Глава 20. Маран Кетсирин
26 мая 2026 г., 18:00
То, что люди называли «развитием», не имело никакого отношения к местам в радиусе двадцати километров оттуда, где она выросла. В детстве Маран проводила большую часть дней, помогая родителям на чайных плантациях. Она была единственной дочерью Гама и Яем — наёмных работников, занимавшихся посадкой саженцев, поливом, опрыскиванием и сбором урожая. Едва ей исполнилось семь лет, родители начали брать её с собой в поле, заставляя помогать. Возможно, ей просто повезло родиться с милым, располагающим лицом. Благодаря этому Пхупха, владелец плантации, проявлял к ней особую доброту.
— Этот ребёнок трудолюбив, всегда помогает своим родителям, — говорил он.
Но на самом деле маленькая Маран не понимала, что значит «помогать родителям». Она знала только, что, проснувшись в тусклом свете рассвета, должна быстро умыться холодной водой и идти с ними ухаживать за чайными кустами. В семь лет она поднималась и спускалась по крутым склонам, пока не начинали болеть ноги, не понимая, зачем это нужно, только зная, что если не сделает этого, родители её побьют.
На плантации было десятки детей рабочих, но только Маран Пхупха отправил учиться в школу у подножия горы. Он утверждал, что любит её как родную дочь и хочет дать ей образование. В школе у подножия было всего пятнадцать учеников разного возраста, и всех учили в одном классе. В тринадцать лет Маран познакомилась с Четасик — девочкой всего семи лет, которая только начала учиться.
Кто бы мог подумать, что эта девочка с только что выпавшим молочным зубом однажды станет семейным врачом? Семья Четасик жила лучше большинства — оба её родителя были учителями в школе. Отец преподавал обществознание, мать — математику. Уже тогда Четасик подавала большие надежды: у неё была отличная память, и она схватывала всё с первого объяснения. Поскольку школа была маленькой, все относились друг к другу как к братьям и сёстрам. Маран тоже всегда воспринимала Четасик как младшую сестру.
До подросткового возраста Маран ни разу не видела цветного телевизора. Чёрно-белый — да, однажды, когда мать Четасик принесла телевизор из дома, чтобы ученики могли посмотреть вместе. Но когда Маран исполнилось тринадцать, доброта Пхупхи начала меняться. Её тело стало приобретать естественные формы подросткового возраста, и та отцовская забота будто исказилась во что-то иное... или, возможно, такой она была с самого начала.
— Маран, ты вылитая твоя прекрасная мать. Теперь, когда ты стала молодой девушкой, это ещё заметнее.
Молодой девушкой?
Оглядываясь назад, Маран часто задавалась вопросом, как он мог говорить такие слова с тем похотливым взглядом, когда ей было всего тринадцать. Она терпела его тревожащие взгляды и грубые прикосновения, всегда находя способ вырваться. До тех пор, пока ей не исполнилось шестнадцать.
Тогда она поняла, почему он никогда не заходил дальше определённой границы. Он сохранял «качество товара», который выращивал. Это называли «зелёным сбором». Так называли практику покупки совсем юных девушек, едва созревших, чтобы продать их в проституцию — утолить извращённый и мерзкий спрос. Маран и представить не могла, что Пхупха, добрый человек, который так заботливо отправил её учиться, имел ещё один бизнес помимо чайной плантации: торговлю людьми. Похоже, её родители, Гам и Яем, тоже ничего об этом не знали.
— Это ведь не плохо, правда, господин? — однажды Маран услышала, как её отец спросил Пхупху. В его голосе звучала тревога, слабый отголосок отцовской заботы. Но, увы, он не смог устоять перед сладкими словами.
— Ты сам видишь, Гам, я люблю Маран как свою кровь. Я отправил её учиться в школу у подножия. С такой любовью, ты правда думаешь, что я сделаю ей что-то дурное?
— Если вы так говорите, господин, я вам верю. Пожалуйста, позаботьтесь о ней.
Пхупха сказал её родителям, что отвезёт их расцветающую дочь в город работать официанткой. С её красивым лицом, говорил он, она будет получать хорошие чаевые. Сначала родители колебались, беспокоились. Но когда он выложил несколько тысяч бат наличными, они начали сомневаться.
