет, – бросил Тойя, когда они сошлись в первой атаке. Тойя всегда все знал. Он знал, какие письма шлет Шото, какая любовь теплится у того в сердце — но никогда не говорил в его сторону что-то плохое. За это Шото был благодарен. Потому что любовь в этом государстве под запретом. — Он не мой жених, – ответил Шото, встречая синий огонь своим естественным, и пыл жара ударил в лицо, заставив поморщиться. — Ах да! Он ведь жених Фуюми, – сделал выпад Тойя, и лезвие его тяжелого меча почти коснулся щеки Шото. — Прости, братец. Они бились долго — возможно, даже час. Тойя нападал так, будто пытался его убить — на ладони Шото заживала рана, небольшая, но главное, что она была — и это очевидный промах. Про Кацуки Тойя больше ничего не говорил; в последний раз сказал что-то вроде «не пались» и продолжал выпады. Затем, приняв душ и очистив следы магии с тела, он направился в сад — там его ждала Фуюми. Сад был огромным. Он тянулся на мили за восточной стеной дворца — редкое место в Глассе, где не было сплошного льда или огня. Здесь росли цветы, привезенные из разных королевств: черные розы из Энтладона, белые лилии с южных равнин. И — главное сокровище — ледяные и огненные цветы, как их называли местные. Наполовину прозрачные, с алыми прожилками. Они росли только в Глассе, в необычном государстве, где лед и огонь уживались вместе. Шото шел по гравийной дорожке медленно. Фуюми шла рядом, чуть позади — она всегда держалась так, будто извинялась за свое присутствие. — Ты волнуешься? – спросил Шото. Фуюми посмотрела на него. Ее лицо было спокойным, однако непохожим на выражение лица Шото или императора — Фуюми была мягче. Не как лед или обжигающий огонь. Она улыбалась искренне намного чаще, чем Шото, Нацуо или Тойя, и заботилась искренне — пусть и была единственной принцессой императорской семьи. — Нет, – ответила она. — А должна? Шото не знал, что сказать. — Он твой будущий муж, – сказал он, чуть тише, чем обычно. Эти слова было тяжело произносить. — Это договор, Шото, – нежно улыбнулась она, глядя на цветы. — Я готова к этому с детства. Это неправильно. Не то, что Фуюми готова — нет, Шото был счастлив, что с Фуюми все хорошо — а то, что сам Шото не готов. Это полный абсурд, подумал он. Он стоял рядом с ней, холодный снаружи, но внутри — лед потрескался еще давно, который не растапливается даже огнем его левой стороны. Фуюми готова к этому всю жизнь, ведь принцесс всегда выдают замуж по расчету. Любовь в этом государстве места не имела вообще. Единственное, что он хотел, было запрещено еще до того, как он родился. Его чувства были «ересью» — об этом никогда не говорили вслух, может, шептались о некоторых за спиной, но в основном молчали. Это было грязно, не то что запретно, и в Священной Империи Глассе беспорядок и грязь не любили — как будто если никто не произносит слово, то и самих чувств нет. «Не ложись с мужчиной, как с женщиной — это мерзость». Левит 18:22. Любить его, все равно, что молиться другому Богу, думает Шото. В империи, где Бог только один. Но Шото готов быть мерзостью, если это означает, что он будет с ним. — Шото? – голос Фуюми вернул его обратно, — что случилось? Ты побледнел. — Все хорошо, Фуюми, – он улыбнулся ей уголками губ. — Здесь немного холоднее, чем в дворце. Фуюми улыбнулась ему в ответ. — Не переживай за меня, Шото. Принц Бакуго младше меня почти на семь лет, – она посмеялась, — это плохо, но... я справлюсь. Шото знал, что она не поверила его словам. Но Фуюми тоже молчала — о таком ведь не принято говорить, верно? — Старуха сказала, что я не могу проводить с тобой столько времени. Шото вопросительно посмотрел на Кацуки. — Почему? — Она думает, что ты плохо на меня влияешь, – Кацуки рассмеялся. — Но мне кажется, что наоборот. Он запирается в комнате, игнорируя вопросы Камиджи и Фуюми. Шото садится за стол и шумно, но быстро, открывает дальнюю задвижку — там, где хранилась стопка писем. Самых ценных и важных. Быстрыми движениями пальцев он открывает один конверт — проводит пальцами по давно засохшим чернилам и смятой по линиям сгиба — грубым и истертым, похожим на шрамы.  «...я жду нашей следующей встречи, и если что, я это не писал...»  «Ваш Взрывоопасный Бог Динамит...» «...мы обязательно встретимся» Шото знал каждую строчку наизусть. Каждый рубец, складки по краям и капли чернил, когда перо макнули слишком глубоко. Почерк Кацуки был аккуратным, несмотря на то, как это противоречило его личности.   В некоторых местах буквы были смазаны, потому что Шото на самом деле иногда позволял себе плакать — но слезы превращались в лед, который таял лишь на бумаге.  Несмотря на это, он все еще помнил то, о чем писал Кацуки. А еще он помнил его смех: громкий, с хрипотцой — такой, каким смеются, когда не умеют смеяться иначе, напоказ, но при этом искренне. Помнил улыбку — дерзкую, с прищуром. Голос — высокомерный и грубый, который моментами резал слух и заставлял вздрагивать придворных. И он помнил, как тот сражался. На вид мальчик не был хрупким, нет. Но в его детских пальцах, в еще недостаточно созревшем теле, меч выглядел неуместно. Слишком взрослым для того, которого еще должны обучать этикету и иностранным языкам, а не стоять в луже крови на войне. Однако Кацуки держал меч так, будто родился с ним в руке. Хватка — крепкая, мертвая, такую не разожмешь, даже если попросишь. Взгляда хватило бы, чтобы напугать взрослого мужчину: серьезный, почти кровожадный, с искрами в глазах, которые отражали взрывы, вырывающиеся из его ладоней. Взрывы были слишком опасными для двенадцатилетнего ребенка. Ты слабак, сказал тогда Кацуки. Но ты не боишься. Почему? Кацуки — единственный наследник престола, мальчик, выросший в похвале и богатстве, тот, который получал все, чего хотел. Шото — младший принц, и все, чего он тогда хотел — чтобы его мать была жива. Это было невозможно. Тогда он не знал, возможно ли хотеть человека. Не в том плотском смысле — а просто... себе. Чтобы тот был рядом. И хотел он Кацуки именно так — красота его была намного поразительнее тех цветов, которые растут в саду у дворца, прозрачно-ледяной лестницы там же, и всего, чего он видел. Тогда он не знал, что это запретно. Но почему же не запретно то, что дети сражались на войне? Мы были слишком малы для этого, подумал Шото — он ведь понимал, что такое война, и понимал ее причины, но понять, почему любить нельзя, он не понимал до сих пор. Он закрыл глаза. Кацуки хотелось увидеть снова. Не принца или солдата, с тяжелыми золотыми погонами на плечах и почетной перетянутой через туловище лентой, а просто — в спальной тунике, с цветами в руках, смеющегося искренне, и не через аккуратные изгибы прописных букв в письмах, а живого и настоящего.

***

На следующий день утро в Глассе выдалось хмурым. Снега не было — лишь небо было затянуто серыми облаками. А солнце... солнце не выходило уже несколько десятилетий. Сегодня в столицу Глассе приезжает наследный принц Энтладона. Слуги помогли причесать волосы, застегнуть синий сюртук с высоким воротником, где на левой стороне, прямо над сердцем, был закреплен металлический штампованный герб Глассе. Шото поднял взгляд в зеркало — там он увидел свое отражение. Отражение Его Императорского Высочества младшего принца Шото Тодороки, окруженного слугами — все, чего хотел видеть отец.  Шото хотел видеть лишь Кацуки.

