Искупление

      Утром они не сказали друг другу ни слова. Никто из них не мог объяснить самому себе, что именно случилось этой ночью. Ни любовь, ни страсть, ни ошибка, каждое слово было слишком простым для того клубка боли, ярости, противоположной нежности, что вспыхнуло между ними и не отпускало.       Джеймс уснул, не сразу, а потом тело взяло своё, и он провалился в глубокое, почти забытое спокойствие, Мартин не спал. Он лежал на спине, глядя в потолок, слушал чужое дыхание, поцелуи всё ещё горели на губах, жаркие, колкие, почти звериные. Врезались в память не образами, а ощущениями: тяжесть чужого тела, вкус крови, следы на коже, что до сих пор болели. Эти следы въелись под кожу, застряли где-то под рёбрами, и он знал, что не вытравит это дешёвыми сигаретами и самым крепким алкоголем.       Он повернул голову и смотрел на лицо Джеймса в темноте, тонкие черты, которые казались выточенными, на длинные ресницы, отбрасывающие тени на щёки, на губы, припухшие после поцелуев. Джеймс спал с лёгкой, почти незаметной улыбкой это было слишком нереалистично. Кощунственно, видеть такое на своём грязном матрасе, в своей комнате, где никогда не было ничего, кроме грязи и усталости.       Он протянул руку, позволив себе то, чего не мог позволить никогда, пальцы, грубые, сбитые, провели по чужому лицу, от виска оставаясь на краю губы пальцем, так нежно, насколько он вообще был способен. Фотографировал каждую черту, заполняя память, это было впервые и это будет в последний раз.       Солнечный свет пробился сквозь подобие штор, ресницы дрогнули, сначала медленно, потом чаще, вверх-вниз, Джеймс открыл глаза. Рядом было пусто, он не знал, чего ожидал, может быть, увидеть чужое лицо на подушке, может быть, почувствовать тяжесть чужой руки, может быть, хотя бы услышать дыхание. Но матрас был пуст, и только вмятина на продавленном поролоне доказывала, что Мартин вообще здесь был.       Голос Мартина громкий, слышимый сквозь стены, кричал куда-то вниз, скорее всего человеку, который обитал на первом этаже, тому кто был либо пьян, либо зол, либо и то и другое сразу.       — Да иди нахуй, ты мне должен больше чем это, — орал Мартин.       Джеймс не разбирал слов собеседника, только невнятное бормотание. Дверь комнаты наконец открылась, Мартин зашёл внутрь. В его руке был старый мобильный телефон, треснутый экран, потёртый корпус, кнопки, которые давно потеряли свой цвет. Он бросил его на матрас рядом с Джеймсом.       — Что это? — спросил Джеймс, не веря своим глазам, разглядывал телефон, поворачивая его в руках, чувствуя пальцами каждую трещину, каждый скол, каждую неровность пластика. Эта вещь выглядела так, как будто её достали из мусорного бака.       — Связь с внешним миром, — Мартин щёлкнул пальцами и рухнул на кровать рядом, так близко, что Джеймс почувствовал тепло его тела через тонкую ткань футболки. — Уверен, что тебе позволят иметь хотя бы мнимую конфиденциальность? — добавил он, уставившись в потолок, — Я лично нет.       Мысль была логичной, Джеймс, если честно, сам не знал, что ему ожидать от собственного отца. После побега отец мог сделать всё, что угодно: перекрыть доступ к деньгам, заблокировать все счета, запереть его в комнате. Он не знал границ контроля, потому что никогда не проверял их, до вчерашней ночи.       — Ты забрал чей-то телефон? — уточнил Джеймс, вспомнив крики на лестнице.       Это было в стиле Мартина, но уточнить хотелось. Не из любопытства, а из того странного, почти болезненного интереса, который заставлял его рассматривать каждый поступок Мартина под микроскопом.       — Одолжил, — ответил Мартин, и едкая ухмылка расплылась на его лице. Она могла означать что угодно.       Мартин взял телефон из рук Джеймса, нетерпеливо, навёл камеру прямо на его лицо.       — Улыбнись, — прохихикал он.       Джеймс нахмурился, его лицо, ещё не проснувшееся, с припухшими губами и следами от чужих поцелуев на шее, было совершенно не готово к фотографиям, к этой дурацкой игре, к тому, что Мартин смотрит на него через экран разбитого телефона и, кажется, ищет в его выражении что-то, что не может выразить словами.       