— Пройдёт время, прежде чем она начнёт зарабатывать по-настоящему. Вот пять тысяч бат авансом. Согласны?
В те времена пяти тысяч бат было почти достаточно, чтобы купить золотой слиток. Для бедных горцев, которые никогда и мечтать не могли о таких деньгах, это было непреодолимым соблазном. Маран пыталась убедить себя, что понимает, почему её родители поддались, почему поверили его лжи и, сами того не желая, продали её. Но, слушая это из тени, она ощутила ужас, какого никогда прежде не испытывала. В ту ночь она плакала под одеялом, затем собрала свои небольшие сбережения, спрятанные под матрасом, и сбежала с чайной плантации, ставшей для неё адом. Она ни разу не оглянулась.
Обычно Пхупха возил её в школу на грузовике. Но в ту ночь, около двух часов, Маран спускалась с горы пешком. Это заняло часы в ледяной темноте, её руки и ноги онемели, глаза опухли от слёз. Когда она добралась до школы, на её босых ногах уже лопнули волдыри. Она свернулась у стены здания, молясь, чтобы на плантации ещё не обнаружили её побег.
Когда родители Четасик, оба учителя, пришли в 6:30, они нашли её там с окровавленными ногами и воспалёнными, красными глазами. Они были её последней надеждой. Она рассказала им всё. С тяжёлым сердцем они сразу поняли: если не помогут ей уйти, жизнь этого ребёнка будет разрушена. Возможно, это была удача, что у матери Четасик была подруга, работавшая радиоведущей в Чиангмае. Она позвонила и умоляла приютить Маран, дать ей работу.
— Маран... — одиннадцатилетняя Четасик крепко вцепилась в её ногу. — Куда ты пойдёшь?
Маран заставила себя улыбнуться, хотя глаза всё ещё были опухшими от боли.
— У меня проблемы, малышка. Я больше не могу здесь оставаться.
— Это из-за денег? — Четасик, умная не по годам, понимала гораздо больше других детей.
— Да. И из-за денег тоже.
— Тогда я найду самую высокооплачиваемую работу, какую только смогу, чтобы у тебя больше никогда не было проблем.
В то время для таких обездоленных людей, как они, не было более многообещающей профессии, чем врач. Маран глубоко восхищалась Четасик — девочка действительно сдержала своё слово, данное в тот день. Она была цветком, расцветшим в бесплодной почве ледяной горы, где почти ничто не могло расти.
— Береги себя и всегда будь хорошей девочкой, Четасик, — сказала Маран перед уходом. — Мы ещё встретимся.
Маран бежала из своей горной жизни, ехала часами, пока наконец не добралась до города Чиангмай. Впервые перед её глазами раскрылась цивилизация. В шестнадцать лет она поселилась у Эрин, радиоведущей и подруги матери Четасик. Целый год Маран работала уборщицей на радиостанции. К семнадцати она сама стала диджеем — Эрин дала ей шанс, услышав её тёплый, успокаивающий голос.
— Слова поддержки для всех, кто сегодня переживает разочарование. А теперь — новый сингл одного из наших лучших исполнителей... Не забывайте — вы можете позвонить и заказать свои любимые песни. Мы скоро вернёмся.
И всё же Маран часто думала о своих родителях. Насколько сильно разгневался Пхупха, когда понял, что она сбежала? Товар, который он выращивал для продажи, больше не мог приносить прибыль. Она никогда не пыталась связаться с родителями — разговор отца с этим человеком всё ещё звучал у неё в ушах.
В тот же год, в семнадцать лет, Маран приняла участие в конкурсе красоты. Именно тогда она встретила Пхота, молодого предпринимателя, находившегося среди зрителей. Она не победила на конкурсе. Но вместо того чтобы подойти к победительнице, Пхот направился прямо к Маран, чтобы поприветствовать её.
— Я думаю, ты была самой красивой из всех. Самой красивой женщиной, которую я когда-либо видел.
В тот момент Маран почувствовала себя принцессой, наконец встретившей своего принца. Она цеплялась за отчаянную надежду, что её жизнь, полная ада, закончится, что она наконец обретёт «долго и счастливо» с этим мужчиной.
Пхот был богатым, успешным и влиятельным бизнесменом в строительной сфере. Он мог устроить ей роскошную свадьбу, дать положение, о котором она никогда не смела мечтать. В семнадцать лет она вышла за него замуж. Её украденное детство сменилось свадебным букетом.