***

За завтраком он почти ничего не ел — еда для него давно потеряла вкус, который должна иметь. Она была лишь насыщением организма энергией и не более: что бы он не ел, вкус был одинаковый. Пресный. Он откусил пару кусков омлета и отложил вилку, уставившись в дальнюю стену. Сегодня отец молчал, несмотря на то, что сегодня важный день для государства. Свита кронпринца и он сам должны прибыть в столицу ближе к полудню, и до этого оставалось часов десять. Но в тронном и банкетном залах уже наверняка началась суета — подготовка к встрече и к пиру по случаю приезда. После завтрака Тойя с Нацуо куда-то испарились, и Шото должен был примкнуть к ним, но вдруг Фуюми остановилась и взяла его за локоть. — Шото, – позвала его она, — пойдем в сад? — У меня тренировка с Нацуо и Тойей, – ответил он, но не отстранился. — Ты и так тренируешься каждый день, – Фуюми подошла ближе. — Ничего страшного, если опоздаешь. Нацуо с Тойей ничего не скажут. Тойя как раз таки скажет, подумал Шото, а Нацуо очень тяжело вздохнет. — Десять минут. — Тридцать. — Пятнадцать. — Нет, тридцать, Шото, – она уже повела его в сторону выхода из дворца, — я тебя старше. Шото вздохнул, и они пошли в сад — тот самый, с ледяными и огненными цветами. Гравий хрустел под ногами, а воздух был холодным и острым, словно лезвие. — Ты нервничаешь, – сказала Фуюми. Не вопрос, а утверждение. — Все хорошо, Фуюми. Не беспокойся. Она промолчала, но ее обеспокоенный взгляд Шото чувствовал на себе так, будто его прожигали заклинанием. Они прошли несколько клумб, но внезапно Фуюми остановилась у ярких цветов — оранжевых, сияющих магией изнутри. — Знаешь, — произнесла она задумчиво, — я рада, что это именно Бакуго. Не потому, что он мне нравится. Я его почти не знаю. А потому… — она запнулась, подбирая слова, — потому что он кажется честным. Грубым. Но честным. Шото сжал руки в белых атласных перчатках. — Ты не боишься? — спросил он. — Чего? — Что он будет жесток с тобой. Фуюми улыбнулась нежно, но с легкой грустью — так она больше становилась похожа на мать, пусть и ее белые волосы отливали красным от их отца.  — Он ведь принц Энтладона, Шото, – ответила она, — они все жестокие. Вопрос в том, умеет ли он быть жестоким ровно настолько, чтобы сломать меня окончательно. Внутри Шото что-то сжалось — то была либо чистая боль, либо зависть. Отчего-то хотелось сказать, чтобы Фуюми не выходила за него, но это все записано на бумаге, подписано Их Высочествами Императором Глассе и Королевой Энтладона несколько лет назад. Мнение сердец их детей здесь не учитывалось. «Не выходи за него» звучало эгоистично и слишком грязно — как будто Шото хотел наследного принца чисто для себя. — Ты заслуживаешь любви, — сказал он вместо этого. Фуюми подняла на него взгляд. — Любовь — это роскошь, которую не могут позволить себе такие империи, как Глассе, – сказала она, и каждое слово отзывалось оглушающим стуком сердца, — а наша семья в этом плане очень бедна. У нас просто много льда, огня и денег. Она отвернулась и пошла дальше по аллее, оставляя его стоять посреди сада с комком в горле. Любовь — это роскошь, повторил он про себя, а моя любовь лишь смертельный грех. К обеду дворец ожил. Слуги сновали туда-сюда с подносами, цветами, канделябрами. Тронный зал начищали до зеркального блеска. Повара на кухне готовили блюда, которые Шото никогда не пробовал — и не хотел. Запах специй доносился даже в его комнату, хотя она находилась в дальнем крыле. Он стоял у окна и смотрел на дорогу, ведущую к дворцу. Пустая. Пока пустая. Но где-то там, за горизонтом, ехала свита Энтладона. И в ней — он. Ему было девятнадцать или двенадцать? Он ощущал себя почти так же, как в дни, когда видел Кацуки. Тогда в голове была лишь одна мысль — «я хочу, чтобы он смотрел на меня». — Ваше Высочество, — раздался голос за дверью. Камиджи, его личная служанка. — Гости через час. Император велел вам быть в главном зале. — Хорошо, — ответил Шото, не оборачиваясь. Среди ледяного огня, серых облаков и ожидания Шото оставался один. Главный зал Священной Империи Глассе был огромным — высокие потолки, ледяные колонны, пол из черного мрамора, в котором отражались свечи, зажженные тем магическим огнем, что никогда не затухал. Хрустальные люстры свисали с потолка как сосульки, гигантские, тяжелые, прекрасные. В воздухе пахло холодом и ладаном. И еще — едва уловимо — страхом. Потому что все знали: сегодня приезжают не просто гости, а враги, с которыми заключен «мирный» договор. Рядом с отцом, сидевшим на троне, стояла Фуюми.  Она была одета в платье холодного светло-синего оттенка — длинное, с рукавами, сужавшимися к запястьям. Высокий воротник мягко обвивал её шею, как платок — плотно, но не сковывающе, с лёгкими складками, которые спадали к ключицам. Ткань была матовой, без блеска, и только по краям воротника проходила тонкая серебряная нить. Посередине, там, где воротник сходился у самой яремной впадины, была приколота брошь — драгоценный камень, название которого Шото не знал. Ее волосы, белые, с красными кончиками, были собраны в низкий пучок. Никаких лент и камней, только заколка взади. Она была невероятно сильно похожа на мать. Из них Тойя тоже был похож невероятно сильно, но нежные черты лица их матери тот искажал в ядовитых ухмылках, а тело тренировал беспощадно, чтобы справиться со своим огнем. Но Фуюми — она улыбалась, как она, заботилась о них, но никогда не улыбалась на публике. Осанка была прямой, взгляд — спокойный, даже отрешенный, устремленный куда-то в зал. Она была похожа на лед, но на тот, к которому прикоснешься — и она разобьется. И, как и мать, она выходит замуж по расчету. Шото, Нацуо и Тойя стояли рядом, но на шаг позади Фуюми. Выражение лица Нацуо было таким же, как всегда — суровым, а вот на лице Тойи была та его легкая усмешка, которую он никогда не скрывал. Они были одеты почти идентично, лишь Тойя, как наследный принц, отличался количеством орденов на груди, полученных с прошлой войны. Двери распахнулись. Герольд объявил голосом, отразившимся от ледяных сводов: — Его Высочество, наследный принц Энтладона, Кацуки Бакуго! И его свита! Шото вдохнул. Выдохнул. И увидел его. Сердце пропустило удар. Кацуки шел первым — со вздернутой головой, одетый в форму своего государства в черных, красных и золотых элементах. Черный плащ, накинутое как пальто и закрепленное золотыми погонами, развевался за ним, как знамя — каждый шаг Кацуки кричал о том, что он готов принять корону. Что он полностью осознает свою власть и важность в этом мире. Он стал выше, плечи шире и взгляд острее, но Шото помнит, как вчера, что такой же походкой Кацуки ходил еще несколько лет назад. Уголок его губ дернулся. Кацуки сначала обвел взглядом зал — оценивающе, почти агрессивно, и в языке его тела было видно — в Королевстве Энтладон царит военная диктатура, а их королева, Ее Высочество Мицуки Бакуго, обладает весьма агрессивным нравом, что передалось ее сыну, наследному принцу. Когда из взгляды столкнулись, и глаза Кацуки задержались на нем на мгновение больше, чем на остальных, Шото почувствовал, что сердце забилось настолько сильно, как будто его тело начнет трястись в такт сердцебиению. Затем он остановился на императоре и поавно подошел ближе. — Ваше Императорское Величество, – поклонился он, и его низкий, слегка хриплый голос, не выражавший ничего нежного, прокатился по залу эхом, — позвольте выразить вам почтение от имени моей матери, Ее Величества королевы Энтладона Мицуки Бакуго, и передать ее слова о вечной дружбе. И, повернувшись к Фуюми, он снова поклонился. — Ваше Высочество, я рад Вас видеть в полном здравии. По правилам этикета он должен поприветствовать их всех, поэтому он выпрямился и тут же неглубоко поклонился. — Ваше Императорское Высочество наследный принц, – в ответ Тойя кивнул в легком поклоне. — Ваше Высочество первый младший принц. И наконец их взгляды снова пересеклись. Кацуки снова смотрел на него на две секунды дольше, и Шото заметил, что его кулак сжался — ровно как у самого Шото. Он его узнал. — Ваше Высочество второй младший принц. Шото неглубоко поклонился в ответ, и этот жест слишком формален для них обоих — после всех «люблю» в письмах лишь поклона было мало. — Мы рады поприветствовать наследника Энтладона в Глассе, – сказал отец ледяным тоном. — Надеюсь, дорога не была слишком утомительна. — Дороги у вас те еще, – ответил тот, и его тон слегка изменился — как будто тот... угрожал, что ли. Император хмыкнул и выдержал паузу. — Насколько долго вы планируете пробыть?  — Я здесь по делу, – сразу же ответил он. — Настолько, насколько потребуется. Слева от него Тойя усмехнулся, а Нацуо вздохнул. — Моя мать... Ее Величество не смогла приехать по делам королевства. Я здесь, чтобы обсудить с вами детали договора, брака, осмотреть земли и познакомиться с Ее Высочеством принцессой. Шото смотрел на все это и едва различал слова. Все, что он замечал — это Кацуки. То, как он стоит — ноги на ширине плеч, руки скрыты в плаще, а плечи расправлены так, будто он царит, даже если это не его государство. Ему хотелось подойти к нему, спросить, как он, дошло ли его письмо, и просто... узнать его снова. Увидеть его не в официальном облачении наследного принца Энтладона.  Но все смотрели на Кацуки, абсолютно все — но Кацуки взглянул на Шото слишком мало, чтобы утолить жажду Шото в нем. Он опустил взгляд. Если бы он смотрел дольше, то разбился бы у всех на глазах. Затем было как в тумане. Он не помнил, как советники перешёптывались за его спиной, как слуги раскланивались перед свитой Энтладона. Он помнил только тот черный плащ. Живой — посреди этого ледяного зала, где все было серым и мертвым. И каждый раз, когда плащ оказывался слишком далеко, у Шото внутри что-то обрывалось. А когда приближался — сердце начинало биться так, будто хотело выпрыгнуть из груди. Шото видел лица, но не запоминал их. Слышал голоса, но не разбирал слов. Весь мир сузился до одной точки — до человека в алом. До того, как его волосы вспыхивают на свету. До того, как он сжимает кулаки, когда кто-то говорит что-то, что ему не нравится. Единственное, что имело значение — это то, что он был здесь. После приема были формальности: представления, обмен любезностями, бесконечные «рады приветствовать» и «взаимно». Шото не помнил, как пережил их. Кажется, он просто стоял у стены, смотрел в одну точку и кивал, когда кто-то обращался к нему. За тем длинным столом, когда начался пир, Кацуки и император снова переговаривались, сидя рядом. Шото был там в качестве чистой формальности — он съел тарелку, но снова вкуса так и не почувствовал.  Иногда Кацуки смотрел на него. Шото не был глуп — знал, что тот умен, и не сможет забыть за столь быстрое время, ведь когда-то тот писал письма в ответ. Но дело в том, что это было «когда-то». Последние два письма Шото писал в пустоту. И не понимал, хотел ли он знать, по какой причине Кацуки не писал ему в ответ. Посреди ужина Шото отлучился по «состоянию здоровья» и прошел к дальнему балкону — к тому, где не было шумно, и открывались все пейзажи столицы Глассе. Балкон был узким, каменным, и вдоль перил узорами горел огонь. Он не обжигал, но был теплым — и Шото ладонями оперся об перила, чувствуя, как по всей навечно ледяной правой стороне прокатывается тепло, а жар левой стороны слегка усиливается. Он опустил взгляд на город. Шото смотрел, как там мерцает магия огня — живая и теплая.  Днем Глассе был серым — небо давило, облака висели низко, и город казался выцветшим и уставшим. Но ночью, когда темнота скрывала тяжесть неба, облаков становилось не видно. Оставались только звезды — редкие, холодные, но настоящие. И огни внизу. Тогда Глассе становился красивым. Шото смотрел на эту красоту и думал о том, как странно: днем он ненавидел свой город. Он давил на плечи как могильная плита. А ночью — дышал. Огни в окнах напоминали, что внутри этих стен живут люди. Не просто подданные, а обычные люди. И стоя в этом императорском дворце, на высоком балконе, он понимал, насколько далек от настоящей жизни. — Ты всегда прячешься в таких местах? Шото вздрогнул. Голос — неуместный в ледяной тишине, но родной. Кацуки стоял в дверях, скрестив руки на груди. Плащ куда-то исчез, и его взору предстали белоснежные рукава рубашки — оказывается, под плащом была лишь жилетка с золотой отделкой и пуговицами, с перетянутой через плечо почетной красной лентой. — Я не прячусь, — ответил Шото. Голос ровный, хотя внутри всё дрожит. — Я просто… сижу здесь. — В темноте? — Бакуго шагнул ближе. — Один? После ужина, когда все гости в зале? — Мне нужен воздух. — Тут и так холодно. — Я умею контролировать температуру своего тела. Кацуки прошел вперед, встал рядом с ним и оперся локтями об перила. Затем повернулся к нему лицом — и внутри все замерло. Он видел его раньше, в тронном зале и за ужином. Всегда издалека — сквозь толпу и холодный воздух, сквозь нескольких лет разлуки и засохшие чернила на помятой бумаге. Свет из окон дворца падал на его лицо мягко — не резко, не слепяще, а так, будто сама луна решила подсветить каждую черту. Кацуки был красив. Острый разрез глаз — красных, но в этом свете они казалось намного мягче. Как и губы, полностью расслабленные, не поджатые, как в тронном зале и не изогнувшиеся в оскал, как на той войне.  А потом Шото заметил шрам. Он, кажется, тянулся от виска к скуле, почти доходя до носа, аккуратной линией, пересеченной следом от швов. Кто-то другой назвал бы это уродством — но для Шото это было красотой.  — Ты чего уставился? — голос Кацуки был хриплым, чуть насмешливым. Шото не отвел взгляда, и спустя пару мгновений ответил. — Ты... – он сглотнул, — изменился. — Естественно, прошло пять лет, идиот. Сердце пропустило удар. Он помнил, сколько лет прошло. — Все равно, – ответил Шото, пытаясь не казаться слишком взволнованным, — раньше не было шрама. — Получил на тренировке. В ответ Шото кивнул и снова взглянул на город. — А ты все такой же, – сказал Кацуки. — Ледяная бесчувственная рожа. Шото в ответ улыбнулся уголками губ.  — Так смотришь на меня, как будто я забыл. Я не тупой, Шото. — Я так не думал, просто... мы потеряли связь. Непривычно. — Я все еще помню, – спокойно ответил Кацуки. — Не ной. Все таки он не изменился. Внутри — как будто упал камень. Он выдохнул так глубоко, что закружилась голова. — Я скучал по тебе, – сказал Шото. Напротив Кацуки замер. Ветер мягко ударил им в лицо, и колючие светлые волосы упали ему на лоб. — Чего? — Скучал, говорю, – сказал Шото. — Не мог дождаться встречи с тобой. Непроизвольно Шото дал горечи скользнуть в его интонации — с этого дня он будет видеть Кацуки каждый день, неизвестно насколько. Он опустил глаза вниз — на руки Кацуки, на его грубые длинные пальцы. На безымянном пальце правой руки сверкало помолвочное кольцо. И его взгляд сразу же вернулся к Кацуки — смотреть ему в глаза было намного легче, чем смотреть на кольцо, принадлежащее не ему, не им с Кацуки, а его сестре. Он усмехнулся. — Ты не должен был скучать. Я ведь враг. — Для меня ты враг в последнюю очередь, – сказал Шото. — И по документам... между нами заключен мирный договор. Так что ты не враг. — Видно, что ты младший ребенок в семье, – подразнил он. — Забыл «чудеса» той войны? Шото закрыл глаза и тихо посмеялся. — Никогда не забуду, – вполголоса сказал он. — Это ведь наша первая встреча. — Ты был странным, и остался странным. В ответ он промолчал. Они смотрели вдаль, на городской пейзаж, и хоть и время текло медленно, возможно, им вдвоем пора возвращаться на пир. — Твоя сестра, – наконец сказал Кацуки. — Она... — Она не влюблена в тебя, – и я надеюсь, что ты тоже, почти вырвалось у него. Слова и так вышли резкими — но если бы он продолжил, возможно, его бы тут же взорвали. — Она понимает, что это лишь договор. Вы носите эти кольца с детства. Кацуки опустил взгляд вниз и покрутил помолвочное кольцо на безымянном пальце. — Я знаю, – ответил тот. — Ты думаешь, что я настолько тупой? Я приехал сюда не потому, что хочу жениться. Я приехал, потому что... Он замолчал и отпустил кольцо — под светом оно снова засверкало. Затем взглянул на него тяжелым взглядом, таким, как будто тот с чем-то борется — возможно, со своей же гордостью. — Потому что мать приказала, – наконец сказал Кацуки, но для Шото это звучало лживо, пусть даже они прекрасно знали, что это как раз таки и есть правда. Просто Кацуки будто... что-то утаивал. — И потому что мне нужно было увидеть кое-кого. Не Ее Высочество. Сердце Шото до краев наполнилось надеждой и таким теплом, которое он не ощущал уже очень давно.  Неужели Кацуки хотел увидеть именно его? — Кого? – все таки спросил он, хотя сердце и выражение лица Кацуки чуть ли не кричали ему ответ.  Тот фыркнул. — Не тупи, Шото. Ты не настолько глуп. В ответ Шото улыбнулся. Кацуки медленно выпрямился и развернулся. Когда фигура принца почти скрылась за тенью двери, тот все таки попрощался. — До завтра, младший принц. Дверь за ним тяжело хлопнула, но на сердце Шото не было тяжести. 

