Ошибка времени «Омега 2.0»

Дворцовая жизнь не давала передышки. После «кухонного триумфа» Чимину предстояло испытание похуже раскаленных печей — официальный прием в честь визита великой вдовствующей императрицы. Для Чимина, привыкшего к удобным худи и кроссовкам из 2026 года, семь слоев шелка и массивные нефритовые шпильки, стягивающие кожу на висках, казались изощренным орудием пытки. — Ваше Величество, вы должны нанести это на шею, — дама Чхве с дрожью в руках протянула маленькую фарфоровую баночку с серой мазью. — Это вытяжка из полыни. Она скроет ваш запах. На приеме будет министры — десятки альф. Это вопрос безопасности и вашей чести. Ваши феромоны... после того как вы пришли в себя, они стали слишком яркими. Раньше они были как увядающий цветок, но теперь это — провокация. Чимин брезгливо понюхал мазь. Она пахла старой пудрой и пылью веков. — Я не собираюсь мазаться этой замазкой. Я что, паштет? У меня есть мыло, я чист. — Пожалуйста! — дама Чхве почти плакала. — Если ваш запах заполнит зал, начнется хаос. Чимин нехотя мазнул шею, чувствуя, как липкая субстанция перекрывает поры. Он еще не понимал мощи биологии этого мира. Для него «запах» был просто парфюмом, а не сигналом к действию. Он не знал, что его тело, разогретое вчерашним жаром печей и адреналином, превратило запах апельсина в опасный коктейль с нотами горечи и жгучего перца. Зал приемов был залит светом сотен свечей. Юнги сидел на возвышении в парадном красном одеянии, выглядя как ожившее изваяние — холодный, величественный и абсолютно недосягаемый. Когда вошел Чимин, по залу пронесся шорох шелка и тихий шепот. Чимин шел уверенно, расправив плечи, и вместо положенного глубокого поклона в пол лишь едва заметно кивнул министрам. Он сел по левую руку от Юнги. Воздух в зале был тяжелым от запахов других альф — запахи старой кожи, табака и хвои давили на Чимина, вызывая глухое раздражение. Церемония тянулась бесконечно, пока один из министров, старый альфа с жадными глазами, не заговорил о «неподобающем поведении супруга императора на кухне». — Говорят, Его Величество собственноручно берет в руки ножи... Это позор для династии! Позвольте спросить, Ваше Величество, неужели во дворце не осталось слуг, раз омега высшего ранга возится с потрохами? Чимин почувствовал, как внутри него закипает ярость. Современный «Снежный барс» не привык, чтобы какой-то старик в смешной шляпе читал ему нотации о его месте в жизни. И в эту секунду тело предало его. Из-за резкого выброса адреналина температура тела поднялась, и мазь на шее начала таять, теряя свои свойства. Юнги, сохранявший до этого момента каменное спокойствие, внезапно замер. Его ноздри дрогнули. До его рецепторов донесся запах, пробившийся сквозь травяные затирки. Это был запах спелого горького апельсина, смешанный с запахом бунта. Зал на мгновение погрузился в вакуумную тишину. Старый министр, только что рассуждавший о позоре, вдруг пошатнулся, его зрачки расширились, а дыхание стало хриплым. Альфы в первом ряду начали беспокойно ерзать, их собственные инстинкты взметнулись в ответ на этот дерзкий призыв. — Министр Пак, — голос Юнги прозвучал низко, с едва скрываемым рычанием. — Мой супруг волен делать всё, что посчитает нужным. Ваше дело — следить за налогами, а не за чужими ножами. Чимин почувствовал, как по позвоночнику пробежал электрический разряд. Жар начал подниматься от живота к горлу, ноги стали ватными. Юнги резко встал, перехватывая руку Чимина мертвой хваткой. — Прием окончен. Моему супругу нездоровится. Игнорируя возмущенный возглас вдовствующей императрицы, Юнги буквально вытащил Чимина из зала. Как только они оказались в пустом коридоре, он с силой прижал его к каменной стене. Тяжелый шелк их одежд спутался, а от императора исходил мощный, подавляющий запах сандала — запах альфы, который метит свою территорию. Чимин не съежился. Он уперся