Искупление

      Мартин валялся на кровати, потолок в трещинах, и в самой глубокой из них давно завелась паутина, на столе царил хаос, россыпь зип-пакетов, пустых, некоторые с крошечными остатками того, что когда-то в них лежало. Бутылки от выпитого энергетика валялись на боку, несколько закатились под стол, он даже не пытался их достать. Сколько бы он ни убирался, а он убирался иногда, по ночам, когда сон не шёл, а руки чесались сделать хоть что-то полезное, чище не становилось. Здесь было грязно, грязно не только физически: пепел, пыль, пустые бутылки, грязно морально.       Он лежал на спине, закинув руки за голову, и смотрел в потолок, закрыл глаза, надеясь, что темнота внутри сольётся с темнотой снаружи и мысли утихнут.       Раздался крик.

Молчи.

      Резкий, пронзительный, нарушая тишину, он дёрнулся, но не встал. Женский, нет скорее девчачий, высокий, звонкий, ещё не успевший огрубеть. Мартин напряг слух, пытаясь разобрать: ужас это был или удовольствие? В этих стенах оба звучали одинаково, он откинул голову обратно на подушку, которая давно превратилась в тряпку, набитую комками.

Молчи.

      Через пару комнат от него ночные феи принимали клиентов, это была не его жизнь, не его проблемы.       Вновь крик, в этом звуке, Мартин вдруг узнал что-то знакомое, пальцы сжались в кулаки. Суа. Девчонка, которая жила через две двери от него, та самая, что иногда угощала его жареным рисом, иногда молча сидела рядом, когда ему было нужно это, а иногда щебетала что-то глупое. Он не двинулся с места, замер, слушая, как крик переходит в сдавленные всхлипы, как кто-то, сука, животное, что-то кричит в ответ, слова не разобрать, только интонацию: злую, пьяную, беспредельную.Что-то или кто-то, ударилось в стену, с такой силой, что показалось, его собственная стена пошла ходуном. Штукатурка мелкой пылью посыпалась на пол, он почувствовал вибрацию затылком, в этот момент внутри него что-то щёлкнуло.

Молчи.

      — Сука.       И всё же встал, ноги двигались сами, быстрее, чем голова успевала придумывать оправдания. Коридор был тёмным, лампочка перегорела ещё на прошлой неделе. Он шёл на звук, ориентируясь на всхлипы и глухие удары, каждый из которых отдавался в его груди глухой, пульсирующей болью. Дверь в комнату Суа была приоткрыта. Мартин не стал стучать, просто толкнул дверь плечом, та ударилась о стену с грохотом, от которого проснулся весь этаж. Потный, полураздетый мужчина стоял над Суа, кожа его лоснилась в жёлтом свете, футболка задралась, открывая мясной живот, покрытый тёмными волосами. Джинсы расстёгнуты, ремень болтается, пряжка звякнула, когда он повернулся. Лица не разглядеть, только тяжёлый подбородок, щетину, и глаза, они были мутными, с красной сеткой сосудов, и в них не было ничего человеческого. Следы от чужих рук на шее Суа, тёмные, багровые, почти чёрные в этом свете, уже начинавшие отекать, пальцы отпечатались с такой силой, будто он не просто душил, а пытался выдавить из неё всё, что ещё оставалось.Она сидела в углу, на грязном полу, между кроватью и стеной, её тело было сжато в маленький, дрожащий комок, руки тонкие, в синяках разной степени свежести прикрывали лицо и грудь.Крупная, несдерживаемая дрожь била её всю, плечи, колени, даже пальцы на ногах, босых, грязных, со стертым лаком.       — Сука! — голос его срывался, становился петушиным на высоких нотах. — Где деньги, я тебя спрашиваю? Где, блять, деньги?       Крикнул и снова ударил, наотмашь, так, что голова Суа мотнулась в сторону, а из губы тонкой струйкой потекла кровь. Она не вскрикнула, всхлипнула коротко, по-звериному, и сжалась ещё сильнее, ещё плотнее, будто надеялась стать настолько маленькой, что он перестанет её замечать, он же не замечал Мартина.       Стоял к нему спиной, весь уйдя в свою злобу, размахнулся снова, Мартин понял, что ещё секунда, и он либо заговорит, либо сорвётся.       — Съеби, пока даю возможность.       Внутри всё кипело, пульсировало, требовало выхода, кровь стучала в висках так, что Мартин слышал этот стук как барабанную дробь, ладони вспотели, в груди разливался тяжелый, обжигающий жар, который поднимался к горлу и просился наружу кулаками.       Мужчина обернулся, поворот был медленным, неуклюжим, алкоголь и злость плохо сочетались с координацией. Но когда его глаза нашли Мартина, в них не было ни удивления, ни испуга. Зрачки расширены, белки налиты кровью, движения чуть замедленные, но сила в нём чувствовалась. Грудь мощная, плечи широкие, шея толстая, почти неотличимая от плеч, примерно одного роста, но в весе, килограммов пятнадцать, а то и двадцать лишних, не жира, мышц, налитых грубой силой.       — Ты кто такой? — голос мужчины был низким, хриплым, с той интонацией, которая не обещала ничего, кроме проблем. — Вали отсюда, пока цел.       Суа подняла голову, сквозь слёзы, сквозь разбитую губу, сквозь уже заплывающий глаз, она узнала Мартина. И в этом узнавании было что-то ещё, страх, не за себя, за Мартина.       — Не надо, — прошептала она, губы дрожали, кровь растекалась по подбородку, капала на грязную футболку. — Не лезь, Мартин, прошу.       — Поздно, — сказал он.       Одним движением, резким, коротким, без замаха он ударил мужчину в челюсть, кулак вошёл в цель с глухим, неприятным звуком, что-то хрустнуло, то ли кость, то ли хрящ, но Мартин не успел обрадоваться. В следующий миг его руку прострелило острой болью, от удара пошла вибрация в кисть, в запястье, в локоть. Он ударил неудобно, с левой, и теперь пальцы словно онемели, наполнившись противным, гудящим ощущением. Мужчина отшатнулся, сделал шаг назад, споткнулся о край ковра, но устоял. Провёл ладонью по лицу, посмотрел на кровь на пальцах, в его глазах злоба сменилась оскорблением.       Мартин не успел уйти, кулак как кувалда влетел в скулу с такой силой, что перед глазами вспыхнули белые искры. Мир накренился, потерял чёткость, звуки стали приглушёнными, почувствовал, как тело теряет равновесие, ноги подогнулись, спина ударилась о стену. Мартин попытался выпрямиться, и не успел. Второй удар пришёлся в живот, в самое солнечное сплетение, точно, выверенно, воздух вышибло одним резким, безжалостным толчком, а лёгкие схлопнулись, Мартин согнулся пополам, открывая рот в беззвучном крике, который не мог вырваться наружу. Он рухнул в угол, прямо рядом с Суа, чувствуя, как пыльный линолеум холодит щёку. Мужчина не остановился, первый удар ногой пришёлся в рёбра, сбоку, с разворота. Мартин заскулил, еле слышно, не то от боли, не то от унижения. Звук вырвался сам, помимо воли, тонкий и жалкий, как у раненого щенка. Второй в спину, когда он попытался прикрыться, третий в бедро. Мартин свернулся в клубок, закрывая голову руками, чувствовал, как капли крови, своей крови падают с разбитой брови на пол, растекаются маленькими тёмными лужицами. Мужчина не щадил, вкладывал в каждый пинок всю свою злость, всё своё унижение, всю свою никчёмную, пьющую жизнь. Спустя несколько минут, а может, вечность, он потерял счёт времени, тот остановился, начал собирать свои вещи: футболка, куртка, телефон, который валялся на полу.       — Мрази, — бросил он в сторону, не глядя ни на Мартина, ни на Суа.       И вышел.       Дверь хлопнула так, что со стены вновь посыпалась штукатурка. Мартин лежал на боку, свернувшись калачиком, каждое ребро отзывалось болью при каждом вдохе. Во рту было солёно, кровь, смешанная со слюной, перед глазами всё плыло.       — Живая? — спросил Мартин.       Голос прозвучал хрипло, надорванно, не то от удара в горло, не то от того, что сорвал связки, когда скулил на полу. Руки всё ещё дрожали, он заметил это только сейчас, мелкая, нервная дрожь, которую невозможно контролировать. Адреналин уходил, и на его место приходила боль, попытался сесть, не получилось, ребра взвыли хором, и он замер, привалившись спиной к стене.       — Не надо было, — ответила Суа.       Её голос был тихим, слёзы всё ещё текли по щекам, смешиваясь с кровью и размазывая тушь в чёрные потеки. На шее уже проступила чёткая форма пальцев, пять багровых пятен, которые завтра станут фиолетовыми, а через неделю жёлтыми.       — Заткнись, — сказал он.       Мартин знал, что всё закончится именно так, потому что он не был идиотом, видел этого мужика ещё до того, как сделал первый шаг: огромного, тяжёлого, с руками, которые ломали людей, знал, что проиграет.       В его голове, ещё до того, как ноги оторвались от пола, пронеслась короткая, холодная цепочка расчётов: вес, размах рук, угол, с которым мужчина держит корпус, наличие алкоголя в крови, притупляет реакцию, но усиливает агрессию и снижает болевой порог. Тот мужик, ему было плевать на деньги, плевать на оскорбления, плевать на Суа, она просто оказалась в нужном месте в нужный час, или скорее, в неправильное время в неправильной комнате. Стала доской для дартса, мишенью, в которую он всаживал свои дротики: удары, пощёчины, удушающие хватки, потому, что где-то в его собственной жизни что-то пошло не так, и ему нужно было выместить это на ком-то.             Мужик выбрал Суа, Мартин выбрал мужика, просто поменялся местами.       Не потому, что хотел быть героем, герои верят, что справедливость существует и что сила удара зависит от чистоты помыслов. Мартин не верил ни во что из этого. Давление, которое копилось годами, от каждой лжи, сказанной ничего не подозревающему Джеймсу, от каждого удара собственной совести, которую он научился не слышать, достигло критической отметки. И Мартин почти был ему благодарен, он верил в какой-то баланс. Каждое действие вызывает противодействие. Каждая причинённая боль должна вернуться, каждая ложь раскрыться, каждый грех получить своё отражение. Мартин причинял вред и боль другим, значит, это должно возвращаться, иногда. Но возвращаться обязательно, иначе мир теряет свою вязкость, превращается в пустоту, где можно делать абсолютно всё и ничего за это не будет. Если бы не было никакого баланса, если бы можно было безнаказанно врать, использовать, предавать, тогда не было бы смысла просыпаться по утра, не было бы смысла вообще.       И пока судьба сама не определила его наказание он делал это сам. Сейчас, когда рёбра болели при каждом вдохе, глубокие, ноющие, с острыми вспышками при попытке повернуться. Когда из носа текла кровь, тёплая, липкая, стекающая по губе, по подбородку, капающая на грудь. Когда губы были разбиты в клочья, верхняя рассечена, нижняя распухла так, что мешала говорить, и внутри снова наливалась солёная, металлическая слюна. Когда каждая клетка тела кричала о том, что его избили, и избили хорошо, профессионально, со знанием дела, с расчётом, куда бить, чтобы было больнее, но не смертельно. Когда всё это обрушилось на него, как поезд, проехавший по позвоночнику и остановившийся где-то на затылке, ему стало легче. Где-то там, где годами копилась эта грязная, липкая тяжесть, от каждого проданного пакета, от каждой разбитой судьбы, от каждого человека, которого он использовал как ступеньку или щит, образовалась крошечная брешь, микроскопическое отверстие, через которое скопившееся давление могло выйти. Мартин всё ещё сидел у стены, когда Суа медленно поднялась, каждое движение давалось с трудом, синяки на шее уже проступили ярче. Под глазом расползался отёк, и Суа щурилась, глядя мир одним глазом испуганным, мокрым. Она двигалась медленно, сделала шаг к двери, пошатнулась, ухватилась за косяк, и вышла в коридор. Вернулась через несколько минут, может быть, через десять, Мартин потерял счёт времени, в руках у неё была бутылка. Суа села, движение было