***

Дни становились короче. Шото заметил это не сразу — в Глассе солнце светило ярко совсем редко, в основном в теплое время года. Утро — завтрак и часы с репетиторами. День — обед и долгие тренировки. Вечер — ужин и свободное время. Ночь — сон. А в промежутках пустота. Как раньше. Кацуки был здесь, в этом же огромном имперском дворце, дышал тем же воздухом и спал почти рядом, за несколько стен от него. Он был так близко, что если бы Шото сделал несколько шагов и протянул руку, он бы смог коснуться дорогой плотной ткани его сюртука. Но между ними было не такое малое расстояние — между ними было целых два государства, мирный договор, на котором держится спокойствие почти во всем мире, огненные стены и ледяные потолки, император, королева, и запреты. Список преград рос с каждым днем. Казалось, что любовь и есть преграда. Они оба делали то, что положено — Кацуки проводил обязательное время с Фуюми под присмотром фрейлин, тренировался с Тойей и ужинал с императором.  Шото же занимался тем, чем должен заниматься младший принц — хотя, в этом огромном дворце все же казалось, что места для него нет. Это не мое, повторял себе Шото каждый день, пусть и кончики пальцев подрагивали от невыносимого желания прикоснуться, он не мой. И никогда им не будет. Сердце перестало разбиваться в кровь еще несколько лет назад, а мысль о запретах, словно гниль, распространялась внутри, создавая противное чувство тошноты, от чего в собственном теле Шото было некомфортно — казалось, что оно разъедало его собственную любовь, заменяя все то тепло, которое он чувствовал к Кацуки, когда они были подростками и проводили время вместе. То тепло раскалилось, стало огнем, что выжигает абсолютно все — а сердце перестало разбиваться в кровь, потому что уже было разбито. Осталось только топтать осколки. Но жадность все таки поднимала свою голову. Он все еще смотрел на него, занимался тем, что запрещено — любил Кацуки. Он перебирал все те же и те же воспоминания, как украденные драгоценности, ведь воровство осуждалось на том же уровне, что и обыкновенная любовь к человеку своего пола — абсурдно, не так ли? Но кем является самый младший принц в огромном дворце, чтобы это осуждать, ведь по чужому мнению, его руки, сердце и глаза вдоль и поперек были гнилыми, ведь любовь начала его разъедать — грязно и мерзотно, как о привязанности мужчины к мужчины было написано в священных книгах. Это просто единственное, что у него было. Мерзость и пепел от тепла и счастья оставшихся воспоминаний. Такие мысли посещали Шото абсолютно каждый день, почти каждый час, никогда не сменяясь. — Ваше Высочество, – позвал его один из корпуса телохранителей, Изуку, перебив, казалось, бесконечный поток мыслей.  — Не называй меня так, – ответил Шото спокойно, — мы дружим с детства. Изуку улыбнулся и вздохнул.  Изуку Мидория — часть корпуса телохранителей, специального отряда, защищавшего и сопровождающего императорскую семью на формальных мероприятиях. По статусу, исходя из военного чина, он является дворянином, но Шото знает его как самого трудолюбивого и усердного человека на свете — поэтому Изуку все же выделяется из толпы напыщенных дворян, усеянных орденами и удостоенных чинов чисто из-за их крови. Не той, что была пролита на бесчисленных боях, жертвуя собой ради государства, а родословной. Какое-то время он тренировался вместе с Шото, и закончив обучение в магической академии при дворце, его сразу направили на службу. Там он поднялся до сержанта в корпусе телохранителей. И благодаря рекомендательному письму Шото, но Изуку об этом никогда не узнает. Он, безусловно, прекрасный человек, готовый помочь всему, что движется и не движется, невероятно верный этой стране, зная, что правительство всегда будет гнилым изнутри. Шото доверял ему всем сердцем. — Прости... – он почесал затылок, затем сделал шаг ближе, все еще держа дистанцию, как для принца и слуги — привычка, от которой Шото не смог его избавить. — Как ты? — Все хорошо, – сразу же ответил Шото, удивляясь тому, как лживые слова выходят из его уст так легко. Тем не менее, Изуку нахмурился. — Я рад, – он снова улыбнулся, тепло и добро, — но все таки... Шото взглянул на него, ожидая, когда тот продолжит. — ...ты кажешься мрачнее, чем обычно, – скзаал Изуку. — Могу ли я поинтересоваться, что произошло? Сердце сразу же забилось, а внутри все как будто упало вниз — страх заставил Шото замереть и отвести взгляд. Дело не в том, что Изуку плохой человек — он не предаст, не побежит к отцу и советникам — он настолько предан стране, что лучше отрежет язык, чем разболтает что-то о младшем принце. Но Шото все равно... не знает, говорить или нет. Для него стыд — редкое чувство. Точнее, он не испытывал его никогда: он далек от понимания чужих эмоций, не то что собственных, но то, что он чувствует именно сейчас, больше всего похоже на это. За «я люблю наследного принца Энтладона», пятью простыми словами, стояли два государства, титул младшего принца и генерал-лейтенанта, в целом, вся его жизнь. Изуку, все таки, хотелось довериться, но хуже «ты болен» будет только жалость в больших и честных зеленых глазах, тех самых родных, что наблюдали за ним с детства. Он, возможно, скажет — «я приму тебя любым» — но жалость по тому, кто болен неизлечимой болезнью, не исчезнет, а будет скользить в каждом его взгляде на Шото.  Его любовь реальна, всегда была реальна, ощущалась даже физически, но так она станет реальной для других. — Ничего, – он снова повернулся к взволнованному Изуку, приподняв уголки губ в подобии улыбки, — я просто устал. Изуку слегка расстроился, но все таки улыбнулся. Пусть его жалость будет такой. — Как скажешь, – сказал он. — Я всегда буду рядом, Ваше Высочество. Но он был очень ему благодарен. — Спасибо, Изуку. У меня сейчас тренировка с Тойей, – Шото сделал шаг назад, кивнув в знак уважения и подобии поклона, — до встречи. И опустив руку на меч в ножнах, он спустился по ледяным ступеням дворца. Дорога до тренировочного поля была недолгой, поэтому Шото не успел окунуться в бездны самобичевания и грез о недосягаемом — но как только он туда пришел, там было совершенно пусто. Ну, на самом деле, он ушел, нет, сбежал от Изуку на десять минут раньше, чем должен был. Стук низких каблуков его сапог гулко отдавался по земле, пока он пересекал поле. Ни души. Лишь ветер, заставляющий волосы Шото бросаться в глаза. Шото остановился в центре и глубоко вдохнул морозный воздух — и медленно вынул длинный меч из ножен. Лезвие гордо блеснуло в тусклом солнечном блеске Глассе. Отполированная до зеркального блеска поверхность на миг ослепила его, заставив прищуриться, но затем, совсем немного изменив угол наклона, он увидел свое отражение: лицо, искаженное широким ожогом почти на всю левую сторону лица, разноцветные глаза, где серый гармонировал с бледной кожей, а пронзительный голубой чуть ли не светился на фоне сухого, потемневшего шрама и ярких красных волос. Сейчас даже собственное отражение ему не нравилось. Он перевернул меч в руке — легкий, как перышко, созданный для использования в одной руки — и взглянул на свое имя, выгравированное тонкой вязью на лезвии, ближе к рукояти. Ничего нового. Как будто он чего-то ждал. Шото закрыл глаза, собирая магию в кончиках пальцев и аккуратно ее выпуская, так, чтобы она перешла на меч. Стрелы для лука, мечи, кинжалы и винтовки — такие оружия были созданы теми мастерами, которые посвятили свою жизнь изготовлению оружий, что для мага станут продолжением его тела. Оружие Шото, например, был одноручным длинным мечом, с синей рукояткой, что выдерживала лед и пламя. Когда он открыл глаза, рукоять покрылась тонким, но прочным льдом, а клинок слабо светился красно-оранжевым — прикоснешься, и тут же расплавишься. То было магией Шото — наполовину лед, наполовину пламя. Раньше он предпочитал использовать только лед, но когда его кожа начинала покрываться инеем, он не мог прятать огонь — ведь мать, что ненавидела его левую сторону, умерла, а огонь остался.  