Искупление

      Ночная аллея утопала в полумраке. Фонари горели на последнем остатке сил, лампы здесь не меняли, кажется, с тех самых пор, как город в очередной раз урезал финансирование.       Когда-то это место дышало жизнью: матери с колясками, детский смех, первые робкие поцелуи на скамейках.       Теперь от прежнего осталась только тень: мусор вдоль дорожек, сорняки в трещинах асфальта и гулкий ветер, что завывал в пустых кронах.       Джеймс шёл тихо, почти на цыпочках, хотя вокруг не было ни души. В наушниках играли любимые композиции, он всегда подбирал треки под настроение, и сегодня они были мрачными. Он ступал по выверенной тропе, знакомой до каждого поворота: этим путём он ходил как минимум раз в неделю последние полгода. Сейчас наступила весна, подходящее время, чтобы снова попробовать.       Его одежда резала глаз в этом мраке: дорогие кроссовки, пальто, которое сидело благодаря тому, что шилось на заказ, аристократичное лицо, будто выточенное не природой, а чьим-то придирчивым вкусом. Он и сам понимал, как нелепо выглядит здесь. Но это уже давно его не волновало.       Джеймс бросил на землю кожаный рюкзак за тысячу долларов, даже не взглянув, куда тот упал. Из рюкзака он достал небольшой пластиковый контейнер из-под йогурта. Внутри, в рыхлой влажной земле, виднелся крохотный зелёный росток. К этому контейнеру он отнёсся куда трепетнее, чем к рюкзаку. Аккуратно поставил на землю, проверил, не накренился ли.       Со стороны он, наверное, походил на безумца. Но в своём безумии он уже признался самому себе — и, пожалуй, это было его главным достижением за последние годы.       Иначе невозможно сжиться с мыслью, что вся твоя жизнь зависит от какого-то никчёмного цветка.       Подружиться с собственным безумством — первый шаг к тому, чтобы подружиться с собой.       Эту истину Джеймс усвоил в шесть лет, когда дед впервые рассказал ему семейную легенду. С тех пор прошло одиннадцать лет. Одиннадцать лет он безустанно пытался дать жизнь этим цветам.

Город знал его фамилию — Чжао.

Фамилия, что владела главными рынками, переговорными, целыми районами.

Фамилия, которой не перечил никто в здравом уме. Но за всякую силу приходится платить.

      Когда-то его семья нещадно рубила всё, что стояло на пути: бизнес, дома, чужие семьи, просто люди. Всё, что мешало подняться выше, занять место под солнцем. Грязь, пролитая ими, была не просто пятном — она въелась в само сердце рода.       И теперь, гласила легенда, каждый из Чжао не удостоен счастья.

Ни в этой жизни, ни в следующей.