медленным, продуманным, она боялась задеть рёбра, его разбитое лицо, боялась сделать ему больно, это было почти смешно. Плечом к его плечу, Мартин чувствовал, как бьётся её сердце, часто, панически, как у загнанного зверька, который только что вырвался из капкана и не верит в своё спасение. Суа поднесла бутылку к губам, жадный, глубокий, как человек, который не пьёт, а пытается утопить. Виски обжёг горло, вырвался кашлем, она закашлялась, согнулась, но не выронила бутылку, выпрямилась и протянула её Мартину. Он взял, пальцы слушались плохо, распухшие, в ссадинах, каждый сустав пульсировал болью. Жидкость обожгла разбитые губы, смешалась с кровью, потекла по горлу чем-то горьким и почти сладким одновременно.       Они сидели в тишине, потом плечи Суа задрожали, сначала мелко, так, что Мартин подумал, ей просто холодно, потом сильнее, её пальцы вцепились в его футболку, сжали ткань так, что побелели костяшки, её тело сотрясалось крупной, неудержимой дрожью. Она заплакала. Не так, как плакала при том мужике, беззвучно, сжимая зубы, боясь спровоцировать новый удар, новую пощёчину, новый кулак, не как плачут взрослые женщины, сдержанно, привычно, тихо, чтобы никто не услышал и не подумал, что они слабые. Она зарыдала, навзрыд, по-детски, громко, отчаянно, всхлипывая и захлёбываясь слезами, которые давно копились, не только за эту ночь, а за годы. За каждый день, когда её не замечали. За каждую руку, которая протягивала деньги в обмен на её тело, а потом била это же тело за то, что оно недостаточно старалось. За каждую улыбку, которую она выдавливала из себя, когда внутри ничего не было, кроме пустоты и омерзения. Слёзы текли по её лицу, смешивались с кровью из разбитой губы, с грязью с пола, с потом. Её голова легла ему на колени, она обхватила его ногу руками, тонкими, синими, дрожащими, прижалась, будто он был единственной твёрдой опорой в мире, который рушился.       — Марти, — всхлипывала она, и голос её ломался, как у ребёнка, который потерялся в толпе и не знает, где его мама. — Никто не верит, никто никогда не верит.       Она говорила не связно, слова вылетали обрывками, как осколки которые невозможно склеить обратно. Иногда она замолкала, чтобы судорожно вздохнуть, и тогда слышны были только всхлипы, мокрые, беспомощные, звук, от которого у Мартина внутри всё переворачивалось, хотя он думал, что переворачиваться уже нечему.       — Я не воровка, — шептала она, уткнувшись лицом в его колено.       Она подняла лицо, залитое слезами, и посмотрела на Мартина. В её единственном открытом глазу было столько отчаяния, что хватило бы на десятерых.       — Почему никто не верит, Марти? — спросила она. — Почему всегда проще ударить?       Мартин смотрел в потолок, думал о том, что она спросила, потому-что так проще, он знал это. Медленно, осторожно, каждая мышца отзывалась болью, пальцы слушались плохо, но они слушались. Он провёл по её голове, по спутанным, слипшимся волосам, по дрожащему затылку, по шее где ещё виднелись следы чужих пальцев.       Движения были неуклюжими, непривычными, но это было всё, что он мог дать.       — Я знаю, — ответил он, голос был хриплым, разбитым, едва различимым.       Суа зарыдала сильнее, теперь уже от облегчения, иногда даже иллюзия веры спасает, достаточно, чтобы кто-то просто сказал «я знаю», и неважно, правда это или нет. Мартин отпил ещё глоток виски, без обещаний, что завтра будет лучше, потому что завтра не будет лучше. Это знали оба. И это было самое страшное в их общем молчании, понимание, что ничего не изменится. Завтра Суа снова выйдет на панель. Завтра Мартин снова будет врать Джеймсу.       Когда-то, в детстве, Мартин верил, что взросление, это когда перестаёшь верить в чудеса. Теперь он знал: взросление, это когда перестаёшь ждать, что боль когда-нибудь закончится, просто учишься с ней жить.