ладонями в грудь императора, создавая хрупкую дистанцию, и вскинул голову. Его глаза потемнели от ярости, а дыхание стало рваным. Он подался вперед, сокращая расстояние до опасного минимума, и Юнги увидел, как омега оскалился, готовый в любой момент сомкнуть зубы на его шее. Это был не жест отчаяния, а предупреждение хищника, «подойдешь ближе — и я вырву тебе глотку». Юнги подался вперед, вжимаясь всем телом в податливого, но колючего омегу, и втянул воздух у самой его шеи, там, где защита окончательно пала. — Собираешься укусить? — выдохнул Юнги прямо в кожу, чувствуя, как под его губами бешено бьется чужой пульс. — Твои феромоны сейчас кричат громче слов. От этого запаха апельсина щиплет в горле... Он требует, чтобы я пометил тебя прямо здесь. Чтобы ни один старик в зале больше не смел даже мечтать о том, чтобы почувствовать твой аромат. Чимин прерывисто выдохнул, и Юнги почувствовал, как пальцы омеги до боли впились в его плечи — то ли отталкивая, то ли не давая себе упасть. — Пометить? — он дерзко усмехнулся, хотя его глаза застилала влага от переизбытка чувств. — Попробуй, Ваше Величество. Но предупреждаю — я кусаюсь больнее, чем твои министры. Юнги замер, его зубы коснулись пульсирующей жилки на шее омеги, но в последний момент он отстранился. Его взгляд стал осмысленным. — Нет. Ты не получишь всё так просто. Ты хотел быть равным? Тогда научись справляться со своей природой так же виртуозно, как с ножом. С завтрашнего дня ты будешь на каждом совете. Мы покажем им, что твою волю не сломить никакими правилами. Чимин прислонился к стене, тяжело дыша и глядя вслед уходящему императору. — Я выжгу твой лед, Мин Юнги, — прошептал он, потирая запястья. — И когда ты сойдешь с ума от моего запаха, не говори, что я не предупреждал. В ту ночь игра официально перешла на новый уровень. После той ночи во дворце Кёнбоккун установилась тишина, похожая на затишье перед бурей. Юнги сдержал слово — на следующее утро к покоям Чимина был доставлен не только обещанный точильный камень из редкого черного сланца, но и официальный указ. Отныне «супруг императора» наделялся правом присутствовать на Малом государственном совете и курировать вопросы дворцового обеспечения. Для министров это стало ударом под дых. Для Чимина — билетом в большую игру. Чимин проснулся рано. Мазь дамы Чхве была выброшена в окно еще ночью. Вместо неё он использовал привезенные Хосоком масла имбиря и лимона — они не скрывали его запах, а делали его звонким, как натянутая струна. Ворвавшись на кухню, он обнаружил Хосока, который бережно распаковывал сверток. — Ваше Величество, — мастер поклонился, но в его глазах уже не было тени осуждения. Только глубокое, почти фанатичное любопытство. — Камень прибыл. И... я подготовил для вас нож из дамасской стали, который хранился в сокровищнице три поколения. Чимин взял нож. Баланс был идеальным. Он посмотрел на Хосока и коротко кивнул, — Сегодня мы готовим не просто еду, Хосок-и. Сегодня мы готовим «завтрак реформ». Мне нужны баклажаны, чеснок и самый жгучий чили, какой только можно найти в порту у иностранных купцов. Пока повара возились с заготовками, Чимин лично правил лезвие о новый камень. Вжик-вжик. Этот звук успокаивал его. В Сеуле он привык бороться с ресторанными критиками, здесь его критиками были люди, способные заказать его казнь. Но нож в руке делал его неуязвимым. Заседание совета началось в гнетущей атмосфере. Министры косились на пустое кресло по левую руку от Юнги. Когда Чимин вошел, на нем был строгий ханбок цвета темного вина. Он не стал надевать семь слоев шелка — только самое необходимое, чтобы движения оставались быстрыми. Юнги сидел на троне, подперев голову рукой. Его взгляд скользнул по Чимину, задерживаясь на тонкой шее, где больше не было мази. Запах горького апельсина мгновенно заполнил пространство, вызывая у альф-министров нервную икоту. — Мы