Он чуть привстал с матраса, наклоняясь в сторону чужой руки, почти перелез через колено Мартина, пытаясь то ли отобрать телефон, то ли посмотреть, что там получилось, и в этот момент раздался щелчок. Рука Джеймса соскользнула, потому что Мартин дёрнулся, и он плашмя обвалился на тело Мартина, чувствуя под собой чужую грудь. Он замер, оттолкнуться или почувствовать ещё немного этого тепла, которое было таким неправильным, но необходимым.       Мартин не оттолкнул его, руки легли на талию Джеймса, не спрашивая разрешения. Он притянул его ближе, крепче, так, что между ними не осталось воздуха, только жар, этот странный, почти испуганный момент, когда оба поняли, что уже не могут притворяться.       — Ты красивый, — вырвалось из рта Мартина, когда он рассматривал смазанную фотографию на экране там, где лицо Джеймса было размытым. — Не пропадай, ладно?       Джеймс не знал, блять, как ему реагировать, это было слишком откровенно, не в духе Мартина, который привык прятать всё, что можно спрятать, и уничтожать то, что спрятать нельзя.       — Я постараюсь.

***

      Гаражный кооператив был логовом, лабиринтом из ржавых ворот, масляных пятен на бетоне и запаха горелой проводки. Каждый поворот и каждая щель, всё это было частью его, частью того, кем он стал.       Слухи уже достигли нужных ушей, слишком быстро, как всегда бывает.       Он вошёл внутрь медленно, тело вдруг стало тяжёлым, не слушалось. Гараж, где горел яркий свет, был основной локацией Хён У. Внутри были стеллажи с инструментами, которые использовали не по назначению, старый диван в углу, где и сидел Хён У.       Мартин сделал шаг.       Железный прут ударил по ногам, сзади, под колени, ноги подогнулись, и Мартин рухнул на бетон, боль растеклась от коленей вверх, к позвоночнику, к затылку, заставляя лёгкие сжаться в комок, а лицо встретилось с полом. Он лежал у ног Хён У, чувствуя, как мелкая бетонная крошка впивается в щёку, как запах гаража ударяет ноздри, как его собственное дыхание становится прерывистым. Нога Хён У, лакированный носок дорогой туфли, надавила ему на кадык, прижимая к полу, заставляя задрать подбородок, открывая шею, самую уязвимую часть.       Хён У даже не смотрел на него, лицо было пустым, абсолютно безразличным.       — Допрыгался, сука, — голос Джиёна раздался сбоку, пальцы вцепились в шею Мартина, сдавливая горло, перекрывая дыхание, заставляя рот открыться в беззвучном крике. А потом прут ударил снова, на этот раз в поясницу, туда, где позвоночник переходит в крестец, боль расползлась волной, ударом молнии, прошивающей всё тело от копчика до макушки.       Мартин зашипел от боли, от отвращения. От того, что сейчас, в этот момент, он может лишь стоять на коленях, как побитая собака, и смотреть вверх на хозяина, который даже не удостаивает его взглядом.       Липкое, тошнотворное, поднималось откуда-то из живота, заполняло грудную клетку, подкатывало к горлу комком рвотной массы, которую он сдерживал только потому, что не хотел добавлять к унижению ещё и это. Он чувствовал себя ничтожным, его били, и он позволял себя бить.       — Всё, хватит.       Рука Хён У поднялась вверх, Джиён замер мгновенно, как послушный пёс, умеющий слушать и слышать команду с первого раза, отступил на шаг назад, но взгляда не отвёл. Продолжал сверлить Мартина глазами, в которых не было ничего человеческого, только голод и предвкушение.       Хён У засмеялся, широко, разливисто, с искренним удовольствием, как человек, который наблюдает за удачной шуткой. Смех резал уши, въедался под кожу, был хуже любого удара, в нём было столько превосходства. Он смотрел на то, как чужая тушка лежит у его ног, и получал от этого вида почти эстетическое наслаждение.       — Долго бегать собирался? — спросил он, наклоняясь чуть ниже, чтобы лучше рассмотреть Мартина.       