Глава 21. Возлюбленная Гейл
26 мая 2026 г., 18:00
— Тебе пока не нужно ходить в школу, моя дорогая.
— Но я боюсь отстать от друзей, мама Гейл.
— Всё будет хорошо, обещаю, — я погладила Доккэу по волосам. — Побудь сейчас со мной. Это временно. Скоро ты вернёшься в школу.
Доккэу всё ещё не знала, что Пхот сбежал из тюрьмы. По правде говоря, она даже не знала о его существовании. Однажды я прямо спросила Маран, задавала ли Доккэу вопросы о своём отце. Она ответила, что нет, её дочь никогда об этом не спрашивала. И раз ребёнок не спрашивал, у неё не хватало смелости сказать ей, что её настоящий отец сидит в тюрьме за наркоторговлю. Я предполагала, что Доккэу, должно быть, задумывалась об этом, когда видела, как одноклассников забирают из школы оба родителя, тогда как у неё была только мать. Но, будучи таким внимательным ребёнком, она никогда не задавала вопросов.
С тех пор как стало известно о побеге Пхота, Маран настолько погрузилась в тревогу, что едва могла нормально функционировать. Тогда я решила, что Доккэу лучше какое-то время оставаться дома. Без школы. Безопаснее за стенами дома. Я даже наняла частного учителя, чтобы он занимался с ней здесь.
Похоже, у неё начала появляться любовь к музыке. Однажды, вернувшись с работы, я увидела её сидящей перед дорогими колонками бабушки, внимательно слушающей и покачивающейся в такт. Иногда мне приходилось подхватывать её и отодвигать подальше, опасаясь, что громкость может повредить её слух.
— Что ты слушаешь, Доккэу?
— Песню, которую включила госпожа Кингкэу, — сказала она, её глаза сияли, когда она указала на колонки. — Мне нравится этот звук.
Я взглянула на колонки, каждая из которых стоила целое состояние, и поняла, что ей нравится звучание гитарного соло. Боль накрыла мгновенно. Если бы я всё ещё могла играть, я бы показала своей дочери, насколько хорошей была её мама. Вместо этого мой дар стал бесполезным — талант превратился во что-то, что больше не способно ничего создавать. Я взяла её маленькие руки в свои. Они были слишком крошечными, чтобы зажимать аккорды на гитаре, но для пианино подойдут. Дети ведь часто начинают с него с раннего возраста.
— Хочешь учиться музыке, милая? — спросила я, поглаживая её по волосам.
Она замерла. Свет в её глазах погас, и она быстро покачала головой.
— Нет, мама Гейл.
— Почему?
— Потому что инструменты дорогие, и уроки тоже. — Её маленькие руки сжались, взгляд опустился. — Я не хочу, чтобы мама Маран волновалась.
— Если ты хочешь учиться, нет ничего, что я не могла бы для тебя позволить.
— Но...
— Если тебе так спокойнее, мы можем использовать пианино в школе. Я буду учить тебя сама. Тогда это ничего не будет стоить. Как тебе?
Надежда снова вспыхнула в её глазах. Я невольно улыбнулась, когда она энергично кивнула, её лицо озарилось радостью. По правде говоря, после предательства бывшей даже звук моей собственной гитары стал казаться мне гнилым, словно разложение. Я пробовала другие инструменты: пианино, скрипку, виолончель. Я могла играть на них достаточно хорошо. Ни один из них не вызывал той тошнотворной гнили. Но что бы я ни играла, ничто не давало мне того тепла, той ценности, того ощущения себя, которое когда-то давала гитара.
Я вышла из гостиной, собираясь заглянуть на кухню и посмотреть, закончила ли упрямая женщина готовить. У Маран всё ещё держалась лёгкая температура, её лодыжка была ушиблена и распухла. Но она отказывалась отдыхать, заставляя себя работать, игнорируя все мои возражения.
По дороге я столкнулась с бабушкой, только что вышедшей из ванной.