И сколько бы он ни пытался его отбросить, ни запирал в самом дальнем углу своего сознания, он все равно прорывался наружу. В моменты отчаяния и ярости, или тогда, когда огонь разгорался внутри во что-то живое и яркое из-за чувств к Кацуки. Он не мог выбрать одну сторону — они были в нем с рождения, неразделимые и переплетенные, как дыхание и сердцебиение. — Шото! Магия в клинке угасла, лед растаял, не успев покрыть его руку до конца, и Шото повернулся на зов своего имени. Тойя с мечом наперевес приближался к нему, со своей обычной ленивой усмешкой, но взволновало Шото отнюдь не это — к брату он уже давно привык. За Тойей шел Кацуки. Своей уверенной, твердой походкой — той, которую узнают из тысячи — в одной лишь рубашке и жилете, но ладони покрывали перчатки. Судя по всему, те самые, которые пропускают его магию. Шото замер, и сердце ударило где-то в горле: Кацуки он видел каждый день, за ужином, в коридорах и в приемной, но всегда на приличном расстоянии.  — Я посчитал, что нашему сильнейшему принцу нужно еще больше опыта в бою, – сказал Тойя, — поэтому ты будешь тренироваться с наследным принцем. Кацуки перевел на него свой хмурый взгляд, и кажется, какая-то мышца в его лице дрогнула, но едва заметно, так, что Шото задумался, не показалось ли ему.  — Наслаждайтесь, – Тойя отошел в сторону, вонзая свой меч в землю и облокачиваясь на него. — Любопытно на вас взглянуть. Шото кивнул Тойе, а затем снова перевел взгляд на Кацуки. Тот на слова Тойи закатил глаза, но вышел в центр, вынимая меч из ножен. Тогда Шото начал вспоминать. Клинок Кацуки был тонким — совсем не таким массивным, как двуручный меч Тойи, или не таким широким, как стандартные мечи средних по рангу магов. Он был изящным, слегка изогнутым, и внушительным в длине, похожий на саблю, чем на меч. Кацуки орудовал им как иглой, пропитанной сильнейшим ядом, аккуратно и изящно, либо наоборот — размахивал ей так, что люди не сомневались в его кровожадности. Дело в том, что магия Энтладона не совсем была похожа на магию Глассе. Глассе, очевидно, тоже не были обычным государством — лед и огонь здесь уживались вместе, хоть и в каких-то территориях преобладала лишь одна из этих двух стихий. Но Энтладон... это было похоже на хаос. Казалось, что они управляют каждой из стихий, но на деле это все — запуск опасных химических реакций, тех, что разьедают кожу, или те, которые вызывают оглушающие взрывы. Самые опасные маги королевства могли ускорять процессы в сотни раз, заставляя металл ржаветь на глазах, дерево — тлеть, а воздух наполняться ядовитыми парами. Раньше Кацуки знал только то, что такое победа, и Шото не сомневается в том, что тот не знает пощады и сейчас. Сабля в его руках тогда была покрыта маслянистой пленкой, и если ты позволишь себе пораниться этим острым лезвием, то живого куска не останется: Кацуки любил взрывать чужие тела и раны. Тогда клинок был таким же тонким. Потому что если ты добавляешь к удару взрыв и щелочи, то нужна лишь скорость и точность. — Не разочаруй меня, Тодороки, – бросил Кацуки, и не дожидаясь ответного хода, атаковал сам. Первый удар был пробным — резкий, но без взрыва. Просто сталь, свистящая в дюйме от шеи. Шото отбил легко, почти играючи. Лезвия встретились со звоном, и искра пролетела между ними. Кацуки усмехнулся. Удар за ударом были все быстрее и быстрее — Шото уходил в защиту, блокируя, и чувствовал, как его собственный лед начинает покрывать клинок — если он использует огонь, то они случайно взорвут все поле. Но Кацуки не давал ему перехватить инициативу: он давил, наседал, взмахивал саблей так, будто хотел отсечь ему голову. Его техника была грубой — не той, что у Тойи, что играюче бросался двуручным мечом, покрытым синем пламенем, а скорее какой-то природной и звериной. Магию Энтладона называли грязной и нечестной, и Кацуки, под стать своему государству, бил не по правилам, а туда, где будет больнее.  Взрослый Кацуки был опытнее, чем тот, которого запомнил Шото, но улыбка все та же — жестокая. — Давай, Тодороки! — рявкнул Кацуки, обрушивая удар за ударом. — Не смеши меня! Меч в его руке начал покрываться тонкой маслянистой плёнкой. Шото узнал это. Нитроглицерин, взрывчатое вещество, главная особенность магии Кацуки. В детстве тот покрывал взрывчаткой весь клинок — дико, неаккуратно, рискуя подорвать себя вместе с противником. Сейчас он был аккуратнее — только лезвие тонким слоем. Искра затаилась на кончиках пальцев, готовая вспыхнуть в нужный момент. Шото в тисках сжал рукоять меча в правой руке, и тут же он весь покрылся толстым прозрачным льдом. Температура воздуха сразу понизилась на несколько градусов, и как только ледяной клинок Шото столкнулся с лезвием Кацуки, его на секунду ослепила вспышка, вырвавшаяся из клинка противника. Если бы Шото не использовал лед, взрыв был бы намного сильнее. — Ублюдок, – выругался Кацуки, но все еще улыбаясь. Тут же они сошлись в центре поля, и мир сузился до стали, льда и взрывов. Шото больше не сдерживался. Он использовал все, чему научился — быстрые уколы, обманные финты, подсечки и удары ногами. Кацуки встретил его напор с дикой улыбкой, взрывая клинок каждый раз, когда их лезвия соприкасались. Лед трескался, плавясь под раскаленным от температуры взрывов клинка Кацуки. Взрывы гремели. Искры летели в разные стороны. Шото видел только красные глаза напротив — иногда они оказывались слишком близко, и он чувствовал, как температуру воздуха между ними разряжал шумный горячий вздох Кацуки. Он забыл о том, кем себя считал, какой мерзостью был покрыт изнутри — лед мог быть снаружи, но на деле огонь живых, ярких чувств обжигал все внутри.  Под давлением эмоций клинок загорелся красным под толстой коркой льда — то был огонь, который сочетается со льдом. Истинная сущность магии Шото. Кацуки на мгновение нахмурился, и Шото заметил, как тот сжал саблю чуть сильнее — в тот же миг она взорвалась. Его ослепил яркий свет взрыва, запах пепла и дыма ударил в ноздри, уши заложило от грохота — а когда он открыл глаза... Мир перевернулся. Шото лежал на спине. Ледяная крошка впивалась в лопатки сквозь тонкую рубашку. Голова гудела — то ли от удара, то ли от взрыва, то ли от того, что Кацуки буквально прижал его к землп. Колени прижимали бедра Шото к земле, не давая пошевелиться. Одна рука — свободная, левая — упиралась в земле, почти у головы Шото. А в правой — сабля: тонкое, ядовитое лезвие почти касалось горла. Едва-едва. Микроскопическая щель отделяла холодную сталь от бьющейся на шее жилки. Шото замер. Дышать было нельзя. Если он вдохнет — лезвие коснется кожи. Если пошевелится — Кацуки надавит. Если моргнет — может быть, этот сон исчезнет. Но красные глаза смотрели на него сверху вниз слишком реально, чтобы это было лишь сном — тяжелые, горячие, но не кровожадные: казалось, будто они голодные. Темные. Будто Кацуки сам не понимал, что делает — но не мог остановиться. Их лица разделяло лишь несколько дюймов. — ...Кацуки, – выдохнул Шото, не сумев себя сдержать.  Тут же Кацуки дернулся, и зрачки его расширились, а сабля качнулась, на миллиметр ближе к горлу. — Заткнись, — голос был хриплым, сорванным. — Не смей. Не смей так меня называть. — Почему? — Шото не узнавал свой голос: почему-то он говорил шепотом, бесстрашно. — Ты же Кацуки. — Я сказал — заткнись! Сабля надавила — Шото ощутил холод стали на коже. Но не боль. Просто холод. Как будто его собственный лед вернулся к нему. Они смотрели друг на друга. Воздух между ними звенел. Искры все еще плясали на кончиках волос Бакуго, а на снегу под ними расцветали темные пятна — от копоти, от крови? Шото не знал, ведь не помнит, чтобы они друг друга сильно ранили. Он не чувствовал ничего, кроме веса чужого тела и жара чужих глаз. — Ты ненормальный, – и тут сердце Шото пропустило удар: да, он ненормальный, лишь за свою любовь, но смотреть на Кацуки по другому он не мог. — Ты знаешь, что я могу тебя убить? — Да. — И тебе все равно? — Все равно. От чувств к Кацуки стало так больно, что хотелось выть — но он предпочел бы умереть от его руки, чем жить без него еще десять лет. — Эй, голубки! Одновременно они повернулись на звук — Тойя подошел ближе, и положив руки на бедра, наклонился, смеясь. — Камергеры смотрят. У них уже появились сомнения в предпочтениях наших принцев... — Слышь ты, наследник! Ебало свое завали!

