Искупление

      Особняк встретил Джеймса тишиной, которая не имеет ничего общего с покоем, а скорее напоминает затишье перед бурей. Он закрыл за собой тяжёлую дубовую дверь, и звук щелчка замка разнёсся по мраморному холлу, Джеймс замер, прислушиваясь, чувствуя, как привычное напряжение возвращается, сворачивается под рёбрами липким комком, который он научился не замечать. В доме пахло дорогим деревом, воском, чем-то ещё, неуловимым, что всегда было здесь, запахом: контроля, власти, крови.       Он сразу заметил свет на втором этаже, жёлтую полоску под дверью кабинета отца. Джеймс скинул куртку на ходу, та упала на перила лестницы, скользнула по полированному дереву и повисла, и взбежал наверх, стараясь ступать как можно тише, хотя знал, что это бессмысленно: отец слышал всё. В этом доме не было секретов, была только иллюзия приватности, которую ему позволяли.       Собаке позволяют побегать по двору, зная, что цепь всё равно не выпустит за калитку.       Он остановился перед дверью кабинета, и его рука замерла на полированной бронзовой ручке, Джеймс выдохнул, медленно, через силу, стараясь, потому что внутри не оставалось места для дыхания, только страх, который сжимался и разжимался, напоминая о том, что он снова, как в детстве, стоит за дверью, за которой ждёт тот, чьё одобрение он никогда не заслужил и чьё разочарование выучил наизусть. Это чувство, каждый раз, когда он оказывался здесь, он превращался обратно в ребёнка, в того самого мальчика, который прятал руки за спину, потому что не знал, куда их деть, боялся смотреть в глаза, потому что в них не было ничего, кроме льда. Вдох давался через силу, через желание развернуться и убежать, но ноги не слушались, потому-что убегать нельзя.       Руки дрожали, мелко, противно, так, что он тут же спрятал их за спину, сцепив пальцы в замок, чтобы отец не заметил. В детстве он прятал руки за спину инстинктивно, не понимая, зачем. Он старался выглядеть пустым, лицо, не выражающее ничего, глаза, смотрящие сквозь, а не на. Пустота была его единственным оружием, со временем он перестал понимать, где заканчивается пустота и начинается он сам.       — Вы хотели меня видеть? — он зашёл внутрь, и голос его прозвучал ровно, почти безжизненно, как и требовалось, под этой ровностью, всё ещё дрожала нота страха, нота ребёнка, который всё ещё надеялся, что однажды отец посмотрит на него иначе.       Кабинет был большим, тёмным, с высокими потолками и массивной мебелью из красного дерева, подписанным чужой кровью. Отец медленно развернулся на пятках, плавно, почти грациозно, как хищник, который не торопится показывать свои намерения, потому что уверен в исходе. Его глаза были холодными, оценивающими, они пробежали по Джеймсу, сканируя, ища трещины в броне, и Джеймс чувствовал этот взгляд кожей.       — Заметил, что ты стал меньше появляться дома, — сказал отец, и это было не вопрос, а утверждение, он подошёл ближе, Джеймс почувствовал, как пространство между ними сжалось.       Отец был выше, всего на несколько сантиметров, но этого хватало, чтобы смотреть сверху вниз, чтобы заставить Джеймса чувствовать себя маленьким, ничтожным, провинившимся школьником, которого вызвали к директору за очередной проступок, за очередное доказательство того, что он недостаточно хорош.       — У тебя проблемы, Джеймс? — тон голоса стал жёстче, острее, как лезвие, которое только что наточили. — Смотри мне в глаза, когда я с тобой разговариваю.       Джеймс поднял голову, заставил себя встретить этот ледяной, пронзительный взгляд. Он не знал, что ответить: его проблема, это ебучий журналист, его проблема двухметровый парень с разбитым лицом и горячими руками, который заставляет его забывать о времени и правилах, о контроле, парень который меняет его привычную рутину. Что Джеймс не узнаёт себя в этом новом, сбитом с толку, почти счастливом отражении. Как сказать об этом отцу?       — Нет, никаких проблем, папа, — ответил он, и последнее слово вырвалось мягче, чем он хотел, и тут же осекся, понял ошибку, но слово уже повисло в воздух.       — Отец, а не папа, — исправил его мужчина, и голос его был ровным, но в этой ровности сквозило такое презрение к этой мягкости. Для него «папа» было для тех, кто позволяет себе чувствовать, кто не понимает, что чувства это слабость.        Джеймс всю жизнь мечтал о папе, но получил отца.       — Мне не нравится, что ты шляешься непонятно где, — продолжил отец, не отступая ни на шаг, претензия к тому, что что-то происходит вне его поля зрения и разрешения.       Он стоял так близко, что Джеймс чувствовал его дыхание, холодное, ровное, без единой эмоции.       — Я уже взрослый, — ответил Джеймс, и голос его звучал твёрже, чем он сам ожидал, — могу сам принимать решения и распределять своё время, не нуждаясь в отчёте перед каждым шагом, — он сам не узнавал себя в этих словах, видимо, общение с Мартином и правда дурно влияло на него, раз он набрался смелости ответить, его голос дрогнул в конце от удивления.       — Взрослым ты будешь тогда, когда поимеешь у себя что-то помимо моего, — отец не повышал голос, но каждое слово было липким тяжёлым.       В его семье ценность человека измерялась не тем, кто он есть, а тем, сколько власти он может удержать в руках. Отец не трогал его, ни разу в жизни он не поднял на него руку, и это было страшным, потому что физическая боль заканчивается, синяки заживают, кости срастаются, а этот взгляд, холодный, оценивающий, разочарованный, оставался навсегда.       — Не знаю, чем ты занимаешься, — отец развернулся обратно к окну, давая понять, что разговор окончен, что его решение не обсуждается, что дальнейшие слова Джеймса не имеют значения, — но теперь все твои выходы будут фиксироваться охраной. Для твоей же безопасности, — добавил он, и в этом было столько иронии, что Джеймс чуть не задохнулся, потому что они оба знали: это не безопасность, это клетка.        Отец стоял у окна, и тёмное стекло отражало его профиль, острый, хищный, безупречный, и за этой безупречностью не было ничего, только пустота и расчёт.       Джеймс был посреди кабинета, чувствуя, как стены сжимаются, как воздух становится всё плотнее, как комок под рёбрами разрастается, заполняет грудную клетку, мешает дышать, и он знал, что если сейчас не выйдет, то рухнет, развалится на части прямо здесь. Он хотел сказать что-то возразить, закричать, он он знал: любое возражение будет воспринято как бунт, любой бунт будет подавлен, а последует за этим только одно ещё более тесная клетка, ещё более короткая цепь.       Он уже не ребёнок, но здесь, в этом кабинете, он всегда был им, маленьким, испуганным, прячущим руки за спину, чтобы отец не заметил дрожь. Он развернулся и вышел, не прощаясь, не поднимая глаз. Коридор показался ему бесконечным, шаги эхом отдавались от стен, от пола, от потолка, и этот звук преследовал его, как напоминание о том, что он не убежал. Он добрался до своей спальни, закрыл дверь, прислонился к ней лбом и закрыл глаза, чувствуя, как дерево холодит кожу, как сердце постепенно успокаивается, как дрожь в руках сменяется тяжелой, свинцовой усталостью. Лежал на кровати, уставившись в потолок, где лунный свет переливался, пробиваясь сквозь неплотно задернутые шторы, и казалось, что тени от веток за окном складываются в решётку.       Телефон тяжело лежал в его руке, он крутил его, вертел, перекладывал из ладони в ладонь, и этот механический, бессмысленный жест помогал ему не думать. Он набрал знакомый номер не потому, что хотел поделиться, не потому, что искал утешения или совета, не потому, что надеялся, что Мартин сможет что-то изменить, просто пальцы сами нажали на кнопки, повинуясь какому-то желанию услышать этот хриплый, прокуренный голос, который не умел говорить красиво, но почему-то говорил именно то, что нужно. Именно так он объяснил себе этот звонок, когда гудки пошли, не потребность в поддержке, а просто констатация факта: их встречи теперь не будут такими частыми, скорее всего, заранее спланированными, короткими, краткими, не как те долгие, тягучие вечера.       — Мы… сможем видеться только в университете, — произнёс он в трубку, лёжа на кровати и испепеляя потолок взглядом, голос вышел более тихим, чем он планировал, почти шёпотом, интонация, которая выдавала его с головой, которая говорила Мартину то, что он не хотел говорить. — Ты сможешь вновь попасть туда, как тогда? — добавил он, понимая, что вопрос звучит глупо, это был единственный предлог, единственная нить, за которую он мог ухватиться, чтобы объяснить этот звонок, чтобы не признаться, что его, взрослого мужчину, наследника семьи Чжао, заперли в золотой клетке, как нашкодившего мальчишку, и он не знал, как вырваться.       