— Бабушка, это ты включила эту песню для Доккэу?
— Ну конечно, — сказала она. — Это мой дорогой мальчик. Такая красивая музыка — и детям, и взрослым нравится.
Наверное, это правда. Даже в её возрасте бабушка всё ещё ходила на фан-встречи, поднимая плакаты в поддержку своего сына-поп-звезды. Его песни, должно быть, действительно были так хороши, как она говорила.
— Только, пожалуйста, не позволяй Доккэу сидеть слишком близко к колонкам. Громкие звуки вредны для детей.
Бабушка прищурилась, в её глазах мелькнуло подозрение, но в конце концов она лишь кивнула. Затем спросила:
— А ты куда направилась?
— Проверить леди... то есть Маран.
— Она ведь намного старше тебя. Почему бы тебе не называть её «сестрой»?
Потому что она моя возлюбленная.
Слова едва не сорвались с губ, но я вовремя остановилась. Я откашлялась, стараясь взять себя в руки.
— Она никогда не просила меня так её называть.
— И как же ты тогда обычно к ней обращаешься?
Я замялась, но смысла лгать не было. Бабушка наверняка уже слышала это раньше.
— Я называю её леди Маран.
На этот раз сомнение в глазах бабушки уже невозможно было скрыть. Оно ясно читалось в глазах, почти утонувших в морщинах. Между нами повисла тишина, вплетаясь в связь между бабушкой и внучкой. Я отвела взгляд к картине известного художника на стене коридора, рядом с каучуковым растением, которое Кави поставила для украшения. В этот момент подошёл Дум, остановился, посмотрел на нас двоих, один раз вильнул хвостом и прошёл дальше, улёгшись спать в гостиной. Я и представить не могла, что вопрос, нарушивший эту тишину, будет таким:
— Ты её любишь?
Моё дыхание сбилось, и на мгновение я почувствовала себя школьницей, пойманной родителем за тайной.
— Да, — ответила я спокойно, встречая её взгляд. — Я люблю леди Маран.
Мой взгляд скользнул в сторону гостиной, где чёрная собака спала на полу, а маленькая Доккэу покачивала головой в такт музыке.
— У неё уже есть ребёнок, Гейлин. Ты уверена, что хочешь долгих отношений с женщиной с таким багажом? Есть старая поговорка — воспитывать чужого ребёнка всё равно что носить чужую обувь. Она никогда не будет впору.
— Доккэу — моя дочь. Мне всё равно, что думают или говорят другие. Доккэу — моя дочь.
Я слегка поклонилась бабушке, чтобы уйти, не привлекая внимания. Поскольку она меня не остановила, я быстрым шагом направилась на кухню. Маран стояла у плиты в фартуке и маске, рядом с ней Мукда резала овощи. Бульон в кастрюле кипел, смешиваясь с ритмичным стуком ножа по зелени. Я сразу подошла к ним. Мукда коротко взглянула на меня, улыбнулась и снова опустила взгляд к своей работе.
Маран потянулась вправо за приправой, её хромота всё ещё была заметна. Её короткие, чёрные как вороново крыло волосы были собраны в небольшой узел на затылке. Я быстро подала ей приправу, затем тыльной стороной ладони коснулась её влажного от пота лба. Он всё ещё был горячим.
— Мне не нравится, когда ты заставляешь себя работать, пока у тебя всё ещё температура.
Из-за маски я видела только упрямство в её глазах — не форму её губ под тканью. Она слегка кивнула в сторону Мукды, всё ещё нарезавшей овощи, и ответила сквозь маску:
— И что, оставить бедную Мукду делать всё самой?
— Когда ты больна, тебе нужно отдыхать.
— Нет. — Её голос был твёрдым. — Я и так пропустила слишком много работы. Я не возьму ещё один выходной.
Упрямая.