      Такова цена. Древняя шаманка, которую привёл дед, сказала прямо: кровь можно смыть только одним способом — вернуть к жизни сильфий. Тот самый цветок, что значился в Красной книге. Тот самый, что упорно не желал приживаться, сколько бы Джеймс ни пытался.       Он ещё не вышел к собственному решению, правда это или бред. Иногда легенда казалась душной клеткой, иногда единственным, что удерживает его на плаву. Но прожив столько лет под одной крышей с теми, кто верил безоговорочно, волей-неволей начинаешь верить сам. Или хотя бы не сопротивляться.       Джеймс опустился на колени перед россыпью влажной весенней земли, достал саженец и принялся копать ямку походным ножом.       Его занятие прервал ком земли, что прилетел откуда-то из темноты и угодил прямиком в лицо. Удар пришёлся в переносицу несильный, но неожиданный. Джеймс грубо отмахнулся рукой, размазывая грязь по щеке, и, не успев даже толком сообразить, что произошло, хрипло выдохнул:       — Блять.       И осёкся. Сердце рухнуло в пятки, страх пробрал до самых костей.Он замер, прислушиваясь к тишине.       Подумать только — какому ещё идиоту, кроме него самого, могло приспичить явиться в заброшенный парк в час ночи? Мысли заметались: маньяк? или просто полный дурак? Второе, пожалуй, было бы безобиднее.       — Кто здесь? — крикнул он в темноту, и голос его, к собственному удивлению, прозвучал твёрже, чем он ожидал. Рука сама потянулась к походному ножу, которым он только что аккуратно рыхлил землю для саженца.       Из темноты прорезался свет, небольшой, но яркий прямоугольник телефонного фонаря.       Джеймс сощурился, не успев привыкнуть, и тут же услышал шаги. Он вскочил на ноги, и с глухим стуком приложился головой обо что-то сверху. От удара в глазах поплыло, но он удержался и, подняв взгляд, увидел перед собой высокого парня, тот стоял вплотную.       — Наркоман? — буднично, даже с какой-то скукой предположил незнакомец, оглядев Джеймса с головы до пят.       — Идиот? — отозвался Джеймс, отпрыгнув и отталкивая от себя парня.       — Чего?       — Ну, я думал, мы оскорблениями обмениваемся, — он потёр ушибленный лоб. — Ты кто?       Незнакомец шагнул вперёд без тени сомнения, вторгаясь в его пространство. Телефон в его руке качнулся и рухнул на землю, так что фонарь теперь светил им в лица снизу, резкие тени вытянулись по скулам, глаза превратились в тёмные провалы. Парень схватил Джеймса за воротник и поднял с земли, словно тот ничего не весил, от неожиданности, тот даже выронил свой нож.       — Смешно, — проговорил он низко, почти шёпотом. — Только попробуй тронуть мой вес, это не простые закладки. Нарвёшься на неприятности, парень.       Джеймс прикусил губу, сдерживая нервный смешок. Если предсказания шаманки и правда чего-то стоили, то сейчас они сбывались в худшем из возможных сценариев.       Он, сам того не желая, только что оказался втянут в грязные дела криминального мира, среди сорняков и битого стекла, с саженцем сильфия в контейнере из-под йогурта.       — Так, — он осторожно, но твёрдо надавил на запястья незнакомца, заставляя разжать пальцы. — Во-первых, отпусти меня.       Хватка ослабла, и Джеймс чуть не рухнул на землю, едва удержав равновесие. Он медленно, с нарочитым достоинством отряхнул пальто, разгладил воротник и поднял на оппонента взгляд.       — Во-вторых, я не наркоман, и вес мне твой не интересен.       — На кой чёрт ты тогда роешься в земле в такой час? — в голосе парня звучало недоверие, но взгляд его уже скользнул по сторонам и зацепился за садовые принадлежности, разбросанные у ног Джеймса, за контейнер с крохотным ростком.       — Я сажаю цветок, — ответил Джеймс ровно.       Это звучало как идиотизм, но это было правдой.       — А вот что здесь делаешь ты?       На лице незнакомца мелькнула еле заметная улыбка, короткая, почти неуловимая. Видимо, ответ показался ему забавным. Но уже через секунду он снова натянул на себя прежнее опасное выражение.       — Не твоего ума дела, садовник, — он развернулся на пятках, намереваясь раствориться в темноте.       — Меня зовут Джеймс, — слова вырвались прежде, чем он успел подумать. Что-то не хотело отпускать этого подозрительного парня. — Не люблю нечестные сделки. Правда за правду. Мою ты уже знаешь, как и моё имя. Скажи своё, и что ты здесь делал.       Интерес давил изнутри, он и правда терпеть не мог выходить проигравшим.       Незнакомец остановился. Развернулся на пятках, и в два быстрых шага снова оказался рядом. Рука взметнулась вверх, занесённая для удара, но замерла в воздухе.       — Ты не в том положении, чтобы диктовать мне условия, сопляк, — прорычал он.       — Разуй глаза, — голос Джеймса не дрогнул, хотя внутри всё сжалось. — Моё положение всяко выше твоего. Я наследник рода Чжао. Скажи правду, если не хочешь, чтобы здесь через пару минут оказался экипаж копов.       Он ненавидел половину своей семьи. Но их положение, то немногое, что всегда можно было использовать как козырь.       Парень заметно поумерил пыл. Даже такой, как он, очевидно, знал, что значит фамилия Чжао. И что бодаться с их отпрысками не сулит ничего хорошего.       — Мартин, — представился он после короткой паузы. И, помедлив, будто отрывая от себя кусок чего-то ценного, добавил: — Закапывал вес.       — Получается, наркоман всё же ты, а не я, — язвительная улыбка расплылась по фарфоровому лицу Джеймса.       — Бери выше, — Мартин ответил той же улыбкой, жёсткой, почти зеркальной. — Дилер.       Мартин решил: больше не стоит затягивать это знакомство. Глупое, быстрое, скорее всего, безвозвратное. Их миры слишком разные, чтобы вновь столкнуться. Он, знает, что оставлять свидетелей, это ошибка за которую всегда приходится платить. Но тронуть Джеймса, не подымалась рука, тем более, узнав что он наследник фамилии Чжао.       — Не замёрзни, садовод, — бросил он и оставил Джеймса в одиночестве.       Джеймс молча проводил его взглядом. Контейнер с ростком всё ещё лежал на земле, но оставаться здесь дольше он не собирался — слишком многое произошло за эту ночь. Сотую попытку высадить цветок он оставит на другой день.       