— Ты самая красивая женщина сегодня, моя невеста.
Держа букет, Маран не переставала задаваться вопросом — любит ли она его на самом деле? Этот вопрос возвращался снова и снова. Она не отстранялась от его прикосновений, не ненавидела его ласку. Но и радости не испытывала. Только безразличие.
Любила ли она его?
Вышла ли она за него по любви или потому, что жизнь не предложила ей лучшего выбора?
Она переехала в его особняк как законная жена. Принцесса наконец выбралась из нищеты. Но кто бы мог подумать? Семейная жизнь стала новой тюрьмой, новым источником страдания, почти не отличаясь от того, что было до встречи с её «принцем».
— Зачем тебе работать, Маран? Я же говорил — моя жена должна жить в комфорте. Тебе не нужно выходить наружу и изнурять себя. Просто оставайся дома. С такой безупречной кожей солнце только испортит тебя.
Кухня стала её новым местом работы без оплаты, без отдыха. Как и спальня. Пхот подарил ей дом в качестве свадебного подарка, покупал золотые украшения в первые два-три года сладкого медового периода. Сначала всё казалось идеальным.
Шли годы. Маран иногда думала связаться с родителями, но так и не находила в себе смелости. К двадцати пяти, после бесчисленных безуспешных попыток, Пхот наконец согласился обратиться к врачу, чтобы выяснить, почему Маран не может забеременеть. В тот день она узнала правду: из-за патологии матки она не могла иметь детей. Пхот был потрясён. Она тоже. Почти три месяца они почти не разговаривали. Они ели вместе, спали в одной постели, но не обменивались ни словом. Он не мог принять, что его жена никогда не сможет дать ему наследника.
Маран часто задавалась вопросом, не поэтому ли он начал так открыто держать любовниц, больше не заботясь о том, насколько это ранит его «принцессу». Была ли это её вина? Её неспособность родить, давшая ему повод изменять? Запертая в особняке, прикованная к кухне, лишённая друзей, Маран не была глупой. Она всегда знала, когда он был с другой женщиной по запаху духов на его рубашке, по следам помады на рукавах. Она видела всё и молчала. Она играла роль достойной жены, которую он от неё ожидал, стоя рядом с ним на светских мероприятиях, улыбаясь для публики.
— Здравствуйте, леди Маран.
Поскольку Пхота называли магнатом Пхотом, жители естественно обращались к ней как к леди Маран. Она стала уважаемой фигурой в обществе, будучи законной женой человека с огромным состоянием.
Действительно ли строительный бизнес Пхота был настолько успешен? Маран никогда не задавалась этим вопросом — ей не позволяли знать ничего о делах мужа, кроме его повседневных желаний: что он хочет на ужин, какое вино собирается пить сегодня вечером.
Её жизнь начала рушиться, когда ей исполнилось тридцать четыре. У Пхота было много любовниц, но одна из них выделялась особенно. Лин — двадцатипятилетняя женщина с узкими глазами и фарфоровой кожей, из-за которой она выглядела скорее китаянкой, чем тайкой, часто сопровождала Пхота в дом. Маран и Лин никогда не ссорились; Лин была здесь ради денег, а Маран оставалась, потому что ей было некуда идти.
Настоящая катастрофа произошла в тот день, когда Лин появилась у ворот дома, неудержимо рыдая. Дверь ей открыла сама Маран.
— Пхота нет дома.
Но Лин не переставала плакать. Её глаза были опухшими, слёзы текли без остановки. Маран снова и снова повторяла, что Пхота нет, но молодая женщина словно не слышала. Из жалости Маран в конце концов впустила её внутрь. Когда рыдания Лин наконец утихли, правда вырвалась наружу.
— Я беременна, леди Маран, — прошептала она сквозь слёзы. — Пхот не верит, что это его ребёнок. Он даже не верит, что я была только с ним. И ещё... я не могу быть матерью. Я не готова воспитывать ребёнка всю жизнь. Я не могу!
В тот момент Маран по-настоящему поняла — не каждая женщина мечтает стать матерью. И это совершенно нормально. Материнство или его отсутствие — ничуть не умаляет ценности женщины.