Я взглянула на Мукду. Она только что отложила нож и повернулась, чтобы взять что-то другое. Воспользовавшись моментом, я обвила руками талию Маран и притянула её к себе.
— Леди Маран, — прошептала я, касаясь кончиком носа её покрасневшего уха.
— Быстрые руки, да? — тихо отозвалась она, но не отстранилась и не велела отпустить. Её хрупкое тело оставалось прижатым ко мне, пока я шептала:
— Доккэу хочет учиться музыке, — я крепче обняла её за талию. — Завтра после работы я отвезу её в школу и сама буду с ней заниматься.
— Но...
— Я ни на секунду не выпущу её из виду. — Я знала, что тревожит Маран: Пхота всё ещё не нашли. Зацепившись мизинцем за её, я тихо пообещала: — Держать её всё время дома — всё равно что держать в клетке. Мы не знаем, когда поймают твоего бывшего мужа. Если продолжать запирать её, это только сломает её. Она нашла то, что любит, и мы должны это поддержать. Только завтра. Я буду рядом с ней всё время.
Маран замялась, обдумывая мои слова. Её лицо, раскрасневшееся от температуры, светилось в жаре плиты. Я увидела, как её взгляд дрогнул, прежде чем она наконец кивнула.
— Я доверяю её тебе, Гейлин.
***
Доккэу была в таком восторге, что не могла этого скрыть. Это был первый раз за несколько дней, когда она вышла из дома. Я держала её за руку, когда мы вошли в музыкальный класс Международной школы Швакорн. Поскольку школа ещё не наняла нового преподавателя западной музыки, временно занятия вёл учитель тайской музыки. Комната почти всегда пустовала, за исключением уроков. Мы пришли после работы, в половине шестого. Вечерний свет струился через стеклянные окна. Камкхао ждал у двери. Я подвела дочь к роялю и старалась не переводить взгляд на гитары, висевшие на стене. Я начала с основ, объясняя ноты. Она сидела рядом, нажимая клавиши с широко раскрытыми, сияющими глазами. Наблюдая, как её маленькие пальцы перебирают чёрно-белые клавиши, я не удержалась и слегка взъерошила ей волосы. Я и представить не могла, что неприятности ворвутся в класс мимо Камкхао. — Мисс Гейл! Дети из ОН, должно быть, узнали от Чамина, что я привела сюда свою дочь. Первой вбежала Фрейя, за ней — её компания. Нуппхон с ними не было; я слышала, ей нужно было закончить ежемесячный отчёт, который обязаны сдавать все стипендиаты. — Что ты здесь делаешь, Фрейя? Уходи. Маленькая собачонка проигнорировала меня, будто виляя воображаемым хвостом уже перед моей дочерью. Она даже заставила Эсти и Найджела схватить меня за руки и стащить с места, чтобы самой занять стул. Наглые дети. — Хочешь поиграть на пианино, Доккэу? Я могу тебя научить. Моя семья работает в индустрии развлечений. Я умею играть на многих инструментах, — сказала Фрейя с широкой улыбкой. — Давай, покажу тебе. Я уже собиралась вырваться из рук Эсти и Найджела, боясь, что моя дочь испугается. Но, увидев, что она совсем не боится, что она улыбается, радуясь возможности поиграть со старшей девочкой, я перестала сопротивляться и отошла, наблюдая, как Фрейя её учит. — Мисс Гейл, — сказала Эсти, вращая в руках кларнет. — Почему вы решили учить свою дочь играть на пианино? — На самом деле Доккэу больше интересует гитара, — сказала я, подумав: но я не могу её учить. — Она ещё маленькая. Её руки слишком малы для гитары. — А вы, мисс Гейл? — спросил Найджел. — Я слышал, вы очень хорошо играете на гитаре, и у вас даже есть магистерская степень по ней. Раз сейчас нет преподавателя западной музыки, почему бы вам не занять это место? В тот момент игра Фрейи и Доккэу на пианино затихла. Моя дочь, должно