обсуждаем закупки провианта для северных гарнизонов, — сухо начал министр финансов, стараясь не смотреть на Чимина. — Традиционно мы отправляем туда сушеную рыбу и прессованный рис... — Который к моменту прибытия превращается в труху, — перебил его Чимин. В зале повисла такая тишина, что было слышно, как горит фитиль в светильнике. — Что вы сказали? — министр Пак медленно повернулся к нему. — Я сказал, что ваши солдаты едят мусор, — Чимин встал, сложив руки на груди. — Я изучил записи мастера Чон. Вы тратите огромные суммы на логистику того, что не дает сил. Если вы хотите, чтобы армия стояла крепко, им нужен белок и витамины. Я предлагаю технологию засолки мяса с пряностями и ферментированные овощи, которые могут храниться месяцами. — Омега рассуждает о военном снабжении? — Пак издал сухой смешок. — Ваше Величество, при всем уважении, позволять супругу вмешиваться в такие дела — это... Юнги, который до этого молчал, вдруг выпрямился. Его запах сандала мгновенно подавила смех министра. — Продолжай, Чимин. Чимин подошел к столу, на котором лежали карты и свитки. Он чувствовал, как Юнги буквально «пьет» его запах, как его присутствие подстегивает альфу. — Я не просто рассуждаю. Я покажу. Завтра каждый из вас получит рацион, который я разработал. Если он окажется хуже вашего риса — я навсегда покину совет. Но если я прав... — Чимин наклонился к министру Паку, — вы публично признаете, что ваши знания так же устарели, как и ваши шляпы. Вечером, когда Чимин заканчивал записи в своих покоях, двери без стука распахнулись. В комнату вошел Юнги. Он был без официального облачения, в одном лишь простом домашнем халате, но его присутствие заполняло собой всё пространство. Чимин не встал. Он лишь поднял глаза, вращая в пальцах кисточку для письма. — Пришел проверить, не отравил ли я министров своими идеями? Юнги подошел вплотную, опираясь руками о стол Чимина и нависая над ним. Теперь их разделяли считанные сантиметры. — Ты сегодня вел себя как настоящий безумец, — голос Юнги был низким, в нем слышалось странное сочетание гнева и восхищения. — Ты хоть понимаешь, что Пак теперь будет рыть под тебя землю? — Пусть роет, — Чимин дерзко улыбнулся, глядя прямо в глаза императору. — Главное, чтобы он не задохнулся от пыли, когда я буду пролетать мимо. А ты, Юнги-я? Ты боишься за меня или за свой трон? Юнги резко подался вперед, перехватывая подбородок Чимина. Его большой палец коснулся нижней губы омеги, слегка надавливая. — Я боюсь, что однажды я не смогу себя остановить, — выдохнул Юнги. — Твой запах... он становится невыносимым. Ты намеренно дразнишь меня? — Я просто перестал прятаться, — Чимин накрыл руку Юнги своей, не давая ему отстраниться. — Тебе ведь это нравится. Тебе нужен не послушный супруг, а тот, кто сможет выдержать твой холод. Юнги смотрел на его губы, борясь с желанием стереть эту самоуверенную усмешку поцелуем. Но вместо этого он медленно отпустил его и положил на стол небольшой сверток. — Точильный камень был началом. Это — второе. Чимин развернул ткань. Внутри лежал кинжал с рукоятью из черного дерева, инкрустированный мелкими рубинами. — Нож для кухни — это хорошо, — произнес Юнги, уже стоя в дверях. — Но в этом дворце тебе понадобится что-то, что может пролить кровь. Потому что завтра, когда они попробуют твою «правду», они захотят твоей головы. Чимин взял кинжал. Лезвие блеснуло в свете свечи. — Пусть приходят, — прошептал он в пустоту. — Я как раз хотел приготовить что-нибудь острое. День «завтрака реформ» настал. Атмосфера в Малом совете была настолько натянутой, что, казалось, воздух зазвенит от малейшего прикосновения. Министры во главе с Паком сидели с кислыми лицами, готовые разгромить любую инициативу «кухонного выскочки». Чимин вошел в зал последним. За ним следовали помощники несущие тяжелые подносы. Хосок, лично курировавший процесс, шел