— Ты хочешь прервать беременность? — прямо спросила Маран. Этот вопрос заставил Лин снова расплакаться. Она резко покачала головой.
— Я слишком боюсь кармы. Но всё равно я не хочу брать на себя ответственность за ребёнка.
— Тогда роди, — сказала Маран, опуская взгляд на плоский живот молодой женщины. — Я стану матерью этого ребёнка.
После того дня Лин исчезла. Пхот вышел из себя. Его любимая любовница пропала — её дом был пуст, номер отключён. Примерно в это же время он стал жестоким. Шрам на правой руке Маран появился тогда: она готовила, когда Пхот стал допрашивать её о Лин. В редком всплеске неповиновения она призналась, что Лин носила его ребёнка. Он вышел из себя и прижал её руку к раскалённой сковороде. Маран не обратилась в больницу. Вместо этого Четасик, теперь работавшая врачом по распределению в сельской местности, пришла к ней домой и обработала рану. Они просидели вместе несколько часов, и за это время Четасик рассказала, что стало с её родителями.
Её отец и мать были убиты несколько лет назад пулями прямо в сердце. Убийца исчез, его не искали и не нашли. Маран сразу поняла, что это дело рук Пхупхи, устранившего тех, кто знал слишком много о его торговле людьми через границу.
В тот день её мир рухнул. Родители мертвы. Собственная утроба бесплодна. Она осталась совершенно одна.
В тридцать пять лет Маран получила звонок от властей: Лин умерла от кровотечения во время родов. Но перед смертью она написала письмо, в котором выразила желание передать своего ребёнка Маран. Письмо было датировано и подписано. Если Маран хотела усыновить ребёнка в соответствии с последней волей Лин, ей следовало немедленно связаться с агентством и оформить документы.
В то же время разразился скандал с наркоторговлей Пхота. Маран воспользовалась шансом. Используя доказательства насилия, которые помогла сохранить доктор Четасик, она подала на развод. Ей едва удалось избежать тюрьмы — её адвокат убедительно доказал, что она жила в изоляции, лишённая друзей и общения, и не знала о делах мужа. Почти всё его имущество и активы были конфискованы, кроме особняка, когда-то её позолоченной клетки, единственного оставшегося имущества. Маран продала его, использовав деньги, чтобы ускорить процесс усыновления ребёнка Лин и начать новую жизнь в столице.
Она назвала ребёнка Доккэу — цветком нежной красоты, ароматным и чистым, символом невинной любви. Маран обрезала свои длинные до пояса волосы до уровня плеч, избавившись от тяжести и заботы ухода за ними. Теперь каждая минута её жизни принадлежала дочери.
— Мы начнём всё заново вместе, Доккэу.
Тридцать шесть лет.
Её дочери почти год.
Неужели уже слишком поздно начать жить заново?
И всё же одиночество было жестоким бременем. Без семьи её сердце постоянно болело. Не проходило ни дня, чтобы она не чувствовала себя совершенно одинокой. Она поклялась, что Доккэу никогда не испытает той же пустоты. Даже если ребёнок не знал Пхота, когда она вырастет и узнает, что Маран не её биологическая мать, она заслуживает знать, что её биологический отец всё ещё существует. Искажённое убеждение Маран заключалось в том, что каким бы чудовищем ни был Пхот, он всё равно остаётся отцом её дочери. Правда крови, которую она никогда не сможет заменить, как бы сильно ни хотела.
«Ради моей дочери» — это была единственная причина, по которой она продолжала поддерживать связь с Пхотом, даже когда он гнил в тюрьме.
До вчерашнего дня.
Из центральной тюрьмы Чиангмая позвонили с новостью, от которой у неё едва не остановилось сердце.
Пхот сбежал.