***

      Выходные близились к концу, а сообщения от Мартина не было. Экран загорался, Джеймс скользил взглядом по списку уведомлений: рекламные рассылки, сообщение от матери, которое он даже не открыл, и ничего. Он откладывал телефон. Брал в руки книгу, не читал. Включал телевизор, не смотрел. Садился за ноутбук, открывал документ и смотрел в мигающий курсор, не видя ни буквы. Мысли всё равно сворачивали на одну и ту же дорогу, ту самую, в конце которой стоял Мартин.       Страх или неуверенность, Джеймс не мог бы сказать, что именно. Неопределённость, затянувшаяся пауза, которая могла означать всё что угодно. И в этой неопределённости он заставлял себя вспоминать: грубые черты лица Мартина, острые скулы, глубокие тени под глазами, линия рта, которая никогда не была мягкой, всегда готовой то ли усмехнуться, то ли сплюнуть. Сухой голос, хрипловатый, с той ноткой пренебрежения, сбитые руки, мозоли, ссадины, которые прижимались к его голове там в закусочной, и были такими горячими.       Джеймс провёл ладонью по лбу, как будто хотел стереть эти воспоминания, телефон пиликнул, сердце дёрнулось, резко, Джеймс схватил телефон со стола, чуть не уронив чашку.       Рассылка интернет-магазина, скидка десять процентов на товары для дома.Он с силой бросил телефон на диван, тот подскочил на подушках и упал на пол. Это бесило, бесило до трясучки, до зубовного скрежета, до того состояния, когда хочется разбить что-нибудь. Какой-то наглый и бесстыдный уличный пацан, без образования, без манер, без будущего, стал центром в его ежедневной рутине. Джеймс, наследник семьи Чжао, ждал сообщения от дилера. Он посмотрел на себя в зеркало, глаза, в которых горело что-то, похожее на голод, он не знал, как это назвать. Зависимость? В мире, где каждый шаг Джеймса был фальшью, Мартин стоял как бетонная стена, некрасивая, облезлая, но настоящая, а теперь эта стена куда-то исчезла.       Был уже глубокий вечер, город жил своей привычной жизнью, где-то сигналили машины, где-то смеялись люди, где-то играла музыка. А Джеймс сидел в кресле, сжимая телефон в руке, и чувствовал, как время истекает сквозь пальцы. Он держал телефон, смотрел на чёрный экран, разглядывая в его глубине собственное отражение, с каждым часом лицо казалось ему всё более чужим.       Он больше не мог ждать, терпение лопнуло, и то что-то другое, более хрупкое. Джеймс не написал, он позвонил. Гудки. Один. Два. Три. С каждым гудком внутри нарастало напряжение, как перед прыжком с высоты. А что, если он не ответит?       Четвёртый гудок.       — Че тебе?       Этот голос, с хрипотцой, которая могла принадлежать только ему, Мартину, которого Джеймс почему-то боялся потерять. И в этом узнавании, в том, как сердце пропустило удар и забилось с новой силой, было что-то постыдное, злость была сильнее стыда.       — Ты по-моему вместо педали газа решил вжать педаль трусости, — произнёс Джеймс в трубку, его голос был ровным, обманчиво. — Я верно понимаю?       Слова вылетали холодными, отточенными, как пощёчина, хотел, чтобы Мартин почувствовал хотя бы часть того, что чувствовал сам Джеймс, это томление, эту пустоту, это бешенство от того, что какой-то человек имеет над ним такую власть. В трубке повисла пауза, а потом цоканье. Мартин цокнул, и в этом коротком звуке, крутилась целая череда матов, презрения и усталости.       — У меня были дела, — проворчал Мартин, голос был глуше, чем обычно, с каким-то странным оттенком, которого Джеймс не мог распознать.       — Дела, — повторил Джеймс, и это слово зазвучало как ругательство. Он чувствовал, как внутри закипает что-то тёмное, вязкое, голос его, который привык быть спокойным, вежливым, выверенным, вдруг начал набирать обороты, становиться ниже, жёстче.       Мартин мог бы сказать правду, но он не сказал, правда была унизительной, он и так уже выглядел как слабак, в своей голове, перед самим собой, и это было достаточно тяжело. А показывать это Джеймсу, который всё равно что смотрел на него сверху вниз, означало потерять последний козырь, последнюю причину, по которой Джеймс вообще держался за него.       Джеймс чуть не взорвался, почувствовал, как где-то в груди, в солнечном сплетении, разливается жар, который поднимается к горлу, к лицу, заливает щёки краской. Пальцы, сжимающие телефон, побелели, он встал с кресла, резко, так, что кресло откатилось назад и ударилось о стену.       — Встретимся в той же закусочной, через час, — сказал Джеймс, голос был звенящим, яростным, не тем, которым привык слышать Мартин, в нём не осталось ни вежливости, ни сдержанности, ни той холодной отстранённости. — И ты придёшь, Мартин.       Он сделал паузу.       — Если хочешь, чтобы в будущем у тебя были хотя бы какие-то дела… — он почти прорычал эти слова, и в них было обещание, мальчик из хорошей семьи, вдруг напомнил, чья кровь течёт в его жилах. — Ясно?       Джеймс сбросил звонок и выдохнул, в этот выдох вместилось всё: и гнев, который отпустил так же внезапно, как и нахлынул, и усталость, которая навалилась сразу. В голове крутилась одна мысль: надо было просто написать, подождать. Но он не умел ждать, особенно когда речь шла о чём-то, чего он боялся потерять.       А он боялся потерять стену или Мартина.