позади, вытянувшись в струнку. На этот раз Чимин не стал надевать парадные одежды, на нем был практичный, но элегантный наряд, позволяющий двигаться свободно, а на поясе, скрытый складками ткани, покоился подаренный Юнги кинжал. Юнги кивнул, давая знак начинать. Перед каждым министром поставили простую на вид чашу с крышкой. — Это «Кимчи-рацион 2.0», — звонко произнес Чимин, прохаживаясь вдоль рядов. — Ферментированная говядина в остром маринаде, высушенная по особой технологии, и концентрированный бульон из корней и сушеных овощей. Достаточно добавить кипяток — и у солдата будет полноценный обед, который не сгниет в седле. Министр Пак скептически поднял палочки. — Сушеное мясо? Мы пробовали это десятилетиями, оно твердое, как подошва старого сапога... Он откусил кусочек. Зал замер. Чимин использовал технику маринования в меду и соевом соусе с добавлением грушевого сока, что размягчало волокна даже самого жесткого мяса. Когда острота чили ударила по рецепторам, а затем сменилась глубоким умами, Пак непроизвольно сглотнул. Его глаза расширились. Остальные министры, поддавшись любопытству, тоже начали есть. Вместо привычного хруста сухого риса, зал наполнился звуками активного жевания. — Это... — начал один из младших чиновников, — это невероятно сытно. И согревает изнутри. — Это не просто еда, — отрезал Чимин. — Это дисциплина. Солдат, который не думает о голоде, думает о защите границ. Юнги наблюдал за сценой с едва заметной усмешкой, пока не заметил, как побледнел министр Пак. Тот внезапно выронил палочки, и его лицо приобрело сероватый оттенок. — Я... мне плохо, — прохрипел Пак, хватаясь за горло. — Яд! Омега подсыпал яд в еду! Зал взорвался криками. Стража мгновенно окружила Чимина, обнажив мечи. Помощники повара в ужасе попятились. Только Хосок остался стоять рядом с Чимином, хотя его руки дрожали. Юнги вскочил, его запах сандала мгновенно заполнил зал, подавляя панику. — Мечи на место! — рявкнул он. Его взгляд впился в Чимина. — Ты... Чимин не сдвинулся с места. Он смотрел на Пака, который картинно сползал с кресла. В голове шеф-повара из 2026 года мгновенно пронеслись сотни сценариев. Он знал свои ингредиенты. Он знал, что еда была чистой. — Яд? — Чимин усмехнулся, медленно подходя к министру Паку. Стража преградила ему путь, но Юнги резким жестом приказал им расступиться. Чимин взял чашу Пака, зачерпнул остатки соуса пальцем и... облизал его прямо на глазах у изумленного двора. — Если здесь яд, то через минуту я буду мертв, — спокойно сказал он. Прошла минута. Затем вторая. Чимин стоял, вызывающе глядя на Пака. Министр продолжал хрипеть, но румянец подозрительно быстро возвращался на его лицо. — У министра Пака не отравление, — громко произнес Чимин. — У него просто слишком слабая совесть. Но если вы посмотрите на его левую руку... Юнги подошел ближе и рывком поднял руку Пака. Между пальцев министра был зажат крошечный шип, смоченный в соке «черного аконита» — растения, вызывающего временный спазм горла. Старик сам уколол себя, чтобы подставить Чимина. — Попытка обвинить супруга императора в измене, — голос Юнги стал смертельно тихим. — Пак, ты действительно думал, что я настолько глуп? Министра Пака уволокли в подземелья Уйгымбу под захлебывающиеся крики о пощаде, которые еще долго эхом отдавались в каменных переходах. Зал опустел быстрее, чем успели догореть свечи в тяжелых бронзовых подсвечниках. Стража застыла у дальних дверей каменными изваяниями, а напуганные слуги растворились в тенях, не смея поднять глаз. Чимин остался стоять у стола в звенящей, почти осязаемой тишине. Только сейчас, когда тень министра скрылась за дверями, он почувствовал, как запоздалая дрожь бьет по рукам. Он посмотрел на свои ладони — те самые, что еще недавно уверенно сжимали рукоять ножа, а теперь едва слушались его. В этом мире «правда с перчинкой» имела слишком высокую цену, здесь