Мартин сел ровнее, на собственные пятки, выпрямив спину, но с колен не поднялся. Тело слушалось плохо, ноги гудели, поясница пульсировала тупой, горячей болью, и каждое движение давалось через силу, но он заставил себя держаться прямо. Одно неверное слово, железный прут влетит выше, сильнее, размашистее, ломая кости, превращая его в то, чем он был для них всегда: в мусор.       — Я… — этот голос слышал только Хён У. Тихий, болезненный, неуверенный, жалкий, таким Мартин не позволял себе говорить ни перед кем. Только перед этим человеком он чувствовал себя так: маленьким, ничтожным. — Наверное, вы уже слышали… я был вчера вечером не один.       Он замолчал на секунду, восстанавливая дыхание, чувствуя, как каждое слово давит на горло.       — И в ту ночь, в парке, когда меня засекли, я тоже был не один.       — Это мы отлично знаем, пиздюк, — фыркнул Джиён, скрещивая руки на груди. Сам он был не намного старше Мартина, но в его голосе звучало превосходство, будто он разговаривал с щенком. — Не тяни резину.       Мартин проглотил ненависть, поднял голову, чтобы не спровоцировать новый удар, и посмотрел сначала на Джиёна, потом на Хён У, который всё ещё стоял над ним.       — Это Чжао, — сказал он, и фамилия повисла в воздухе.       Хён У замер, лицо потеряло маску безразличия, и в глазах мелькнуло что-то, похожее на интерес. Он перевёл взгляд вниз, наконец взглянув на Мартина не как на мусор, а как на источник информации, достал толстую сигариллу, не спеша, прикурил лаковой зажигалкой, щёлкнув крышкой так, что звук разнёсся по гаражу, как выстрел. Наклонился ниже, лицо его оказалось в нескольких сантиметрах от лица Мартина, и выпустил дым прямо ему в глаза.       — И? Ты ведь не глупый, Мартин. Одно знакомство с Чжао не имеет веса для тебя.       — Он будет пешкой, — произнёс Мартин чётко, он уже давно отрепетировал этот монолог, проиграл его в голове сотню раз, и теперь осталось только не запнуться.       Хён У выпрямился, затянулся сигариллой, выпустил дым в потолок, повисла тишина, было слышно, как потрескивает табак, как бьётся собственное сердце.       — Почему ты не сказал мне об этом сразу? — спросил он, не глядя на Мартина.       — Отпрыск оказался слишком мягким, — Мартин изобразил на лице усмешку, которую он так хорошо умел показывать Джеймсу, колкую, самоуверенную, почти наглую. Внутри же он готов был ударить себя этим прутом сам, лишь бы не чувствовать тошнотворное отвращение от собственной лжи. — Пришлось поиграть в друзей.       Хён У замер на секунду, осмысливая всё сказанное. Его чёрные, непроницаемые глаза бегали по лицу Мартина, сканируя, проверяя, ища несоответствия, ошибки, намёк на обман. Мартин не отводил взгляд, смотрел прямо, чувствуя, как пот катится по спине. Он знал: если Хён У не поверит, он умрёт, сначала его будут бить, потом калечить, а потом, возможно, дадут умереть.       — Какой нам от него прок? — спросил Хён У наконец, и Мартин выдохнул, незаметно, краем рта, чтобы никто не увидел, как дрожат его губы.       — Джеймс зависим от меня, — сказал он, и это была единственная правда за сегодня. — Он сделает то, что я прошу, и будет делать дальше.       — Мне нужны доказательства, Мартин, — Хён У говорил спокойно, и от этого было страшно.       Он отошёл к столу, взял папку тонкую, пластиковую, и бросил её в ноги Мартина. Та упала с глухим шлепком, раскрылась, и из неё высыпались бумаги, платёжные поручения, выписки, договоры.       — Три года назад я поставил на ноги небольшую торговую компанию. Но я не могу вывести из неё деньги. Мне нужен человек, с репутацией, которая ни у кого не вызовет вопросов. Его фамилия, станет пропуском в мир, куда моим людям вход заказан.       — Ты хочешь, чтобы он подписал документы?       — Я хочу, чтобы он подписал это, — кивнул Хён У, наклоняясь и поднимая одну из бумаг, — и тогда я смогу легально перевести деньги.       — Он не дурак, — сказал Мартин, чувствуя, как пот выступает на спине, как рубашка прилипает к лопаткам, как в горле пересыхает, и каждое слово даётся через силу. — Он поймёт.       — Поймёт? — Хён У подался вперёд, и его голос стал тише. — Сделай так, чтобы не понял. Ты же говоришь, он зависим от тебя? Докажи.       Он замолчал, затянулся сигариллой, выпустил дым в сторону, и этот дым, сизый, едкий, смешался с запахом бензина и страха. Мартин молчал в ответ, смотрел на папку, на бумаги, на цифры, которые плясали перед глазами, не складываясь в сумму, которую можно было бы осознать.       — А если он откажется? — спросил Мартин, хотя уже знал ответ, знал, но хотел услышать.       — Тогда ты мне должен, — Хён У улыбнулся, едко, как нож, который входит под ребро. — И я заберу долг, не деньгами, так что постарайся, Мартин.       Он щёлкнул зажигалкой, пламя отразилось в его глазах, таких же чёрных, как и всегда. Мартин поднялся с колен, поднял папку, прижал её к груди и вышел из гаража.       В ту ночь в парке у Мартина был выбор, пойти к Хён У сразу, рассказать, что его засекли с сыном Чжао. Но он не пошёл, вместо этого он вернулся в свою комнату, лёг на грязный матрас, уставился в потолок и не мог заставить себя встать, потому что его голова была занята другим, Джеймсом. Он промолчал, и Хён У узнал сам, Мартин был не один и не пришёл с повинной. И в этом мире молчание, либо трусость, либо предательство, за такое уничтожают или заставляют доказывать верность кровью.       Мартин сам создал эту ловушку, не тогда, когда придумал использовать Джеймса, а в ту ночь, когда решил, что имеет право сохранить что-то только для себя.

***

      Джеймс сидел в библиотеке университета за дальним столом, свет падал неярко, чтобы не слепить, но и не давать уснуть. Вокруг шелестели страницы, кто-то тихо перешёптывался у стеллажей, кто-то стучал по клавиатуре, кто-то просто сидел с пустым взглядом, переваривая лекцию. Пары стали в разы скучнее, их содержание не изменилось, лекции читали те же профессора, те же темы сменяли одна другую в привычном ритме. Просто теперь в его жизни появилось что-то помимо дома и учёбы. Кто-то, кто заполнял собой всё свободное пространство, оставляя место только для мыслей, которые не имели ничего общего с учебой. И на этом фоне университетская рутина, которая раньше казалась если не интересной, то хотя бы терпимой, теперь выглядела серой.       Он смотрел в раскрытый конспект, но не видел ни одной строчки, смысл ускользал, потому что голова была занята другим. Мартин, его голос, его руки. Стена, к которой его прижали, губы которые кусали в ответ, не уступая, не сдаваясь. Джеймс провёл рукой по лицу, прогоняя воспоминания, и поймал себя на том, что его пальцы слегка дрожат, он не знал, как теперь жить с этим.       Отец разозлился, Джеймс знал это ещё до того, как переступал порог кабинета. Охрана доложила о побеге, камеры зафиксировали, как он вылезал из окна, как Мартин ловил его внизу, как они бежали к забору, смеясь, как мальчишки, которым всё равно, что будет завтра. Он не кричал, стоял у окна, спиной к Джеймсу, и молчал так долго, что Джеймс успел прокрутить в голове все возможные варианты наказания: от домашнего ареста до полной изоляции. А потом отец развернулся, подошёл вплотную, Джеймс тогда почувствовал запах его одеколона, который помнил с детства, папа впервые в жизни поднял на него руку. Это была не сильная пощёчина, контрольный выстрел, призванный не столько причинить боль, сколько напомнить, кто здесь главный. Но она оказалась больнее, чем Джеймс себе представлял. Боль была в осознании, что отец, который всегда держал дистанцию, переступил черту. Значит, он действительно испугался за контроль, который начал ускользать. И это знание оказалось тяжелее любого удара, потому что оно разрушало последнюю иллюзию: что отец, это не просто надзиратель, а тот, кто хоть как-то заботится о нём.       