быть, услышала слова Найджела, потому что её сияющие глаза сразу повернулись ко мне. — Мама Гейл, ты играешь на гитаре? — спросила она, её голос искрился радостью, ярче, чем когда она слушала гитарные соло со старых пластинок бабушки. Моё сердце сжалось. Это было похоже на старый, заржавевший поезд, брошенный на рельсах, и вдруг к нему подбегает ребёнок с горящими глазами и спрашивает, самый ли он быстрый поезд в мире. Её невинная вера заставила меня поверить, пусть на мгновение, что, возможно, этот старый поезд ещё может поехать. Я лишь едва улыбнулась, ответив и Найджелу, и Доккэу, прежде чем отойти в сторону, позволяя Фрейе продолжить урок. Может ли он поехать снова? Этот сломанный поезд. Я надолго погрузилась в мысли. Буря вопросов и сомнений давила на плечи, прижимая меня к земле, пока искра в глазах Доккэу не подняла меня обратно. Из-за веры моей дочери, прежде чем я успела осознать это, я уже поднялась и взяла акустическую гитару. Мои глаза обожгло жаром, когда мои руки коснулись её знакомой поверхности. Это было как возвращение домой, в тёплый дом детства, о котором говорил Чамин. Моё настоящее «я», вся моя жизнь, вернулась в тот миг, когда дерево махагони прижалось ко мне. Сердце билось так сильно, что, казалось, готово было вырваться. Руки дрожали, но я собрала всю смелость, чтобы провести по шести струнам. Но прежде чем я успела это сделать, прозвучал сладкий и острый голос Фрейи, как сироп из черники на мороженом: — Мисс Гейл. Кажется, вашей малышке плохо. Я тут же бросилась к дочери. Она горела, как и сказала Фрейя. Её нежное лицо было розовым от жара. Доккэу призналась, что уже некоторое время чувствовала головокружение, но не сказала мне — боялась, что я передумаю и не поведу её на занятие музыкой. Упрямая, как и её мама. Сначала я хотела отвезти её домой. Но в машине сказала Камкхао изменить маршрут и поехать в ближайшую частную больницу. Я не успокоилась бы, пока её не осмотрит врач. Педиатр подтвердил, что это всего лишь простуда, но я настояла, чтобы её оставили на ночь под наблюдением. Маран примчалась сразу, как только услышала, её прекрасные глаза были полны слёз. Она поспешила к нам, несмотря на травмированную ногу, засыпая меня вопросами о состоянии Доккэу, прежде чем войти с нами в палату. — Я останусь с ней сегодня, — сказала я. Мы уложили Доккэу отдыхать, затем вышли и встали вместе у двери. Маран прислонила голову к моему плечу, вытирая слёзы, измученная, но облегчённая тем, что всё не серьёзно. — Она, должно быть, заразилась от меня, — прошептала она дрожащим голосом. — Не вини себя, леди Маран, — сказала я, притягивая её к себе и целуя её горячий лоб. В ту ночь мы обе не спали в больнице. Маран пододвинула стул к кровати и, всё ещё держа руку нашей дочери в своей, задремала сидя. Я накрыла её одеялом, наклонилась, чтобы поцеловать её в ароматные волосы, затем вышла. Сон не приходил, и я решила пройтись и найти что-нибудь поесть. В больничном магазине я взяла немного еды для Маран и бутылочку лечебной мази на случай, если у неё заболит шея после сна в таком положении. В кармане завибрировал мой телефон. Удерживая покупки одной рукой, другой я достала его. На экране высветилось имя Кави. — Дорогая сестра. — Что случилось, Кави? Её голос был напряжён от тревоги. Что могло так её встревожить, что она позвонила после часа ночи? — Дум не перестаёт лаять. Обычно он так делает только когда происходит что-то плохое. У меня плохое предчувствие, — её голос звучал настойчиво. — Где сейчас Доккэу и Маран, дорогая сестра?