за плохой рецепт платили должностью, а за проигранный спор — жизнью. Юнги подошел к нему сзади. На этот раз он не стал прижимать его к стене. Он просто положил тяжелую ладонь на его плечо. Запах сандала окутал Чимина, успокаивая его взбудораженные феромоны. — Ты рисковал жизнью, пробуя ту еду, — негромко сказал Юнги. — Ты мог ошибиться. Мог быть второй яд. — В моей профессии, Юнги, репутация стоит дороже жизни, — Чимин обернулся, оказываясь в кольце рук императора. — Если бы я не съел это, я бы проиграл. А я ненавижу проигрывать. Юнги смотрел на него с такой интенсивностью, что Чимину стало жарко. Запах горького апельсина снова начал пробиваться наружу, смешиваясь с запахом сандала. — Ты не омега, Пак Чимин, — прошептал Юнги, наклоняясь к его лицу. — Ты стихийное бедствие. — И ты только что разрешил этому бедствию управлять твоей армией, — Чимин дерзко улыбнулся, обвивая шею Юнги руками. Юнги не выдержал. Он притянул его к себе и наконец-то накрыл его губы своими — поцелуй был властным, со вкусом чили, победы и опасности. Внутри Чимина — того, кто еще недавно жил в 2026 году и привык к личной свободе, — всё на мгновение встало на дыбы. Его разум кричал, что это слишком, что нельзя позволять так собой командовать, но тело предало его первым. Сущность омеги, которую он так долго пытался игнорировать, отозвалась на близость альфы с сокрушительной силой. Внизу живота разлилось тягучее тепло, а инстинкты, дремавшие где-то в ДНК этого нового тела, буквально заставили его выгнуться навстречу Юнги, ища защиты и признания. Это не было подчинением — это был резонанс. Чимин почувствовал, как его собственное сопротивление тает под натиском феромонов сандала, и вместо того чтобы оттолкнуть императора, он лишь плотнее вжался в его грудь. Это был не просто поцелуй супругов, это был союз двух хищников, которые наконец нашли друг друга в холодном лесу Чосона. После страстного поцелуя в зале совета и триумфа над министром Паком Чимин почувствовал себя хозяином положения. Губы всё еще покалывало от властного напора Юнги, а в груди разливалось странное, незнакомое для парня из XXI века торжество. Он поймал себя на мысли, что этот поцелуй значил для него куда больше, чем просто политический союз. Это было признание. Впервые за всё время в этом теле он почувствовал, что не просто выживает в декорациях прошлого, а по-настоящему живет. Но дворец Кёнбоккун никогда не прощал самоуверенности. Пока Юнги занимался чисткой в рядах совета, в «Тенистом павильоне» — резиденции вдовствующей императрицы — созревал другой, куда более тонкий заговор. Чимин вернулся в свои покои поздно вечером. Он планировал принять ванну, смыть с себя напряжение этого безумного дня и в тишине обдумать логистику поставок — его разум всё еще по привычке цеплялся за бизнес-задачи, пытаясь отвлечься от того, как предательски сладко ныло тело после поцелуя с императором. Но внутри его ждал сюрприз, который мгновенно вымел из головы все мысли о нежности. Дама Чхве стояла у входа, её лицо было белее мела, а руки, спрятанные в широкие рукава ханбока, заметно дрожали. — Ваше Величество... К вам гость. Его сопровождает личная стража вдовствующей императрицы. Её Величество передала, что этот человек — «лекарство от вашей амнезии». В центре комнаты стоял молодой человек. На нем был дорогой, но неброский ханбок, а в руках он сжимал свиток. При виде Чимина он вскинул голову, и в его глазах блеснули слезы. — Ваше Величество... — Ли Хван низко склонился, но его голос, сорвавшийся на полуслове, выдавал его с головой. Он поднял взгляд, полный невыносимой тоски. — Значит, это правда. Вы живы. Он сделал прерывистый вдох, глядя на Чимина так, будто надеялся увидеть в его глазах хоть тень узнавания. — Во дворце сказали, что после того падения в пруд вы потеряли память. Но неужели можно забыть всё? Наши клятвы... — он на мгновение