Несмотря на всё это, Джеймс по-прежнему любил отца. Неправильной, злой любовью, от которой хочется зарыдать, разбить что-нибудь рукой, чтобы боль перекрыла это липкое, тошнотворное чувство, которое не давало дышать. Он любил его за те редкие моменты, когда отец хвалил его, за вечера когда они сидели в кабинете и молчали, и это молчание не было враждебным, а просто молчанием двух людей, которые не умеют говорить о важном. За то, что отец, несмотря на всю свою холодность, никогда не желал ему зла, просто желал, чтобы он был сильным, а сильным в его понимании означало не чувствовать. Джеймс любил его той любовью, которая не просит ничего взамен, но болит всегда, потому что знает: ответа не будет. И эта любовь была такой же болезненной, как их отношения с Мартином, только там он хотя бы мог надеяться, что однажды всё изменится. А отец же не изменится уже никогда.       Из собственных мыслей его вырвал пластиковый стакан с кофе, который поставили прямо на его доклад по маркетинговой стратегии, аккуратно, с расчётом, чтобы горячая жидкость не расплескалась, но пятно всё равно расползлось по краю листа, впитываясь в бумагу быстрее, чем Джеймс успел среагировать. Он злобно поднял взгляд, готовый испепелить того, кто посмел так неуважительно обойтись с его работой, но слова застряли в горле, потому что перед ним стоял Мартин.       — У вас здесь неплохой кофе, — сказал Мартин, будто он был своим, будто не привлекал к себе внимание остальных деталью своего вида, от грязных кед до пиздец какой противной улыбки, которая одновременно бесила, а ещё заставляла сердце биться чаще.       Джеймс думал, с какого вопроса лучше начать: что ты здесь делаешь или какого хуя, но ни один из них не отражал всей гаммы чувств, которые бушевали внутри. От ярости до облегчения, от желания ударить до желания провалиться сквозь землю, чтобы никто не видел, как предательски теплеет его взгляд. Руки потянулись к стакану, чтобы отодвинуть его, но было поздно, небольшое пятно расплылось прямиком посередине листа, словно клякса.       Мартин смотрел на это с видом человека, который либо не понимает, что натворил, либо понимает, но ему плевать, это было таким знакомым, что Джеймс на секунду забыл, почему вообще злится.       — Что ты здесь делаешь? — фыркнул он, рассматривая испорченный листок, а потом перевёл взгляд на самодовольное лицо Мартина.       — Так я думал, ты теперь в заточении, — Мартин сел на стул прямиком напротив, не спрашивая разрешения, забрал из чужих рук тот самый испорченный лист, повертел его из стороны в сторону, разглядывая таблицы и графики.— Что это? — спросил он, и в его голосе не было насмешки, искреннее любопытство, как у ребёнка, который увидел что-то и не понимает, зачем оно нужно.       Джеймс пытался подавить в себе последние приступы ярости, которые тряслись где-то под рёбрами, одновременно с тёплыми чувствами, потому что несмотря на всю злость, он правда был рад его видеть. Мартин бы проблеском настоящего, уже такого привычного, без которого дни становились серыми.       — Забей, — сказал он, вырывая лист из рук Мартина и сминая его в комок, чувствуя, как бумага хрустит под пальцами, превращаясь просто в мусор, который можно выбросить. Он отложил комок на дальний угол стола, подальше от глаз, и снова посмотрел на Мартина, на его улыбку, которая была такой же отвратительной, как и в первый день их знакомства. И от чего-то хотелось улыбнуться в ответ, даже если внутри всё кипело от невысказанных слов.       — Повторю вопрос, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Что ты здесь делаешь, Мартин?       Мартин и сам не знал, для чего он здесь. Он не помнил, как вышел от Хён У, только отрывистые кадры. Не помнил, как добрался до своей комнаты, как стянул пропитанную потом футболку и уставился в мутное зеркало на синяки от железного прута, чёрно-фиолетовые, расползающиеся по пояснице, по рёбрам где били с особой жестокостью. Не помнил, как сидел на полу, прижавшись спиной к холодной стене, как вцепился пальцами в свои волосы и тянул, тянул, пока корни не заныли, а на ладонях не остались вырванные клочья, от собственного бессилия, от мерзости к самому себе, от того, что он не мог остановить эту лавину, которая несла его всё дальше и дальше от того, кем он хотел быть.       