***

Легкие все еще помнили сладкий запах дыма. Дым обычно не пахнет сладостью, забивает собой легкие и заставляет кашлять — но нитроглицерин, взрывоопасное вещество, которым пользовался Кацуки, пахло так сладко, что с дымом это создавало тот аромат, от которого отрываться не хотелось. Там, где колотилось сердце, тот жар растопил лед и сжег гниль, которая разьедала Шото изнутри.  Шото лежал в своей постели, уставившись в потолок, и считал удары сердца. Раз. Два. Три. Шестьдесят. Сто. Они не становились ровнее. Затем он перевел взгляд в окно — сегодня снова падал снег. Шото вырос в этой пасмурной погоде, под стать его состоянию почти всю жизнь, но сейчас это казалось даже насмешливым — его мысли были заполнены красным, ослепительным оранжевым светом взрывов, и черным шелком чужого жилета. Шото закрыл глаза. Образ Кацуки стоял перед ним слишком ярко для воспоминания. Алые глаза, сжимающие саблю пальцы, шрам под правым глазом, дыхание, пахнущее дымом. И вес. Вес его тела, прижимающего Шото к земле, — такой... правильный. Почему-то запрет его чувств на миг перестал волновать. Он заснул только под утро — и снилось ему небо Глассе без облаков, огненные цветы в оранжерее и Кацуки, который улыбался ему так нежно, как будто Шото был любим.

***

На следующий день Шото пришел в огромную библиотеку дворца. Не потому, что хотел читать. Стены его комнаты давили, а мягкий стук чужих сапог об пол за комнатой казались шагами Кацуки, но за дверю всегда было пусто. Он и правда был болен? Шото поднял свой взгляд вверх. Тысячи томов, от пола до потолка, от одной стены до другой. Деревянные стеллажи, пахнущие пылью и древностью. Узкие проходы между ними, такие тесные, что два человека едва расходились. И свет — редкий, падающий из высоких окон на потертые корешки книг. Шото забрел в самый дальний угол, туда, где хранились хроники старых войн. Но последнее, что ему было нужно, это хроники — на деле, Шото просто хотел тишины, той, в которой можно подумать о чем угодно, но не о наследном принце Энтладона. Он провел пальцами по корешкам, вытащил первый попавшийся том, открыл на середине — и не прочитал ни строчки. Глаза скользили по буквам, не складывая их в слова. Мысли были слишком громкими. «Кацуки. Кацуки. Кацуки». Имя пульсировало в висках, как второй пульс. И словно по его зову, он услышал знакомый голос за спиной. — Ты действительно прячешься где попало, Шото. Он обернулся — там стоял Кацуки, одетый в легкую атласную рубашку, которой не хватает фрака с почетными погонами.  Тогда Шото удивился: действительно ли он был настолько поглощен своими мыслями, что не заметил чужих шагов и присутствия? Это то, чему учили его с детства, и то, что пришло с опытом. Хотя... В силу того, что Кацуки нужно двигаться больше, быть быстрее и точнее, тот был совсем на немного меньше, а шаги были тише. Ведь за ними всегда следовал оглушающий взрыв. — Как ты меня нашел? Кацуки фыркнул. — В прошлый раз ты был на балконе, и тут уже несложно догадаться, что ты любишь большие, но тихие места. Они стояли напротив друг друга между стеллажей. Слева и справа — тысячи книг. Сверху — пыльный свет и высокий потолок. И больше никого, никаких слуг, обязанностей и договоров — только они двое. Хотя это больше ощущалось как карточный домик. Хрупкий, сложенный из украденных мгновений, невысказанных слов и расстояния в несколько лет. Каждое движение могло стать сквозняком, что опрокинет все к чертям: каждый шаг за дверью, голос отца, помолвочное кольцо на безымянном пальце Кацуки и Фуюми — это все способно выдернуть нижнюю карту, и тогда стены рухнут, смешиваясь в бесформенную кучу из титулов, обязательств и политики. — Вчера, – начал Кацуки, замявшись. — Что это было? — Ты про тренировку? — Не тупи, Тодороки. Ты прекрасно знаешь, о чем я. Шото перевел взгляд. Если он не может быть честным даже с Изуку, то получится ли с Кацуки? Если он тот, к которому Шото чувствует это все. — Я скучал по тебе, – в итоге сказал Шото, повторив те же самые слова, что и в день приезда Кацуки, что и в каждом отправленным, но не прочтенном письме. — Ты... – Кацуки закрыл глаза и выдохнул. Если он признается Кацуки, как делал это в письмах, и получит ответ здесь и сейчас, неважно, положительный или отрицательный — его страдания могут утихнуть хоть на какое-то время. Поэтому Шото решил идти дальше. — Я думал о тебе, – говорит он, и удивляется своей смелости — ощущая себя мерзко от своих же чувств, он высказывает их с уверенностью объекту его привязанности. Иронично. — Всю ночь, и не мог заснуть. Кацуки вздрогнул. — Это твои проблемы. — И сегодня, – продолжил он, не обращая внимания, — я пришел сюда, чтобы перестать думать. Не помогло. Шото пристально смотрел на Кацуки — как радужка дрожит в ошеломленных глазах, как будто Шото не говорил ему то же самое три дня назад, как ладони сжимаются в кулак и разжимаются.  Внезапно тот резко сократил расстояние, и между ними снова оказалось несколько сантиметров: Кацуки с грохотом хлопнул рукой по полке позади Шото, и на миг ему показалось, что все эти пыльные книги вот-вот свалятся на них — настолько тот был зол.  — Тебе вообще наплевать, да? — Если ты прямо дашь знать, что тебе отвратительно, то я отстану, – спокойно ответил Шото. Кацуки зажмурился и сделал глубокий вдох, чтобы унять пылкие эмоции. — Ты... начал он и снова замолчал. Его глаза метались по лицу Шото — губы, глаза, снова губы, как будто искали хоть какую-то толику стыда. — Ты знаешь, что это все неправильно. Все это. Твоя ебучая империя, политика... Шото прекрасно знал, они оба знали, но те самые слова никогда не говорили вслух — как будто боялись столкнуться с ними лицом к лицу. — Я знаю. — И тебе все равно? Кацуки задал ему этот вопрос уже третий раз.  Шото же задавал себе этот вопрос каждый день. Все равно ли мне на свое государство? На угрозу войны, что стоит уже несколько лет?  На семью? На отца, который видит меня как инструмент, но которого я до сих пор не могу принять? На мать, что любила его по-настоящему? Тойя, Нацуо, Фуюми, которые провели с ним всю жизнь? И пусть они между собой не близки так сильно, но Шото знает, что связь между ними сильна и существует. Приступы головной боли после обедов с императором, когда он сжимал вилку так, что металл гнулся. Ночи без сна, когда он смотрел на потолок и думал: «Если я сбегу с ним — кто останется здесь? Фуюми? Изуку? Мать уже умерла. Тойя, Нацуо...». К однозначному ответу Шото не пришел, но Кацуки всегда слышал «все равно» из его уст. И ведь действительно: он любил Кацуки, он нуждался в нем, как в воздухе, жил этими чувствами последние несколько лет, и Кацуки — то, чего он хотел больше всего. От чего он никогда не будет готов отказаться. Кацуки задает такие вопросы, как будто хочет услышать от Шото что-то конкретное, как будто между ними не было этого детского смеха, бесчисленных тренировок, мягких и целомудренных прикосновений, наполненных привязаностью. Что-то ему подсказывает, что Кацуки уже знал ответ. Просто... не мог с этим смириться. — Кацуки, – выдохнул он, — ты ведь знаешь ответ? — Чего? — Если я спрошу тебя, почему ты все это делаешь, и плевать ли тебе на то, что между нами, – этот вопрос давался для Шото сложно, но тем не менее, говорил он спокойно, но в каких-то моментах, на гласных, голос вздрагивал. — Что ты ответишь? Кацуки замолчал, и отодвинулся на пару сантиметров, но его красные глаза больше не бегали по лицу — лишь пристально смотрели в его разноцветные. — Ты единственный для меня, Кацуки, – сказал Шото, не дожидаясь ответа. — Я уже не смогу от тебя отказаться. Я писал тебе все эти письма на протяжении нескольких лет... Тут Кацуки замер. — Ты... писал мне? Он произнес это так, будто Шото ударил его. Обычно наследный принц Энтладона, Его Высочество Бакуго Кацуки внутри и снаружи был полон взрывов — он бранился, часто доводил своих слуг и солдатов до слез, не ограничивал себя в словах и был излишне прямолинеен. Проще говоря, груб. Сейчас Бакуго Кацуки прижимал его к стене с лицом, как у побитого щенка. Но удивился Шото не этому — а тому, что Кацуки не знал, что Шото писал ему. Шото хранил эту тайну целых пять лет, три из которых Кацуки стабильно ему отвечал. Остальные два были наполнены долгим, тянущим ожиданием и сердцем, которое сыпалось каждый день без ответных писем Кацуки. Вдруг послышался грохот, от которого, казалось, посыпалась пыль с книг на верхних полках — тяжелая дверь распахнулась. — Ваше Высочество! – высокий голос фрейлины разрезал тишину, — Наследный принц Бакуго!  Кацуки сразу же отстранился, быстрее, чем Шото успел даже моргнуть. Он, тяжело дыша, отступил на пару шагов назад, упершись спиной в книжный стеллаж — затем закрыл глаза, и открыв, сразу же нацепил маску принца. Его лицо снова стало таким же, как в тот день их первой встречи спустя года — хмурым, напряженным, но не более. — Я найду тебя, – прошептал он. — В твоих покоях. И растворился — шаг влево, вперед и вправо — его силуэт исчез за углами стеллажей, с идеальной осанкой и ровной походкой, как будто тот только что чуть ли не трясся над Шото. Карточный домик рухнул.