Мартин на другом конце провода молчал несколько секунд, достаточно долго, чтобы Джеймс успел представить его лицо: нахмуренные брови, сведённые к переносице, прищуренные глаза, нервный тик, когда он чувствовал что-то неладное. — Че у тя? — спросил он, и в его голосе не было грубости, более тихое, почти нежное, если бы Мартин вообще умел быть нежным. Он не понял, что случилось, не знал про отца, интуиция, выработанная годами выживания в мире дала понять, более личное, то, о чём Джеймс не говорит.       — Тебя это не касается, — ответил Джеймс, и его голос стал жёстче.       Он не хотел признавать, что его, взрослого парня, может заставить сидеть дома отец, потому что он слишком много гулял без присмотра. Стыд поднимался откуда-то из живота, горячий и липкий, заливал щёки краской, которой, к счастью, Мартин не видел.       — Джеймс, мы вроде бы проходили уже это, — сказал Мартин, и в его голосе не было упрёка, было напоминание, когда то Джеймс сказал: «Твои проблемы — мои проблемы». И сейчас Мартин напоминал ему об этих словах. — Твои проблемы теперь и мои проблемы.       Джеймс закрыл глаза и представил его лицо, которое он видел в редкие, украденные моменты, когда маска сползала и показывалось что-то настоящее, хрупкое, почти испуганное.       — Я не хочу рассказывать, — сказал Джеймс, и это было честно, он не мог перебороть свою гордость, не мог признаться в слабости.       Мартин молчал снова, но это молчание, сосредоточенным, как будто он перебирал в голове варианты, нужно было обойти систему, которая была настроена против него с рождения.       — Ладно, давай тогда поменяю вопрос, — сказал он наконец, и его голос стал мягче, без хрипоты. — Че ты сейчас хочешь?       В этом вопросе было столько уважения, столько принятия, Мартин не требовал чтобы Джеймс раздевался догола и показывал все шрамы. И Джеймс почувствовал, как что-то внутри него расслабляется, страх всё ещё был там, он перестал душить, стал фоном.       — Я… хочу, — начал Джеймс и запнулся, он привык не хотеть, привык исполнять, привык, что его желания не имеют значения, что важно только то, что нужно семье. — Нет, не хочу быть дома этой ночью, — выдохнул он, это прозвучало так громко и отчаянно, что он сам испугался собственного голоса. Он знал, что это невозможно, что отец сдержит слово, что охрана будет следить а камеры не выключатся. Но поделиться такой ерундой, просто сказать вслух то, что он чувствует, было уже приятно.       — Лан, — сказал Мартин, и в этом коротком, было столько обещания, что Джеймс на секунду забыл, как дышать. — Я буду минут через тридцать, на связи.       Джеймс скомкал одеяло, пальцы вцепились в ткань, сжали её так, что побелели костяшки, и он смотрел на свои руки, не веря, не понимая, не осознавая, что только что произошло. Его лицо было недоуменным, брови сведены к переносице, губы приоткрыты, глаза расширены.        — Нет, Мартин, — зашипел он в трубку, понижая голос до шёпота, потому что стены в этом доме имели уши. — Меня не выпустят, дом под охраной, камеры по периметру, датчики движения, собаки, которые перегрызут горло любому, кто сунется.       — Разберемся, — перебил его Мартин, и в его голосе не было сомнений, привычной осторожности, которая заставляла его проверять каждый угол, прежде чем сделать шаг. Он бросил трубку, Джеймс услышал короткие гудки, и тишина в комнате стала оглушающей, как после взрыва, когда уши закладывает, а мир кажется нереальным. Он же остался лежать на кровати, сжимая телефон в руке, и смотрел на экран, который медленно темнел, засыпая.       Мартин полный и невозможный идиот, из тех, кто не слышит слова нет, кто лезет туда, куда нормальные люди не сунутся даже под дулом пистолета.       Ровно через тридцать минут, когда Джеймс уже начал убеждать себя, что Мартин пошутил, что он не настолько безумен, чтобы лезть в охраняемый особняк с собаками и камерами, телефон завибрировал. Он взял телефон в руки, пальцы дрожали, от предвкушения, страха, и он не знал, готов ли к этому, но знал, что остановить Мартина уже не сможет. Хотя он приготовился вновь отговаривать его, объяснять, что это безумие, что это опасно, что его отец, не тот человек, с которым можно шутить.       — Смотри кароче, — начал Мартин, не дав Джеймсу времени для раздумий, не позволил вставить ни слова сомнения, сразу перейдя к делу. — У вас на заднем дворе фонарь возле забора барахлит, слепое пятно для камеры как раз напротив. Там окошко на втором этаже с какой-то хуйнёй фарфоровой на подоконнике, цепь собак до него не дотягивается, бегают по периметру, но радиус у них метров семь, не больше. — Сможешь вылезти оттуда? Джеймс замер, переваривая информацию, Мартин считал все эти детали, которые он сам, живя здесь годами, никогда не замечал, потому что смирился с клеткой уже давно. Тихо, словно мышь, стараясь не скрипеть, прошёл по коридору, заходя в одну из гостевых комнат, которую никто не использовал, где пыль оседала на бархатных портьерах и фарфоровых статуэтках. Он посмотрел вниз, земля казалась далёкой.       — Там высоко, — ответил он в трубку, и голос его прозвучал жалко, он сам это слышал, корил себя за эту трусость, за то, что он боится спрыгнуть с высоты второго этажа, в то время как Мартин, у которого не было ничего, кроме смелости и отчаяния, стоял внизу и ждал.       — Нежные какие, — фыркнул Мартин, и в этом фырканье не было презрения, он заменял слова поддержки, потому что не умел иначе.       Мартин замолчал на пару минут, и в этой тишине Джеймс успел прокрутить в голове все возможные сценарии: они оба попадутся и отец убьёт Мартина, до того, что он просто не сможет, струсит, останется в этой комнате, прижавшись лбом к холодному стеклу, и будет смотреть, как Мартин уходит.       Из темноты, пришёл ответ — Короче, делаем всё быстро, — сказал Мартин, и в его голосе была такая уверенность, что у Джеймса не осталось сомнений. — Вылезай, я помогу.       Джеймс не успел ничего сказать, не успел спросить как, звук резкий, и звонкий, разорвал тишину ночи, заставив его вздрогнуть и вжаться в стену. Фонарь, который Мартин высмотрел, был разбит камнем, и осколки посыпались вниз, зазвенев. Обзор камеры был сменён, Мартин знал, что делал. Джеймс выглянул вниз и увидел его, тот стоял под окном, задрав голову, и в свете уцелевших фонарей показалось дерзкое лицо.       — Ну, быстрее, — заворчал он, и в этом ворчании было столько нетерпения.       Джеймс выругался матом, длинно и сочно. Сначала он опустил ноги, чувствуя, как холодный ветер обдувает щиколотки, как сердце колотится где-то в горле, как руки, скользкие от пота, с трудом удерживаются за подоконник, за который он вцепился мёртвой хваткой. Осторожно, миллиметр за миллиметром, он спускался, пока не повис на руках, и в этот момент, когда его ноги болтались в воздухе, не находя опоры, он понял, что назад дороги нет. Мартин подошёл ближе, и Джеймс почувствовал, как его ступни коснулись чего-то твёрдого, сначала не понял, это были плечи Мартина, на которые он сейчас давил всем весом своего тела. Как единственная точка опоры, которая была у Джеймса.       Мартин грубым жестом, не дожидаясь, пока Джеймс сам спрыгнет, буквально схватился за бёдра, и скинул его с себя, осторожно, но быстро. Джеймс приземлился на землю, ноги подкосились, колени коснулись мокрой травы.        — Идиот, — проворчал Джеймс, поднимаясь на ноги и отряхивая колени, но Мартин уже не слушал.       Он тянул его за руку, сжимая пальцы так же сильно, мир вокруг сужался до одной точки соприкосновения. Они бежали к той части двора, где забор был наименее высоким. Мартин соорудил из собственных рук ступеньку, переплёл пальцы, сделал замок, Джеймс без слов вступил на них, чувствуя, как чужие руки напрягаются, поднимая его вверх. Он перелез через забор, металл царапал ладони, но Джеймс не чувствовал боли, только адреналин. Через пару секунд Мартин тоже оказался по ту сторону забора, подтянулся на руках, перекинул тело, спрыгнул, приземлившись на корточки, как кошка       — Валим, — уже раздались голоса охраны, никто не ожидал, что кто-то посмеет сунуться в дом Чжао.       Мартин вновь схватил его за руку, они побежали, не оглядываясь, не замедляясь, просто вперёд. Два сердца, бьющиеся в унисон, и одна рука, сжимающая другую, ветер, который бил в лицо, и лёгкие, которые горели огнём.       Джеймс бежал так быстро, мышцы работали на пределе, сердце готово выпрыгнуть из груди, каждый вдох становится молитвой. Ветер бил в лицо, вышибая слёзы, или это были не слёзы. Он видел впереди себя Мартина, широкую спину, его развевающиеся на ветру волосы, руку, которая держала его руку, не отпуская, сжимая всё сильнее, как будто боялась, что он отстанет. Изредка Мартин оборачивался, проверял, не отстал ли он, и в эти секунды Джеймс видел его лицо, освещённое луной, его горящие глаза, прикушенную губу, на которой ещё не зажила та самая ссадина.       