замолчал, едва слышно добавив: — Неужели вы забыли своего Ли Хвана? Чимин замер. В его голове, где доминировали знания шеф-повара из 2026 года, не было ни единого воспоминания об этом человеке. Но его тело... тело предательски отозвалось. Внизу живота потянуло, а запах апельсина внезапно стал мягким и меланхоличным, теряя свою остроту. «Черт, — подумал Чимин, сжимая кулаки. — У прежнего владельца тела был любовник? И именно сейчас его вытащила императрица-мать?» — Ли Хван — сын одного из опальных чиновников, — раздался холодный голос от дверей. Вдовствующая императрица Ким вошла, шурша тяжелыми юбками. Её взгляд был торжествующим. — Ты так смело рассуждаешь о реформах и армии. Но что скажет император, когда узнает, что до свадьбы ты планировал побег с этим юношей? И что твой запах апельсина когда-то предназначался только ему? Чимин посмотрел на Хвана. Тот выглядел искренним, но Чимин чувствовал запах страха, исходящий от него. Это была не просто встреча — это была шахматная вилка. Если он признает Хвана — это измена. Если прогонит — императрица обвинит его в жестокости и лживости, разрушив его репутацию перед Юнги. — Ты молчишь? — вдовствующая императрица подошла ближе, и шорох её тяжелых шелковых юбок прозвучал как шипение змеи. — Где же твоя дерзость? Она произнесла это слово с таким брезгливым наслаждением, будто выплюнула косточку испорченного плода. — Ты можешь надеть на себя золото империи и делить ложе с моим сыном, но запах гари и дешевого масла не вывести ни одними благовониями. Нож не поможет тебе отрезать кусок от собственного прошлого, Пак Чимин. Сколько бы ты ни старался, для этого дворца ты навсегда останешься лишь выскочкой, чьё место — у золы, а не у трона. Чимин медленно выдохнул. Он подошел к Хвану и посмотрел ему прямо в глаза. — Ли Хван, — произнес он спокойно. — Ты говоришь о клятвах. Но посмотри на меня. Ты видишь в моих глазах того Чимина, который хотел бежать? Хван вздрогнул. Перед ним стоял человек с осанкой императора и взглядом хищника. В нем не было и следа той хрупкой тени, которую Хван любил. — Нет... — прошептал юноша. — Ты... ты пахнешь по-другому. Как пожар. — Именно, — Чимин обернулся к императрице. — Человек, который упал в тот пруд, умер. Вода вымыла из него слабость и страх. Тот, кто стоит перед вами — супруг императора. И если вы привели этого мальчика, чтобы запугать меня, то вы плохо изучили мои рецепты. Я не боюсь острых ингредиентов. Он не заметил, как в дверях появился Юнги. Император стоял в тени, его запах сандала была настолько густой, что в комнате, казалось, упала температура. — Матушка, — голос Юнги был как треск ломающегося льда. — Вы решили устроить в покоях моего супруга вечер воспоминаний? Императрица Ким выпрямилась. — Я лишь хотела показать тебе, кого ты пригрел на груди. Этот омега лгал тебе с первого дня. Юнги прошел в центр комнаты. Он даже не взглянул на Хвана — тот для него был пустым местом. Его глаза были прикованы к Чимину. Он видел его покрасневшие щеки и чувствовал запах апельсина, который медленно возвращал свою остроту. — Мне всё равно, кем он был до пруда, — произнес Юнги, подходя к Чимину и кладя руку ему на талию. — Мне важно, кто он сейчас. А сейчас он — единственный человек, который не боится смотреть мне в глаза. Он повернулся к Хвану: — Убирайся. Если я еще раз увижу тебя в радиусе мили от дворца — твой отец позавидует участи министра Пака. Когда императрица и её протеже поспешно удалились, в комнате повисла тяжелая тишина. Чимин хотел отстраниться, но Юнги держал его крепко. — Это правда? — спросил Юнги, и в его голосе Чимин впервые услышал нотку боли. — Ты действительно хотел бежать с ним? Чимин поднял голову. — Чимин, которого ты знал раньше — возможно. Но тот, кто стоит перед тобой... — он коснулся ладонью щеки Юнги, — он пришел из места, где нет императоров. Но он выбрал тебя. Не потому, что