***

Весь оставшийся день Шото был на нервах. Сначала он пытался делать вид, что ничего не случилось. На обеде он съел что-то чисто из-за того, чтобы не свалиться в обморок на тренировке. Тогда Фуюми бросила на него короткий взгляд, а Кацуки вовсе игнорировал — Шото даже не поднимал на него своего взгляда. Удивительно. Затем была тренировка. Шото вышел на поле с тяжелой головой, полной мыслей, хотя сражения и боевые искусства это одни из немногих вещей, что ему действительно нравятся: тренировки помогали забыться, сконцентрироваться лишь на контроле магии, движении меча и чтения приемов своего противника.  Но сегодня лед слушался его плохо. Он либо сыпался, либо Шото переусердствовал так, что на тренировочном поле появлялись целые горы из льда. — Ты сегодня как мокрая тряпка, – бросил Нацуо, как обычно суровый и прямолинейный, — что случилось? — Все нормально, – процедил Шото, в тот же момент, когда клинок уж слишком яростно загорелся красным от высокой температуры огня. Нацуо нахмурился. — Не ври. Я знаю тебя с пеленок. Каждое слово капало на нервы как раскаленный метал, и Шото не заметил, как уже огонь вырвался наружу — клинок покрылся пламенем, слишком дико для такого солдата, как Шото, но нечто похожее на приемы Тойи. Однако Тойя тренировался этому с детства, а Нацуо пользуется льдом. Нацуо едва успел уйти в защиту, покрыв клинок и руку таким слоем льда, что тяжело растопить.  — Ты... – начал было он, но Шото тут же вскочил. — Я сказал, ничего. И с грохотом засунул меч в ножны, не обращая внимания на полусожженный рукав. — Не смей со мной так разговаривать, – ответил Нацуо. — Когда успокоишься — тогда зови тренироваться.  Шото поднял взгляд на Нацуо — под солнцем ордена на его груди гордо сверкали, а выражение лица было все таким же стоическим и строгим, очень похожим на отца. Но Нацуо не любил такие сравнения. Когда их взгляды столкнулись, Шото понял — на деле он беспокоился за него. Это заставило его почувствовать укол вины; они с Нацуо действительно не так близки, но все таки он искренне беспокоился, несмотря на грубые слова. Но тот ушел первым, оставив Шото наедине с шипящим льдом под ногами и пеплом на рукавах. На ужине он ни разу не взглянул на Кацуки. Тот сидел слишком близко и слишком далеко одновременно, рядом с императором, и взгляд Шото на всех приемах пищи всегда возвращался к нему — но сейчас он лишь уперся взглядом в ледяную стену и молчал. Кацуки ведь должен найти его сам, верно? «Ты писал мне?» Голос Бакуго, сорвавшийся на хрип, преследовал его весь день. Когда Шото наконец добрался до своей комнаты, то сразу увидел двух служанок — нет, это не было каким-то необычным зрелищем, это то, что Шото видел с рождения по сей день.  Но сейчас... — Убирайтесь, – сказал он. Это совершенно не в характере Шото: впервые за много времени в его голосе прозвучало что-то, не терпящее возражений. — Но Ваше Высочество... — Не смейте мне перечить, – он даже не взглянул на их лица. — Я сказал — уходите. Чтоб я никого из вас не видел до следующего утра. Служанки молча поклонились, и, шурша юбками, быстро удалились прочь — туда, где коридор разветвлялся на восточное и западное крыло. Шото же вошел в комнату и закрыл за собой дверь, но не замыкая: часть его надеялась, что Кацуки и впрямь придет. Он перевел дыхание и прислонился спиной к высокой двери, чувствуя, как к нему липнут многочисленные слои одежды — две рубашки, жилет, фрак... Каждый слой ощущался как стена, все больше и больше отделяющая его от самого себя. Он придет, думал Шото без остановки, он обещал. Затем он оттолкнулся от стены и прошел в глубь комнаты, где стояла ширма и огромный шкаф с его одеждой — хотя, сложно сказать, что «его». Ни одна вещь из этих дорогих тканей ему не нравилась. Он дернул за пуговицы фрака, маленькие и латунные, что слушались только аккуратных пальц служанок, но руки Шото покрыты ожогами и шрамами — еще чуть-чуть, и он бы оторвал эти пуговицы с концами. Тяжелая парчовая ткань упала на пол с глухим стуком, оставляя его в жилете и рубашке. Жилет полетел следом, вместе с пышным воротником рубашки. Дышать стало намного легче, но все еще недостаточно — он скинул каждый верхний слой одежды, оставшись в одних штанах, и уставился в зеркало. Из отражения на него смотрел незнакомец.  Волосы Шото совсем чуть-чуть отросли за последний месяц — сейчас они все еще не касались плеч, но челка, длинная и неровная, лезла ему в глаза, придавая ему почти зловещий вид. Пряди торчали в разные стороны, и в них немного запутался пепел: белая сторона волос стала серой, а вот красная потемнела и обгорела на кончиках. Он выглядел взъерошенным. Почти диким, как будто не являлся принцем, а простым гражданином. Взгляд скользнул ниже. Тело — крепкое, с мышцами, обтянутое тонкой кожей, усеянной маленькими, тонкими шрамами, но самый длинный — тянулся от левого плеча вниз, к пупку — память о той короткой войне, когда он был подростком, почти ребенком. Другие шрамы были мельче. Рваный след на левом боку от чужого льда, ожоги от магии Тойи, которые тут же покрывались льдом, таким образом оставляя темный шрам, тонкие белые линии, также оставляемые острым льдом. Его отражение в зеркале оставляло впечатление солдата, но не принца, который получил все свои высокие звания из-за семьи. Шото вздохнул и схватил простую хлопковую рубашку, ту, в которой он спал. Затем, отвернувшись от зеркала, он полностью переоделся в спальную одежду, и глубоко выдохнул. Обычно Кацуки сдерживал свои обещания, так что у Шото не было сомнений, что... Внезапно послышался грохот. За которым громко, слишком громко для такого тихого дворца, открылась дверь в спальню Шото. Ну... не открылась, а скорее распахнулась с такой силой, что ручка впечаталась в стену, оставив вмятину. А на пороге стоял Кацуки. Он был не в парадном костюме, не в тренировочной форме и даже не в том безупречном жилете, который носил на официальных приемах. На нем была простая темная рубашка — мятая, расстегнутая на две верхние пуговицы, открывающая ключицы и начало груди. Рукава закатаны до локтей, обнажая предплечья с россыпью мелких шрамов от взрывов. Волосы растрепаны, будто он провел по ним руками сотню раз. Штаны — свободные, домашние, не заправленные в сапоги. Босиком. Впервые без оружия. Но взгляд — тот же. Яростный. — Как они меня заебали, – шагнул он за порог и захлопнул дверь обратно, почти с таким же грохотом, — кого вы в этот дворец понабирали?! Голос был хриплым, тихим, но таким, будто он вот-вот сорвется на крик. — Фрейлины эти, мать их. В коридоре караулили. Я еле отмазался, сказал, что в туалет иду. Какой, нахуй, туалет, блять, в другой стороне дворца? Они тупые? Они реально тупые? Они вообще слуги сестры твоей, блять! А Шото же медленно выдохнул. Кацуки ведь действительно пришел, в самом простом образе, без почетных погонов, развевающегося плаща и сабли на поясе — в тонкой рубашке, открывающей вид на острые ключицы и спальных штанах.  — Рад, что ты пришел, — сказал Шото. Голос был ровным, но слишком тихим для этой комнаты и для того, как быстро билось его сердце. Кацуки резко обернулся. Посмотрел на него — долго и пристально, будто Шото сказал что-то шокирующее. Затем он шагнул вперед — к кровати, на которой сидел Шото.  — Письма, – сказал он. — Ты писал мне. Сколько. Вдруг Шото схватил его за запястье и потянул вниз, заставив усеться на кровать рядом с ним. — Э?! Ты че... — Я хочу, чтобы мы разговаривали на равных. Кацуки хмыкнул, потряс запястьем, чтобы Шото его отпустил, и снова заговорил. — Так говори, мать твою! Шото посмотрел на запястье Кацуки в его руке, но все таки отпустил. — Последние два года я не слышал от тебя совершенно ничего, – сказал он. — Хотя твое письмо было наполнено словами о том, как ты скучаешь. Уши Кацуки покрылись румянцем, но он не отвел взгляда. Шото продолжил. — Я ответил на это письмо тем же, затем прошло... полгода, вроде. Я написал еще одно письмо, но не получил ответа. Следующее письмо я написал неделю назад. Кацуки вздрогнул, а затем снова нахмурился — не так, как обычно, а как будто и впрямь был очень, очень зол. — Я не получал ни одного, – процедил он. — Я думал, тебе, ледяному принцу, совершенно стало наплевать на все время, что мы провели вместе, и все наши последние встречи для тебя ничего не значили. — Не значили? – Шото, сам того не замечая, подался вперед. — Кацуки, я... Он замолчал, глядя на лицо Кацуки. В то, как дрожат его брови, сведенные вместе, как в острых глазах блестят не слезы, но что-то совершенно иное и искреннее. — Я хотел писать тебе все, что чувствую, но я думал, что тебе это не нужно, – выдохнул Шото, не отрывая взгляда от чужого лица. — Я думал о тебе каждую ночь, Кацуки. На протяжении всех этих лет, даже тогда, когда мы были вместе. — Я ничего не получал последние два года, — сказал он глухо. — Ни одного. Если бы я знал... – он не договорил. Его плечи напряглись — Шото видел, как под тонкой тканью рубашки заходили желваки. — Кто-то перехватывал их. Кто-то, блять, все это время крал наши письма. — Ты... — он запнулся. — Ты тоже писал? — ...Неважно. Шото схватил руку Кацуки, лежащую на кровати, отчаянно, но нежно. — Кацуки... — Я отправил тебе два письма. Одно, когда ты не ответил сразу же, но потом я стал слишком горд. Второе я отправил не так давно, месяц назад, кажется. Шото смотрел на него — и чувствовал, как внутри рушится что-то последнее: стена которую он строил десять лет, как защита от боли, от Кацуки, который, казалось, больше не любил его.  Но они писали оба, вкладывали в письма свои души, не получая ответа. — Я не думал, что ты меня забыл, – сказал Шото, и их пальцы с Кацуки переплелись. — Я думал, что из-за расстояния ты просто... перестал меня любить. Он погладил большим пальцем сухую кожу ладоней Кацуки, и продолжил. — Я люблю тебя, Кацуки. Шото смотрел в его красные глаза, и в них отражалось оно, то самое запретное, чего он впервые не побоялся произнести вслух. Внезапно Кацуки подался вперед, и, схватив его за горсть волос на затылке, притянул к себе. Тогда им было четырнадцать. Лицо под ним — злое, надутое, но уже не детское. Кажется, Кацуки кричал тогда что-то очень-очень злое, но Шото его не слышал — пялился на его губы, приоткрытые и разбитые, потому что они сражались без остановки. Он знал, за что в Глассе сжигают. Тем не менее, тогда это волновало не так сильно, поэтому Шото подался мысли «а что, если» и опустился вниз. — Ты больной?! – заорал тогда Кацуки, и его голос, еще не до конца созревший, ломался на гласных, и Шото не мог сдержать смеха. — Мне понравилось, – ответил тогда он, мечтательно глядя в небо, а кровь от чужих губ отпечаталась на своих.  Шото лишь клюнул его в губы, по-детски и совсем неумело, но Кацуки все таки его избил. Пять лет спустя тот сам схватил его за волосы и притянул к себе. Он не целовался нежно — он крепко сжимал волосы Шото, кусался так, что вместо слюны была кровь, нетерпимо и яростно. Каждое движение Кацуки было пропитано десятилетней болью, годами ожидания, которые превратились в этот единственный миг: его клыки впивались в нижнюю губу Шото с такой силой, будто он хотел оставить шрам, будто хотел, чтобы Шото никогда не забыл этого вкуса — крови, страха и желания. Несмотря на боль, Шото не собирался отстраняться. Боль была частью этого, была доказательством того, что это происходит на самом деле — не в письмах, которые никогда не доходили, и не в мыслях поздними ночами. Он подался вперед, мягко толкая Кацуки в плечо, отчего тот упал спиной на мягкие шелковые простыни. Шото навис сверху, опираясь руками по две стороны от чужой голой, и любовался, тяжело дыша. Рубашка его задралась на животе, обнажая узкую полоску кожи, испещренную мелкими шрамами от химических ожогов и ран. Волосы разметались по темно-синим простыням — светлые, почти белые в свете камина, и Шото вдруг подумал, что никогда не видел его таким открытым: без напускной грубости, которой Кацуки... принц Энтладона оборонялся от мира. Только он, сам Кацуки — живой, настоящий, тяжело дышащий после поцелуя, с припухшими губами и расширенными зрачками. — Я вижу, – усмехнулся Кацуки томно, – что именно ты думал обо мне. Шото же ничего не ответил — лишь прильнул губами к чужой ключице, к которой хотел прикоснуться еще с тех пор, как тот только вошел в комнату. Затем провел языком, так, что Кацуки выдохнул и задрожал — так громко и откровенно, что Шото окончательно потерял голову. Каждый его вздох, всхлип, ощущение чужой голой кожи на своей — это все как невероятно сладкий, манящий запретный плод с дерева познания добра и зла. Плод, который рос в самом центре Эдемского сада, и Бог сказал: «Не ешь от него, ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрёшь». А змея, что олицетворяла сатану, прошептала: «Вкуси, и глаза твои откроются». Он открыл глаза. Под собой он видел только Кацуки — растрепанного, запрокинувшего голову, с полуприкрытыми веками и темными, расширенными зрачками, в которых угасали все звезды Глассе. За неприкрытым возбуждением и яростным желанием скрывалось то, в чем Шото уже не мог сомневаться — то была любовь, та, что запретна, которую между принцами не поймут, наперекор всем законам природы и государствам. Это грех, думал Шото, сжимая чужие бедра, чувствуя, как под пальцами напрягаются мышцы, как громко Кацуки всхлипывает и дрожит от его прикосновений, как горячая кожа горит под ладонями, и в этом пожаре хочется сгореть самому. Это нарушение всех законов, священных и человеческих. Когда Кацуки выдохнул ему прямо в ухо — жарко, хрипло, срывающимся голосом, которого Шото никогда раньше не слышал, — внутри что-то перевернулось, нестерпимо сладко, так греховно, что хотелось больше — в низу живота разлилось тягучее, горячее, как расплавленный металл. Писание называло это мерзостью, писание говорило, что это карается смертью — если ляжет мужчина с мужчиной, как с женщиной, то сделали они мерзость: да будут преданы смерти, кровь их на них. — Шото, – выдохнул Кацуки, и вдруг рассмеялся — хрипло, медленно, все еще глядя на него темными глазами. — Теперь ты проклят. Он оставлял на Кацуки следы — там, где никто не увидит. Под ключицами, на плечах и внутренней стороне бедра, там, где плотная ткань парадных костюмов скроет синяки от поцелуев, а служанки, если заметят, побоятся спросить. Они заживут лишь через несколько дней, но будут цвести под толстыми слоями дорогой парчи, под стать огненным цветам в оранжерее, вопреки вечному холоду. Лишь белый, чистый, непорочный снег за окном стал свидетелем того, как мимолетное греховное счастье стало важнее семьи, долга и чести.