Помнил только одно: как бежал к университету, не чувствуя как сбитые рёбра отзываются на каждый шаг тупой, пульсирующей болью. Он знал, что там будет Джеймс. Всё, что касалось Джеймса, въедалось в память само, без усилий, без спроса. Ему хотелось увидеть его снова, насладиться беззаботными моментами, пока на это есть возможность, пока он окончательно не станет полной мразью в их истории, пока не превратит доверие Джеймса в очередную грязную сделку.       — Сколько у тебя ещё пар? — спросил Мартин, не отрывая собственного взгляда от глаз напротив, в нём была странная, почти детская надежда, что Джеймс согласится.       — Три, — недоумённо ответил Джеймс, прищурив взгляд, пытаясь прочитать что-то в лице Мартина, в его глазах, в знакомой искре, которая не предвещала ничего хорошего. — А что?       — Прогуляешь?       Мартин поднялся на локтях, через стол наклоняясь почти вплотную к лицу Джеймса, между ними оставалось несколько сантиметров. Стакан с его кофе вновь оказался на столе, Мартин поставил его слишком резко, и горячая жидкость плеснулась через край, оставляя на другой бумаге новое пятно, но сейчас это уже не имело значения.       Джеймс смотрел на него, и внутри боролись два желания: остаться или снова сорваться в эту бесконечную, опасную авантюру.       Вновь он толкал, нет, тянул его за руку на поступки, которые он сам бы никогда не совершил. Джеймс чувствовал кожей, как его рациональность, привычка всё контролировать, пыталась взять вверх, но здесь она решила играть против него самого. Проект испорчен, пятно от кофе расползлось по центру, таблицы и цифры превратились в бессмысленную мазню, а соваться на пару без готового доклада было глупо. Именно так объяснил себе Джеймс свой поступок, когда начал собирать в сумку свои вещи, не спеша, с достоинством, словно ничего особенного не происходит.       — Выйдем через запасной выход, — скомандовал он, даже не взглянув на Мартина, и направился уже к нему, чувствуя, как внутри всё кипит от странного, почти запретного удовольствия.       Мартин сам не заметил, как его улыбка достигла собственных ушей. Мысли о Хён У, о пруте, о папке с документами, о том, что он должен сделать, ушли на дальний план, задвинулись в самый тёмный угол сознания, где они не могли достать. Руки стали горячими от азарта, от того, что Джеймс снова согласился, снова выбрал его, несмотря на всё.       — Джеймс, да ты быстро учишься, — Мартин засмеялся, он вырвался из груди сам, он двинулся за его спиной, попутно бросая стакан с допитым кофе в мусорку, тот влетел в отверстие с глухим стуком.       — Иди нахуй, — фыркнул Джеймс, но в голосе не было злости.       Они вышли через запасной выход, дверь захлопнулась за ними, отрезая всё, что оставалось в привычной, безопасной жизни Джеймса. Шли молча, Мартин впереди, быстро, но не так, как обычно, с остановками, пытался маскироваться под рассматривание витрин или перемену направления. Джеймс не задавал вопросов, хотя улицы сменяли одна другую, и город постепенно терял свои привычные очертания. Ему было незачем спрашивать, от чего-то он уже был уверен в том, куда они идут, потому, что ни одно из мест, каким бы мрачным и ужасным оно ни было в его понимании, не могло быть плохим, ведь там был Мартин.       Это оказался старый, по всей видимости заброшенный пирс. Деревянные доски почернели от времени, кое-где прогнулись, кое-где торчали ржавые гвозди, но в целом конструкция выглядела надёжной. Уже вечерело, солнце начало опускаться к горизонту, окрашивая небо в розовый, лиловый, золотой. Мартин уверенно схватил Джеймса за руку, взял и повёл, проводя по неустойчивой балке за собой, пальцы сжимали чужое запястье крепко, почти до боли, не давая сорваться в воду, которая мерно плескалась где-то внизу, тёмная и спокойная. Джеймс не сопротивлялся, просто шёл следом, доверяя. Они сели на край, близко, их бёдра соприкоснулись, а плечи почти сливались в одну линию, молчали, позволяя этой тишине говорить самой за себя. Тишина, где каждый из них понимал то, что они стали ближе, что тот поцелуй не был ошибкой, что всё, что случилось между ними было правильным. Просто произносить это вслух было не нужно, нельзя облекать это в слова, ведь станет меньше, площе, потеряет свою глубину.       