***

      Мартин пришёл, как обычно опоздав, не обременяя себя извинениями. Джеймс стоял у входа в закусочную, прислонившись плечом к холодной стене, и смотрел, как фигура в капюшоне медленно, слишком медленно, приближается. Разговор об опозданиях уже был в прошлом, бороться с этой чертой было бесполезно. Он заметил не сразу, сначала только краем глаза, походка Мартина, она была другой. Слишком медленно для Мартина, который обычно передвигался по миру с ленивой грацией хищника, уверенного, что никто не посмеет встать у него на пути. И с каждым шагом, приближавшим его к Джеймсу, Мартин пытался выпрямлять спину всё сильнее. Это было заметно только потому, что Джеймс смотрел пристально, въедливо. Капюшон был натянут низко, почти до самых глаз, складки ткани падали на лицо, скрывая его в тени, и только подбородок и край губ виднелись в свете фонаря. Мартин смотрел вниз, его взглд был оружием, прямым, тяжёлым, заставлял собеседника отводить глаза первым, чувствовать себя мелким, ничтожным, неуверенным, сейчас он его прятал.       Он остановился возле Джеймса, спина была напряжённая, плечи расправлены, подбородок чуть приподнят, поза кричала о силе, но за этой позой угадывалось усилие держать себя в руках. Джеймс увидел, сначала губу, разбитую, с запёкшейся корочкой, которая уже начала затягиваться, потом синяк. Начинавший уже понемногу сходить с лица, но всё ещё отчётливый, фиолетово-жёлтый, тень от капюшона прикрывала остальное, но Джеймс и так догадывался, руки спрятанные в карманах, выглядят не лучше. Что-то сжалось в груди Джеймса, не жалость, нет, он вырос в семье Чжао, жалость в его семье было слабостью, а слабых рядом быть не должно.       — Что с тобой? — спросил Джеймс.       Он мог предположить, наркоманы в подворотне, которым показалось, что у Мартина есть что-то, что они хотят отнять. Так называемый хозяин, о котором Мартин обмолвился однажды. А может, просто уличная перебранка, неправильный взгляд не в ту сторону, слово, сказанное громче, чем следовало.       — Это не касается ни нашей цели, ни тебя, — ответил Мартин, фыркнул злобно, с вызовом, как зверёк, которого загнали в угол и который готов кого угодно укусить, лишь бы не показать страх, тяжело смотреть в глаза человеку, перед которым ты привык быть сильным.       Признаваться в слабости — выше его гордости или его глупости. Мартин не мог разобрать, где заканчивается одно и начинается другое, может быть, они были одним и тем же.       Но внутри Джеймса уже закипало, поднималось откуда-то из живота, из самого низа, заставляло пальцы сжиматься в кулаки, так, что ногти впивались в ладони, оставляя полумесяцы следов. Джеймс медленно поднял голову, встретился с глазами Мартина, теми самыми, которые всегда смотрели сверху вниз, уличная порода наглости, которая позволяла чувствовать себя королём даже на помойке. Он сделал шаг, теперь между ними было не больше вытянутой руки. Внутри всё кричало, требовало скорости, резкости, насилия. Но пальцы двигались сами, осторожно, почти нежно, и эта нежность пугала Джеймса больше, от того, что он не знал её происхождения, и он всё-таки грубо сорвал с Мартина капюшон. Ткань скользнула по лицу, цепляясь за волосы и упала на плечи, уличный фонарь осветил то, что Мартин так старательно прятал.       Синяк на скуле, тяжёлый, фиолетовый с жёлтым отливом по краям, рассечённая бровь, ещё не зажившая, с тёмной ниточкой запёкшейся крови, разбитая губа, опухшая, с коркой. И глаза, которые смотрели на Джеймса с чем-то, что невозможно было прочитать. Мартин стоял, не двигаясь, в его глазах промелькнуло что-то, растерянность или стыд на то, что его увидели таким? Джеймс не успел разобрать, потому что в следующий миг его голос, тот самый, звенящий, металлический, который он нашёл в себе по телефону, вырвался наружу.       — Слушай меня, — сказал Джеймс.       Он уцепился за шиворот кофты Мартина, пальцы вцепились в ткань, грубо, требовательно, жестоко, чувствовал под пальцами дешёвый синтетический материал, который тянулся и не рвался, потянул вниз, сильно, настойчиво, так, что воротник натянулся, сдавив шею Мартина. Заставил того чуть согнуться, потерять этот его дурацкий взгляд, который всегда действовал Джеймсу на нервы.       Их лица оказались на одном уровне, он видел каждый маленький порез, каждую трещинку на губах. Видел, как расширились его зрачки, от неожиданности, от близости, от того, что никто не смел трогать его так. Заметил, как дёрнулся кадык, когда он сглотнул, как напряглись мышцы шеи, когда он попытался чисто рефлекторно отстраниться, и как они же расслабились, когда он решил не делать этого.       — Ты втянул меня в это, заставил меня слушать тебя под предлогом шантажа, заставил меня сидеть в этой вонючей закусочной, и ждать тебя каждый раз, когда ты соизволишь появиться.       Он чувствовал под пальцами напряжённые мышцы Мартина, как собирается уйти в глухую оборону.       — Ты посеял во мне семя веры, — голос Джеймса стал тише, но тяжелее, — Веры в то, что всё будет хорошо. И знаешь что? Я поверил.       Слова лились сами, без фильтра, сейчас не было чужих ушей.       — И ровно с того самого дня, — голос Джеймса стал почти шёпотом, — меня касается всё, что связано с тобой. Твои проблемы — мои проблемы, блять, потому что ты въелся в меня как клещ.       Пальцы на воротнике сжались ещё сильнее, так, что побелели костяшки.       — Поэтому не смей говорить мне, что это не моё дело. Не после того, как ты сам меня в это втянул, не после того, как ты заставил меня поверить.       Он не закончил, следующее слово было страшным: после того, как я… привязался.       Внутри Мартина что-то щёлкнуло, он почувствовал это физически, как где-то в грудной клетке, в районе солнечного сплетения, под рёбрами, лопается тонкая нить. Его окатила волна: физическое, осязаемое тепло, которое началось где-то в центре груди и разлилось по телу, мурашки побежали по рукам, от запястий к локтям, от локтей к плечам. Зрачки расширились, Джеймс увидел это, потому что смотрел в упор, не отрываясь, не моргая, в глубине этих глаз, что-то вспыхнуло. Тем, как его плечи, только что напряжённые чуть опустились, как он перестал пытаться выпрямить спину и просто позволил себе быть. Его глаза глупо хлопали, как у Суа тогда, в той комнате, когда она смотрела на него сквозь слёзы и кровь, и в её взгляде было то же самое выражение, затравленное, потерянное. Но расплакаться он не собирался. Мартин не мог себе этого позволить, потому что если он сейчас заплачет, разрыдается как слабак, как тот, кому больно и одиноко и страшно, тогда всё, что он строил, вся эта броня из цинизма и грязи посыплется к чёртовой матери. А без брони он, просто избитый парень, который вчера валялся на грязном полу и скулил от ударов. Он выдохнул, так что этот выдох прозвучал почти как стон, и не отстранился. Остался там, где был, на одном уровне с Джеймсом, удерживаемый его хваткой за шиворот, в нескольких сантиметрах от его лица, от от его глаз, дышали друг другу в лицо, не отстранялись, отстраниться значило потерять.       А потерять они уже не могли. Ни тот, ни другой.       Мартин был паразитом, он признавался в этом себе каждый день, смотря в зеркало.       Джеймс назвал его клещом, абсолютно точно, паразит, однако он остался, даже несмотря на то, что из него высасывают силы и кровь.