И сука, наверное, это было впервые, когда он громко смеялся, не сдерживаясь, не прикрывая рот рукой, не оглядываясь, кто услышит. Смех вырывался из груди, хриплый, надорванный, смешивался с ветром, с топотом ног.       Они остановились, когда особняк скрылся за поворотом.       Джеймс нагнулся, уперев руки в колени, лёгкие горели, сердце колотилось где-то в горле, он никогда не крал свободу, которая всегда принадлежала ему по праву. Ночь была тихой, луна, безликой и равнодушной, в этой тишине осознание пришло резко: отец узнает.       — Он ведь узнает, — выдохнул Джеймс.       — И что? — Мартин усмехнулся, хлопнул его по спине, выпрямляясь рядом, плечом к плечу. И что? — повторил он, привычная способность не бояться завтра, жить сегодня, сейчас, пока ещё дышишь.       — Это не смешно, — сказал Джеймс, выпрямляясь, чувствуя, как страх возвращается и сворачивается под рёбрами.       — Но ты смеялся.       Джеймс замолчал, он смеялся, громко, по-детски, когда ветер бил в лицо, когда лёгкие горели, когда он впервые в жизни делал то, что хотел, а не то, что должен. Причина была глупой, он сам был глупым, но Мартин с его вопросом оказался умнее всех его логических цепочек, которые всегда заканчивались одним стоп-сигналом. Он привык думать: мысль, поступок, результат. Но оказывается, иногда сделать приятнее, чем подумать.

      Бывает результат не имеет значения, потому что сам момент, уже есть результат.

      Мартин достал сигарету, щёлкнул зажигалкой, и огонёк на секунду осветил его лицо.       — Сильно влетит? — спросил он, выпуская дым в чистое небо.       — Наверное, — Джеймс честно не знал, что сделает с ним отец, он сорвался с отцовского поводка дерзко и громко.       Сигаретный дым ударил в лицо, Мартин наклонился и выдохнул прямо в него, нагло, стирая последние границы между ними.       — Позаботишься об этом позже. Целая ночь в твоём распоряжении, она твоя.       Джеймс сморщился, оттолкнул его. Но мысль была правильной: он уже сделал то, чего боялся. Думать о наказании сейчас расточительно, впервые он просто хотел жить, не заглядывая вперёд.       — Есть идеи, чем займёмся? — спросил Мартин, отшвырнув бычок в сторону, даже не думая отходить.       Джеймс замер. Чем заняться? У него не было не только идей, у него даже мысли не возникло о том, что он вообще окажется за пределами этой клетки, за стенами, которые держали его всю жизнь. Он молчал, а потом поднял взгляд, прямо в глаза Мартину.       Мартин понял всё без слов.       — Денег у меня особо нет, — признал он, и в этом признании не было стыда, он привык считать копейки, но не привык оправдываться. Вариантов было немного, и единственный, который всё же оставался, был для него каким-то неловким, личным, не потому, что он стеснялся, а потому что слишком много значил.       — У меня только карта, — ответил Джеймс, и в его голосе впервые прозвучало то, чего Мартин никогда от него не слышал, растерянность. — Отец отследит любую транзакцию. — Он чувствовал себя безоружным, как никогда раньше, оказалось, что деньги, которые он всегда презирал за грязь, были его одной из защит в мире, где прав тот, у кого толще кошелёк.       Мартин почесал затылок, перебирая варианты. Звать Джеймса к себе было как-то неловко, этот стерильный, пахнущий дорогим мылом мальчик мог просто не выдержать той грязи, в которой он сам утонул давно и перестал замечать. Холодный ветер пробирал до костей, заставлял ёжиться, Мартин, взвесив все «за» и «против», понял, что выбора нет.       — Есть один вариант, — сказал он, подходя ближе и отводя взгляд куда-то в сторону, в асфальт, в свои поношенные кроссовки, которым уже давно требовалась замена. — Можем завалиться ко мне. Но если я услышу хоть одно слово «фу» или «какая мерзость», то…       — То что? — Джеймс улыбнулся — не своей привычной холодной улыбкой, а другой, почти хищной, с высунувшимися на губу клыками, с вызовом в глазах, он играет с огнём, зная, что может обжечься, но не боится. Он специально испытывал терпение Мартина, проверял границы, которые между ними становились всё тоньше и прозрачнее.       — Узнаешь, — ответил Мартин.       Он уже не смущался касаться, обхватил голову Джеймса своим локтём, провёл кулаком по его волосам, взлохматил их так, что они встали дыбом, сделав наследника семьи Чжао похожим на уличного мальчишку, на такого же, как он сам.