***
— Куда ты идёшь, леди Маран? Стакан воды в руках Гейлин задрожал, едва не пролившись, когда она поспешила к кровати. Она быстро поставила его на низкий столик, затем обеими руками поддержала хрупкое тело женщины, пытавшейся подняться. — Я иду к своей дочери, — сказала Маран, её прекрасное лицо покраснело, тёмные глаза наполнились слезами. — Доккэу вернулась, да? Она в безопасности, правда? — Она дома, цела и невредима. Я сама поехала за ней. Сейчас она в саду, качается на качелях с Кави. — Рука Гейлин мягко легла на плечо Маран, затем её взгляд опустился к распухшей лодыжке. — Тебе уже лучше? Боль уменьшилась? В спальне Маран было жарко и душно, хотя под одеялом она всё равно дрожала, жалуясь на озноб. Её температура поднялась, а левая лодыжка сильно распухла после вчерашнего происшествия — она весь день была в шоке, настолько, что оступилась и подвернула ногу. Ослабленный иммунитет не выдержал, и ночью поднялась высокая температура. Гейлин умоляла её остаться дома и отдохнуть, а не заставлять себя работать. Даже больная и прикованная к постели, Маран не утратила материнских инстинктов. Она всё равно настаивала на том, чтобы кормить Доккэу, носить её на руках, провожать и встречать из школы. Сама Доккэу уговаривала её отдохнуть, и только тогда Маран легла. — Я всё ещё не могу наступать на ногу. — Когда я впервые сломала ногу, было так же. Пройдёт. — Гейлин осторожно, стоя на коленях у кровати, подняла в руки её травмированную стопу. Её губы тепло и мягко коснулись внутренней стороны лодыжки, прежде чем янтарно-зелёный взгляд поднялся к глазам Маран. Это было странно, подумала Маран, чувствовать, как боль утихает от прикосновений девушки, которая всегда была такой избалованной и своенравной, той, что никогда ни перед кем не склоняла головы, и всё же каждую ночь без колебаний называла Маран Госпожой. В медово-зелёных глазах Гейлин была твёрдость. Раньше Маран думала, что она рождается из гордости, которая не позволяет склониться ни перед кем. Но теперь она поняла, что на самом деле скрывается за этим... Преданность. — Спасибо, Гейлин, — прошептала Маран, и на её лице впервые за день появилась слабая улыбка, когда Гейлин забралась на кровать. Она бережно притянула Маран в свои объятия, уткнувшись носом в её тёмные волосы. Поцеловала её влажный лоб, затем разгорячённую щёку. — Сегодня от властей ничего нового не слышно? — Ничего. Но полиция приходила с ордером на обыск. Они предупредили меня, что помощь или укрытие сбежавшего заключённого — это преступление. Думаю, они боятся, что Пхот может прийти сюда прятаться. — У тебя есть предположение, куда он мог направиться? — спросила Гейлин, осторожно укладывая ногу Маран себе на колени и мягко массируя, избегая распухшей лодыжки. — Думаю, у него есть связи в соседней стране, — тихо сказала Маран. — В последний раз, когда я навещала его в тюрьме, он упоминал дом, который купил у границы. До ареста он, похоже, собирался туда сбежать. Но полиция его опередила. — Значит, он, скорее всего, направился туда. Не переживай, леди Маран. — Но в нашу последнюю встречу он сказал, что хочет, чтобы мы были вместе — мать, отец и ребёнок, — глаза Маран дрогнули, когда она с трудом сглотнула. — Сначала я думала, это просто тюремное одиночество говорит. Но что если... что если теперь он пытается это осуществить? Страх был написан на её лице. Маран чувствовала, будто тяжёлый груз лёг ей на грудь, настолько тяжёлый, что она едва могла сделать полный вдох. Она ясно помнила его слова в тот день, когда пришла к нему. «Ты — всё, что у меня осталось, Маран. Когда у тебя никого не было, я был рядом. Я поднял тебя. И теперь, когда мне нужен кто-то, ты собираешься меня бросить? Ты уже не молода. Кто ещё тебя полюбит, кроме меня? Мы прошли через всё вместе больше двадцати лет, — так сказал Пхот перед тем, как закончить, его взгляд умолял, но в нём была и угроза. — Не смей меня оставлять». Он ломал её с семнадцати лет. И, возможно, это было правдой — она была слишком хрупкой, чтобы даже представить жизнь без него. Это никогда не было любовью. Это был страх, глубоко укоренившийся. Он научил её зависимости, снова и снова внушая, что никто другой её не захочет, никто другой не сможет её сохранить. Даже сейчас, стоя на собственных ногах, этот страх оставался камнем, лежащим глубоко в её душе. До сегодняшнего дня... — Я собственница, леди Маран, — сказала Гейлин, продолжая мягко разминать её икры. — Пока я этого не позволю, никто, ни мужчина, ни женщина, не сможет отнять у меня мою любимую.