Джеймс заметил, как двигался Мартин, пока они шли: иногда хватал воздух ртом, слишком глубоко, будто ему не хватало дыхания. Как переступал с ноги на ногу, не мог найти удобное положение. Иногда останавливался, делал вид, что высматривает что-то впереди, а на самом деле просто давал себе минуту, чтобы передохнуть от боли, которая, наверное, пульсировала в каждом шаге.       Он знал, что Мартин не ответит, или ответит что нормально, но когда тишина обняла их со всех сторон, он понял, что это шанс.       — Покажи, — сказал он, поднимая взгляд от воды и поворачиваясь к Мартину. Он уже слишком хорошо знал его, чтобы спросить что случилось, этот вопрос был бы пустым. Ему не нужны были объяснения, хотелось увидеть, не из любопытства, а чтобы удостовериться, что это не смертельно.       Мартин поднял голову, повернувшись лицом к нему. Эта просьба была интимной, не в телесном смысле, в более глубоком. Просьба показать следы его собственной слабости и выбора. Признаться Джеймсу в том, что весь образ сильного и бесстрашного, который он носил как броню, в мире где слабых съедают, был действительно образом. За ним прячется кто-то другой, уставший и сломанный.       Джеймс уже видел его синяки и ссадины. Но это было не потому, что Мартин ему показал, а потому, что он увидел сам, случайно, когда сорвал капюшон, сейчас Мартин должен был выбрать сам, довериться или снова спрятаться.       И он развернулся к нему спиной, вытянул ноги вперёд, сгорбился, опустив голову, и медленно, почти нехотя, стянул с себя футболку. Сначала за ворот, потом за рукава, обнажая спину, свет уходящего солнца падал на него прямо и в этом свете синяки казались ещё страшнее. Багровые, фиолетовые, жёлтые по краям расползались по пояснице, по рёбрам, по лопаткам. Джеймс перевёл взгляд, он видел в этом намного больше, чем простую демонстрацию синяков. Мартин позволил ему своими руками, снять с него маску.       Руки, Джеймс даже не заметил, как поднял их, медленно и методично прошлись вниз по выступающему позвоночнику, снизу вверх, очерчивая каждый синяк и красную ссадину. Пальцы касались горячей кожи, чувствовали каждый бугорок, неровность, место, где железный прут оставил свой след.       — Больно? — спросил он, и это было единственное, что имело значение. Он хотел услышать правду, которую Мартин не говорил никому, услышать то, что позволено будет услышать только ему одному.       — Пиздец, — выдохнул Мартин, и в этом коротком, грубом слове было всё: отчаяние, усталость, и облегчение от того, что не нужно больше притворяться.       Он опустил голову на собственные колени, прячась от всего вокруг, от Джеймса, который видел его таким, каким он не хотел показываться никому. Но он не прятался от его рук, он позволял им касаться, скользить, задерживаться на самых болезненных местах и не отодвигался. С него медленно, осторожно снимали каменный панцирь, который он носил так долго, что он прирос к коже. И Джеймс делал это так, что ему самому от чего-то хотелось показать ему эту сторону себя: жалкую, избитую, настоящую. Ту, которую он сам ненавидел.       В руках Джеймса эта слабость переставала быть слабостью, становилась правдой.       Джеймс же не считал это панцирем, он думал о том, что разворачивает кокон. Тот самый, в котором рано или поздно распустит крылья бабочка, не ядовитое насекомое, кто-то другой, кого Мартин, возможно, сам в себе не знал. Он хотел, искренне хотел, помочь расправить ему крылья.       — Насчёт журналиста, — ложь из его рта сочилась ядом, отравляя его самого, не желая выпускать эти слова наружу. — Всё начало сдвигаться, нашёл его коллегу, попробую надавить через него. Мартин закусил щёку до солёной крови, почувствовал знакомый железный привкус на языке, всё ещё пряча голову в своих коленях, не поднимая глаз, не решаясь посмотреть на Джеймса, который доверчиво сидел рядом. Врать сейчас, смотря в чужие глаза, чувствуя холодные пальцы на его избитом теле, было бы невозможным. Он знал этом, и не поднимал головы, боясь что по глазам прочитают всё: и страх, и отвращение к себе, и эту проклятую нежность.       — Всё будет хорошо? — вопрос был риторическим. Джеймс не ждал ответа, или ждал, но не того, который можно было бы проверить, не того, который имел бы значение.        Мартин почувствовал, как холодная, скупая слеза скатилась по его щеке, он быстро вытер её пальцем, злясь на себя.Он натянул футболку обратно, не чувствуя, как ткань царапает синяки, как боль возвращается.       — Всё будет хорошо, — ответил он, доставая сигареты из кармана штанов, пальцы дрожали, он заметил это, но не стал прятать.        Эта конченная ловушка, из которой у Мартина не получалось выйти. Он впервые чувствовал себя таким обнажённым, без колючей проволоки, которой он опутывал себя годами, чтобы никто не подошёл слишком близко. Но при этом таким счастливым, осознание того, что просто вечер, проведённый с Джеймсом, заставлял его забыть обо всём: кости переставали гудеть от боли, мысли о Хён У уходили на дальний план, страх разоблачения притуплялся, становился неважным.        И он ненавидел себя за это, что испытывал жалость к самому себе, которую презирал в других, совмещённую с ненавистью, знал: вскоре он сам перекроет кислород своей ложью и выбором.       Он закурил, сделал глубокую затяжку, чувствуя, как дым наполняет лёгкие, обжигает. А Джеймс, сука, положил ему голову на спину, возвращал к себе. Мартин захотел удавиться этой сигаретой, из-за чужого тепла, доверия, от того, как спокойно лежала эта голова на его избитой спине не боясь, что в любой момент всё рухнет. Он не заслужил этого. Ни тепла, ни доверия, ни этой глупой, детской веры в то, что всё будет хорошо, он заслуживал только холод, пустоту и одиночество, в котором жил всегда.       — Дай мне, — сказал Джеймс, протягивая руку к сигарете. Джеймс не курил, он ненавидел этот запах, морщился, отворачивался, просил затушить, когда дым попадал в лицо. Но сейчас, смотря как солнце уходит за горизонт, как шум воды ласкает уши, убаюкивает, как Мартин сидит рядом с ним, но одновременно где-то не здесь, далеко, в том месте, куда Джеймс не мог за ним последовать. Он хотел прикоснуться к тому, что было частью Мартина.       Мартин затянулся, медленно, глубоко, чувствуя, как табак тлеет, а пепел становится длиннее, грозя упасть. Резко развернулся к Джеймсу, притягивая его лицо своей большой, шершавой ладонью за подбородок и жадно впился в поцелуй, медленный, тягучий, в котором не было ни капли агрессии, выпустил дым прямо в рот Джеймса делясь единственным утешением.        Джеймс закашлялся, от неожиданности, от едкого дыма, который обжёг горло, от того, как чужие губы накрыли его, не давая отстраниться, и он выпустил изо рта остатки дыма.       — Видишь? — Мартин улыбнулся, чуть отстраняясь, но не отпуская, всё ещё держа его лицо в своей ладони. — Это полное дерьмо, не кури.       — Дерьмо, — повторил за ним Джеймс, не отводя взгляда, выхватил ещё тлеющую сигарету из чужих рук и бросил её в воду.       Джеймс схватил его за шиворот футболки, притянул к себе, увлекая в поцелуй. На этот раз не было борьбы, не было желания доказать что-либо. Были только губы на его губах. Мартин положил ему руку за голову, не собирая волосы, не натягивая, а просто прижимая ближе, пальцы запутались в чужих волосах, но не тянули только успокаивали и держали. Холодные руки Джеймса легли на его шею, не царапая как тогда, просто обхватывая, большой палец замер на кадыке, и Мартин почувствовал, как тот дрожит, судорожно, мелко, в такт дыханию, которое сбивалось, когда Джеймс жадно хватал воздух в перерывах между поцелуями.

Они оба перекрыли кислород, самим фактом своего существования друг рядом с другом.