***

      Джеймс никогда не бывал в этой части города, для него она просто не существовала. Фонари здесь были редкими гостями, они светили каким-то больным, желтушным светом, который не разгонял тьму, а только подчёркивал её. Часть зданий была предназначена для сноса, об этом кричали красные кресты на стенах, заколоченные двери и окна, но в них всё ещё теплилась жизнь: горел свет в некоторых комнатах, доносились голоса, детский плач, звон посуды.       Нет, у него не было розовых очков, он не считал, что все люди живут счастливо и в достатке, он был слишком умён для такой наивности и слишком циничен для жалости. Просто это всё было где-то далеко, в новостях, которые он переключал, не досматривая до конца, или в фильмах, которые казались ему преувеличенными, теперь же он стоял посреди этой реальности, и она давила на него всей своей тяжестью.       Мартин шёл уверенно, где знал каждую трещину в асфальте, каждую щель между ними. С некоторыми встречными переглядывался: кому-то коротко кивнул, кому-то помахал рукой, а кто-то, увидев его, предпочёл скрыться в темноте, раствориться между домами, исчезнуть, как будто его присутствие здесь было ошибкой.       В этом мире своя иерархия, и Мартин занимает в ней место, которого Джеймс не мог оценить, потому что не знал правил этой игры.       Он не упускал из вида Джеймса ни на секунду, ни когда здоровался со знакомыми, ни когда огибал очередную лужу, ни когда ускорял шаг, проходя мимо подозрительной компании. Джеймс здесь был пятном, красивым, дорогим, но слишком привлекающим внимание, пах деньгами, запахом который не имеет ничего общего с этим местом, и каждый, кто его видел, задавался вопросом: сколько стоит и как использовать.       Они дошли до трёхэтажного здания, которое издалека казалось заброшенным, стены в трещинах, штукатурка осыпалась, обнажая красный, больной кирпич, парадная дверь держалась на одной петле и была подпёрта кирпичом, чтобы не захлопывалась сама по себе. Но в окнах горел свет, тусклый, жёлтый, такой же больной, как фонари на улице, а на втором этаже окна были плотно завешены шторами какого-то ублюдского, красного оттенка, который в этом свете казался цветом запёкшейся крови, и от этого у Джеймса пробежал холодок.       — Иди за мной, — сказал Мартин, и голос его стал ниже, напряжённее, в нём исчезла лёгкая насмешка, которая была в их разговоре минуту назад, сменившись чем-то более жёстким. — И лучше не смотри по сторонам, тебе не понравится.       Он не уточнил, что именно ему не понравится, потому что перечислять можно было бесконечно: запахи, звуки, лица, взгляды, ощущение, что он здесь мясо, которое бросили в клетку с голодными зверями, и только присутствие Мартина удерживает их на расстоянии.       Джеймс зашёл внутрь, и интерес оказался сильнее здравого смысла, любопытство вело его вперёд, пересиливая страх, отключая голос разума. Он поднял глаза, вначале уткнувшись в широкую спину Мартина, которая была единственным знакомым предметом в этом хаосе, а потом оглянулся вокруг. И мурашки прокатились по всему его телу, от головы до пят, от кончиков пальцев до позвоночника, как прикосновение чего-то склизкого, от чего хочется отряхнуться, но не получается.       Потолок был грязным, с плесенью, чёрные, бархатистые разводы расползались по углам, он уже давно не был белым. Полы пропитались пятнами крови, алкоголя, чьей-то блевотины, пятна въелись в доски так глубоко, что никакая уборка не могла их вывести, они стали частью этого места. На матрасах и старых табуретках обитых дешевой тканью, сидели мужчины и женщины, давно уже не похожие на людей у них были пустые глаза, трясущиеся руки, лица, изрезанные морщинами и шрамами, и они что-то кричали, какие-то гортанные, бессмысленные звуки, курили прямо там, не вставая, не обращая внимания на дым, который слоями висел под потолком, делая воздух плотным и почти жидким. Но когда они заметили новое лицо, затихли, в тишине чувствовалось любопытство, смешанное с голодом.       — Мартин, не часто ты гостей водишь, — сказал один из мужчин, не поднимаясь с места, только повернув голову, его голос скрипел, он поставил стакан на стол грязный, с мутными разводами на стекле, и уставился на Джеймса немигающим, колючим взглядом, от которого хотелось спрятаться.       — Привет, Марти, — раздался голос сбоку, и из полумрака вынырнула Суа, она подошла ближе, и Джеймс увидел её, неприглядную, с засосами на шее, которые уже начали желтеть по краям, со спущенной майкой, открывающей плечо в синяках, с приторным запахом духов, который перебивал даже амбре этого места, делая его только хуже, но её глаза были живыми.       Джеймс поморщился, еле заметно, только уголками губ, не от её вида, а от того, как она назвала Мартина.       — Привет, — бросил Мартин коротко, не глядя на Суа, и толкнул Джеймса вперёд, к лестнице, не терпя.       За его спиной, когда он начал подниматься по скрипучим ступеням, раздался голос, более молодой и наглый:       — Принцессу привёл.       Джеймс почувствовал, как его спина выпрямляется сама собой, как подбородок поднимается, как он превращается в того самого Чжао, но он не успел обернуться.       Мартин, поднимаясь следом, развернулся на пятках, резко, его рука вцепилась в перила, побелевшие костяшки выдавали напряжение, которое он сдерживал, но не мог скрыть, а голос, когда он заговорил, стал грязным, таким его Джеймс не слышал даже ссоре.       — Завали ебало, — бросил он вниз.       Тишина внизу стала плотной, как стена, и Джеймс, не оборачиваясь, продолжил подъём, чувствуя за спиной тяжесть взгляда и жар его тела, когда тот нагнал его и пошёл рядом, плечом к плечу.       Они поднялись на второй этаж, и звуки первого остались где-то внизу, приглушённые, но не исчезнувшие, они просто сменились другими. Уши Джеймса разрезал женский стон, протяжный и почти нечеловеческий, смешанный с чужими хриплыми криками, доносившимися из-за тонкой стены.        Мартин не обратил на это внимания, или сделал вид, что не слышит, он сделал шаг вперёд, открыл одну из дверей, заходя внутрь и жестом приглашая Джеймса следовать за ним.       — Даже не спрашивай, — сказал он, и этого было достаточно, чтобы Джеймс понял: объяснять мерзость происходящего за пределами этой комнаты у Мартина не было ни желания, ни слов, которые могли бы сделать эту мерзость хоть немного чище.       Он просто переступил порог, и Джеймс переступил следом, дверь закрылась за ними, отрезая коридор, где воздух пах иначе, табаком, старым потом, странной, почти домашней грязью.       Джеймс огляделся, стены здесь были такими же, как внизу, грязными, с облупившейся краской, с трещинами.Потолок украшала паутина, не одна, а целая. Мебель была жалким подобием того, что принято называть этим словом: стул, на котором висела старая джинсовая куртка, стол, заваленный пустыми пачками из-под сигарет, кружкой с разводами.       Но в глаза Джеймсу впились не они, а плакаты на стенах. Старые, пожелтевшие, вырезанные из журналов или, может быть, купленные когда-то на рынке, они смотрелись во всём этом хаосе как нечто чужеродное, почти неправильно, единственное нормальное в этом ненормальном месте, что не вписывалось в картину.       Джеймс смотрел на них и вдруг представил: маленький Мартин, тощий, с острыми коленками, стоит на шатком стуле и старательно разглаживает картинку ладошкой. Верит, что эти кусочки бумаги могут унести его туда, где нет ни голода, ни криков за стеной, ни взрослых, которых он боится. Ложится на продавленный диван, смотрит в потолок и закрывает глаза, представляет, как шумят моторы, как земля уходит из-под ног.       