***

      Барак стоял на отшибе, в самом гнилом углу района: три этажа облупленного бетона, ржавые решётки на окнах, водосточная труба, которая оторвалась ещё прошлой осенью и теперь болталась на одном креплении, скрипя при каждом порыве ветра. У входа вечно горела одна-единственная лампочка, но горела она чисто номинально, тускло подмигивая, как умирающий светляк. Никто не менял её уже четвёртый год. Внутри пахло сыростью, дешёвым табаком и чем-то кислым то ли пролитым пивом, то ли застарелой рвотой, Мартин не разбирал. Он просто втягивал этот запах, как курильщик втягивает дым, привычно, и именно это было хуже всего, когда-то его выворачивало от одной мысли, что он живёт в этой дыре.       На первом этаже, прямо на бетонном полу, расположилась привычная компания. Они сидели на каких-то грязных матрасах, которые приволокли сюда месяц назад и с тех пор ни разу не выбивали. Пустые бутылки из-под дешёвого алкоголя стояли тут, как предметы интерьера.       Мина одна из девушек, куталась в чужую куртку не по размер, она появилась здесь пару недель назад, и Мартин уже знал её историю: сбежала от матери-алкоголички, приехала в город за лучшей жизнью, а попала прямиком сюда. Теперь она сидела и смотрела в одну точку, губы чуть приоткрыты, зрачки расширены. Кто-то уже успел подсадить её на дрянь. Мартин знал, кто именно, и ничего не сделал, здесь каждый сам за себя. Начнешь решать чужие проблемы, утонешь в своих.       Рядом с Миной сидела Суа, блондинка, с вечным синяком на шее, который она и не прятала. Ей было девятнадцать, но выглядела она на тридцать. Суа работала ночной феей, что жили здесь же, на втором этаже. Она была добрая, по-своему. Иногда приносила Мартину еду, которую стащила у клиента, иногда просто садилась рядом и молчала. Они с Мартином понимали друг друга без слов, оба знали, что такое быть товаром, который можно купить и продать.       — Марти, — протянула она, заметив его, — ты чего такой бледный?       — Дела.       Суа хмыкнула и затянулась сигаретой. Она никогда не спрашивала подробности.       — Будешь должен, — влез Джек, низкорослый парень с вечно грязный руками, которого Мартин не выносил особенно. — С тебя простава.       Джек был из тех, кто никогда ничего не делал сам, но всегда оказывался рядом, когда пахло наживой. Он сдавал чужих с потрохами за сотню баксов и спал спокойно. Мартин прошёл мимо, даже не взглянув.       — Эй! Я с тобой говорю!       — Завтра, — бросил Мартин через плечо.       Джек что-то прошипел вслед, но связываться не стал, знал, что Мартин не неженка, может и врезать.       Он поднялся на второй этаж. Коридор встретил его привычными звуками: за одной дверью кто-то стонал то ли от удовольствия, то ли от боли, здесь это часто звучало одинаково. За другой ругались, глухо, с матом вперемешку.       Мартин толкнул дверь своей комнаты.       Три на четыре метра. Продавленный диван с торчащей пружиной, стол, сколоченный из старых досок ещё до него, на нём пепельница, полная окурков, пара зажигалок, мятая пачка сигарет. В углу, облупленный шкаф, который он ни разу не открывал. На полу пустая банка из-под пива, которую он ленился выкинуть уже неделю.       А на стене плакаты. Старые, выцветшие, приклеенные ещё когда он был пацаном, самолёты, истребители. Один плакат с лётчиком, тот улыбался, в шлеме и очках, на фоне голубого неба.       В детстве ты считал, что в космос можно улететь лишь только захотев так сильно? Вырос и узнал, что в космос можно улететь лишь посредством наркотических бэдтрипов.       Мартин потянулся к пачке сигарет. Пальцы дрожали, он заметил это только сейчас, не от холода, он прекрасно знал, что это такое. Он закурил, на столе, рядом с пепельницей, лежал маленький пакетик с белым порошком. Мартин не был наркоманом в том смысле, в каком наркоманами были те, кто покупал у него вес. Он не сидел на игле, не нюхал каждый день. Но иногда, раз в неделю, раз в две, когда становилось совсем невыносимо, он втягивал дорожку-другую, просто чтобы исчезнуть.       Он был свой, до мозга костей свой этому месту, и от этого тошнило больше всего.       Днём Мартин отправился в гаражи.       Он шёл знакомым маршрутом, через ржавые ворота, мимо груд металлолома, вдоль бетонных блоков, исписанных матом. Здесь всегда пахло бензином, мокрым железом и чем-то кислым, что въедалось в одежду и не выветривалось часами. Где-то глухо тарахтел генератор, когда-то он пришёл сюда совсем мальчишкой. Ему было четырнадцать, и он устал. Устал от чёрствого хлеба, который приходилось делить на два дня, устал от голодных ночей, когда живот сводило спазмами, а заснуть можно было только на боку, устал быть тем, кого можно безнаказанно избить в подворотне просто так, потому что ты слабый, потому что у тебя никого нет, потому что ты никто.       Он захотел силы, не славы, не денег, просто защиты. Хён У дал ему эту силу. Вернее, дал её видимость.       Поначалу Мартин делал всё: бегал за сигаретами, стоял на шухере, разносил пакеты, содержимое которых ему знать не полагалось, убирал за старшими, молчал, когда на него орали, терпел, когда на нём вымещали злость. Грязная работа, но даже так, он больше не был просто бродяжкой, у него появилось что-то вроде места, что-то вроде принадлежности.       Потом его начали замечать. Он поднимался медленно, шаг за шагом, и не сразу понял, в какой момент переступил черту.       Теперь он не просто работал на Хён У, он стал частью системы, шестерёнкой, впаянной в механизм. Из таких систем вообще не выходят живым, если только не лечь в землю. Деньги у него теперь водились, еда стала лучше. Только радости от этого не было, каждый кусок напоминал, чем за него заплачено. Каждая купюра пахла грязью, которую не отмыть.       Мартин давно перестал обманываться: он не выбрался из нищеты, он просто обменял одну клетку на другую.       Он толкнул железную дверь и вошёл. Внутри было полутемно. Единственная лампочка болталась на голом проводе над столом, выхватывая из мрака только самое необходимое: край стола, пепельницу, полную окурков, чьи-то грязные пальцы и тусклый блеск золотой печатки.       Хён У сидел в продавленном кресле, развалившись, как король на помойке. Крупный, лысеющий, с вечно влажным лбом, глаза у него были мёртвые, такого не встретишь у человека, который хоть раз в жизни кого-то пожалел. Рядом, привалившись плечом к стене, стоял Джи Вон, тощий, нервный, с вечно бегающим взглядом. Чуть поодаль Сонджин.       — Пришёл, — констатировал Хён У вместо приветствия.       — Сделано, — Мартин остановился у стола, не садясь, не опираясь.       — Слышали? — наконец произнёс он, обращаясь к своим. — Мальчик наш справился. Я ж говорил, — Хён У растянул губы в подобии улыбки. — Марти у нас понятливый.       — Я просто сделал работу, — сказал Мартин ровно.       — Сделал, — согласился тот и вдруг резким движением швырнул пачку денег. Она ударила Мартина в грудь и упала на пол, грязный, в масляных пятнах, усыпанный окурками. — Держи. Заслужил.       Мартин наклонился.       В этот момент Джи Вон подался вперёд и схватил его за лицо, пальцы сжали челюсть с двух сторон, до хруста. Мартин замер, зная, дёрнешься будет больнее.       — Не забывай, парень, — голос был почти ласковым, и от этого становилось ещё противнее. — Ты с нами повязан. По рукам, по ногам, по самое и обратного пути нет.       Мартин выдержал его взгляд, не моргнув, не отведя взгляда.       — Понял.       Джи Вон отпустил его резко, почти брезгливо, и откинулся обратно.       Мартин поднял деньги с пола не спеша, не показывая ни страха, ни злости, и молча вышел.И только тогда он позволил себе выдохнуть. Внутри всё дрожало от злости, старой, знакомой злости, которая копилась годами. Когда-то он думал, что, поднявшись, перестанет быть вещью. Оказалось, просто стал более ценной вещью. Не более.       