Мартин следил за его взглядом, как нижняя губа Джеймса собирается под зубом, как его глаза бегают от одного плаката к другому, как он пытается собрать воедино эту мозаику, сложить из осколков целого человека, которого он, кажется, начинал понимать.       Ему не было стыдно и страшно. Джеймс становился ближе, слишком откровенно, беззащитно.       Признаться в своей лжи, в том, что он использует его, теперь уже было невозможно. План был запущен в действие, и остановить его значило признать, что этот план стал, не просто способом выжить, а нечто большее, то, чего Мартин боялся больше, чем Хён У.       Он использовал его сегодня, как только услышал ту дрожь в голосе, слабость, которую Джеймс никогда не показывал.       Мартин знал: Джеймс нуждался в тот момент в нём больше, чем в ком бы то ни было.       Он вытащил его из дома, привёл в эту дыру, не потому, что правда было некуда идти. А потому, что здесь были глаза.       Завтра вечером он встретится с Хён У, обсудит их связь, и Мартин уже знал, как использовать это, как страховку, единственный шанс сохранить голову на плечах, когда игра пойдёт ва-банк.       А ещё признаться было невозможно, не потому, что он боялся гнева Джеймса, он боялся, что последняя нить, связывающая их, оборвётся. А с этим он смириться пока не мог.       — Мерзость, — голос Джеймса вырвал его из мыслей, медленный, протяжный, с той интонацией, которую Мартин уже научился распознавать. И он, блять, делал это специально.       Мартин не думал, рывком сократил расстояние, сминая шиворот рубашки Джеймса в кулаке, чувствуя, как ткань мнётсяя, толкнул сильно, зло, почти жестоко, и Джеймс, не успев опомниться, прижался спиной к холодной стене с выцветшими обоями, ударившись затылком о твёрдую поверхность. От удара в глазах потемнело, но он не закрыл их, открыл шире, встретив взгляд Мартина, в котором не было ничего, кроме голодной, почти безумной ярости.       Их лбы встретились, бычкой, агрессивно, без той странной близости, которая была в закусочной, когда Мартин прижимался к нему не для того, чтобы сделать больно, а чтобы удержать. Сейчас он хотел ударить. Или, может быть, хотел, чтобы ударили его.       — Сука, я тебя предупреждал, — рыкнул Мартин, и его голос был низким, срывающимся на шипение.       — И что? — Джеймс боднул его в ответ, неожиданно, сильно, так, что Мартин на секунду потерял равновесие. Их лица соприкоснулись ещё плотнее, в этом «и что» было всё то же, что и на улице, когда он смеялся, убегая от охраны, вызов, дерзость, полное пренебрежение последствиями, которое он впитал от Мартина.

Бывает, результат не имеет значения, потому что сам момент уже есть результат.

      Мартин схватил его за затылок, другой рукой вцепившись в волосы так, что кожа натянулась, а Джеймс почувствовал, как корни волос горят огнём. Рука Джеймса легла на чужую скулу, не мягко, властно, требовательно, как будто он не просил, а брал.       Этот жест стал красной тряпкой для быка, последней каплей, после которой не осталось ни мыслей, ни сомнений, ни страха.       Мартин жадно вцепился губами в чужие, яростный, дикий хват, не было ни нежности, ни осторожности. Он кусал, требовал, брал, и Джеймс отвечал тем же, прижимаясь плотнее, заводя руку за шею Мартина, втягивая его в этот поцелуй ещё глубже, ещё отчаяннее, как будто от этого зависело, смогут ли они дышать дальше.        Их губы сталкивались, расходились, снова искали друг друга, и в этом хаосе не было ничего, кроме них двоих.       Джеймс чувствовал, как его волосы натягиваются всё сильнее под чужой рукой, до жжения, до слёз, он не отставал: его ногти впивались в шею Мартина, оставляя красные, влажные следы, царапины, которые будут саднить ещё несколько дней, напоминая ему о нём. Они целовались грязно, кусая, задыхаясь, теряясь друг в друге, и стены этой убогой комнаты, казалось, содрогались вместе с ними.

      Оба сгорели до тла от ярости и огня, но тушить этот пожар, не собирался ни один из них.