***

      Мартин направился к крыше.       Он делал так всегда, когда внутри становилось слишком тяжело, когда злость, или страх, или просто усталость распирали изнутри и требовали выхода. Ветхое пятиэтажное здание на краю района, бывшая общага, а ныне бордель, имело плоскую крышу, куда редко кто забирался. Мартин обнаружил это место ещё подростком и с тех пор считал своим.       Здесь всё становилось маленьким.       Люди внизу, не больше муравьёв. Проблемы, не больше спичечных коробков. Жизнь, которая давила на плечи, отсюда казалась почти игрушечной. Можно было вдохнуть полной грудью и на минуту поверить, что ты выше всего этого.       Мартин сел на перевёрнутый ящик, закурил. Ветер трепал волосы, холодил разгорячённое лицо, на скулах ещё горели красные следы от чужих пальцев.       — Давно не виделись.       Голос раздался из-за спины. Мартин не обернулся, он узнал его сразу. Шаги, почти бесшумные, приблизились, и рядом на край крыши опустился Конхо.       Конхо был младше Мартина на пару лет, но в их районе возраст мало что значил. Он не был бандитом, не состоял ни в одной шайке, не носил оружия, не бегал с поручениями. Он просто вырос здесь, среди этого сброда, впитал его, но каким-то чудом не прогнил до конца.       То ли стержень внутри держал, то ли просто везло.       Конхо бил татуировки. У него был талант: тонкие линии, живые тени, рисунки, которые на коже смотрелись как продолжение человека, а не как заплатка. К нему шли со всего района, и шлюхи, и воры, и те, у кого денег не было, но хотелось оставить на себе хоть что-то красивое перед тем, как окончательно сгнить.       Он был хитрым, знал, когда нужно вставить слово, а когда промолчать, и это делало его лучшим информатором в округе. Никто не боялся болтать при Конхо, потому что Конхо вроде бы здесь, но далеко от их мира.       — Чё с лицом? — спросил он, кивнув на скулы Мартина.       — Хён У нежничал.       — Вижу, — Конхо затянулся, выдохнул дым в темнеющее небо.       Тишина на крыше была особенной, наполненной далёкими звуками: лай собак, чей-то смех, обрывки музыки из открытого окна.       — Слушай, — Конхо повертел сигарету в пальцах. — Я тут кое-что слышал.       Мартин напрягся. По тону он уже понял: новость будет дрянь.       — Джи Вон был неподалёку в ту ночь. Ну, когда ты работал. В сквере. Мартин медленно повернул голову.       — Он видел, что ты был там не один, — Конхо говорил тихо, почти лениво. — Видел какого-то парня, вылизанного, не из местных.       Внутри у Мартина всё оборвалось. Джи Вон. Мелкая крыса, которая вечно крутилась у гаражей, вынюхивала, высматривала и сдавала всё Хён У, человеку, который не задавал вопросов, а просто убирал проблемы.       — Он уже рассказал? — спросил Мартин.       — Не знаю, дело времени, — Конхо стряхнул пепел. — Ты же знаешь, он не упустит возможности выслужиться.       Мартин молчал. Он уже и сам всё понял.       — Свидетелей не оставляют, — закончил Конхо. — Никаких. Ты много знаешь, ты шестерёнка в их машине, снабжающей район наркотиками, а когда шестеренки барахлят, их смазывают, в твоём случае кровью.       Мартин вдавил окурок в бетон. Пальцы дрогнули, совсем чуть-чуть, но Конхо заметил.       — Плохо дело.       — Плохо, — эхом повторил Мартин.       Мысли неслись вскачь, он влип. Глубоко и грязно, как никогда раньше. Он знал, на что шёл, знал правила, знал, чем рискует. Другое дело, Джеймс. Парень из парка, идиот с цветком. Он-то здесь при чём? Просто оказался не в том месте, не в то время. Просто столкнулся с Мартином, обменялся парой фраз, и теперь его имя уже в списке.       А потом Мартина осенило.       Джеймс не просто парень. Он Чжао. Наследник рода, который держит полгорода. Тронуть его, значит подписать себе приговор. Ни Хён У, ни кто-либо ещё не посмеют тронуть наследника. Это закон, который негласно соблюдают даже в самом глубоком криминальном дерьме: с элитой не воюют.       Значит, единственный шанс выжить, ошиваться рядом с Джеймсом, стать к нему ближе. Использовать Джеймса как щит. Грязно, подло. Но выбор был невелик: грязь или смерть.       Мартин молча курил, глядя на тлеющий кончик сигареты. Он только что был у Хён У. Вышел оттуда живым, на своих ногах, и это само по себе казалось чудом. Но чудес в их районе не водилось. Хён У ничего не сделал с ним сейчас не потому, что простил или передумал. Хён У никогда не действовал сгоряча, он был хищником, который ждёт, пока жертва успокоится, потеряет бдительность, решит, что опасность миновала. И вот тогда нанесёт удар.       Он встал, и закурил новую сигарету. С крыши открывался вид на весь район, уродливый, грязный, тонущий в сумерках. Где-то там, за его пределами, сидел Джеймс, не догадываясь, что чужой мир уже накинул петлю на его шею.