ты император. А потому, что ты единственный, кто почувствовал вкус моей «правды». Юнги прикрыл глаза, наслаждаясь теплом его руки. — Императрица не остановится. Она ударит по самому больному — по твоей репутации среди народа. Скоро поползут слухи, что ты — ведьмак, подменивший истинного супруга. — Пусть шепчутся, — Чимин дерзко улыбнулся. — Завтра мы открываем благотворительную кухню для бедняков столицы. Пусть народ сам решит, кто я — ведьмак или тот, кто наконец-то их накормил. В тени дворцовых коридоров, где эхо шагов затихало в тяжелых шелках, скрывалась правда, о которой не догадывались ни император, ни его супруг. Появление Ли Хвана не было актом отчаяния или случайным капризом вдовствующей императрицы. Клан Ким, плотью от плоти которого был Чимин, выстраивал эту интригу годами с холодным расчетом опытных кукловодов. Ли Хван был выбран ими не за знатность или богатство, а за свою преданность и мягкость. Семья Пака специально позволила прежнему, слабому Чимину сблизиться с юношей, создавая иллюзию тайной и запретной любви. Это был «спящий» капкан. Клан намеренно взращивал эту привязанность, чтобы в тот самый день, когда Чимин решит пойти против воли семьи или если Юнги станет слишком доверять своему омеге, вытащить этот козырь из рукава. Ли Хван должен был стать живым доказательством измены, поводком, который в любой момент мог затянуться на шее Чимина, превращая его из гордого супруга в опозоренного преступника. Никто во дворце не знал, что эта встреча была лишь первой пробой сил. Клан Ким умел ждать, и если сейчас их план дал осечку из-за внезапной твердости Чимина, они были готовы нанести следующий удар, когда вкус победы станет для него слишком сладким. Утро в Ханяне началось не с крика первых петухов, а с тяжелого, густого аромата, который пополз по нищим кварталам, выманивая людей из их лачуг. Чимин распорядился разбить походные кухни прямо на рыночной площади. Его сопровождал плотный конвой гвардейцев в алых доспехах, чьи длинные копья холодно поблескивали в утреннем тумане. Солдаты выстроились живым щитом, удерживая напирающую толпу голодных горожан, но Чимин велел им опустить мечи. Он пришел сюда не запугивать, а демонстрировать силу иного рода. Чтобы каждый видел — это не подачка, а честный труд. Прямо перед глазами изумленного люда, привыкшего к пустой рисовой шелухе, на огромных кострах закипали котлы, а повара в белоснежных фартуках под присмотром «дерзкого супруга» императора рубили овощи с точностью палачей. Хосок превзошел самого себя. Он метался между котлами, его голос разлетался над толпой, превращая хаос в четко работающий механизм. — Шевелитесь, ребята! — подгонял он поваров. — Мастер Кан, заправку в третий котел! Воды, больше горячей воды! Сам мастер Кан, поначалу ворчавший на «странные методы» Чимина, теперь работал с азартом юнца. Его поразило, как быстро заготовка, придуманная господином, превращала обычный кипяток в наваристую, темную похлебку. — Невероятно, — бормотал старик, помешивая огромным черпаком. — Мясо отдает весь сок за минуты... Ваше Величество, вы сотворили чудо на этой кухне. Чимин стоял в самом центре этой суеты. На нем был простой, но безупречный наряд, а во взгляде читалась холодная решимость. Он внимательно следил за каждым движением поваров, проверяя температуру огня и густоту базы. Сегодня его походка была твердой, а спина — прямой, как натянутая струна. Он знал, что на него смотрят сотни глаз, и малейшая слабость могла разрушить образ уверенного лидера, который он так тщательно выстраивал. Дама Чхве, стоявшая чуть позади с подносом чистых полотенец, не сводила с него сияющих глаз. Она видела, как преобразился Чимин. В его взгляде больше не было того затравленного блеска, который она наблюдала годами у прежнего, тихого юноши. Теперь он не просто искал защиты — он сам становился защитой для этого народа. Когда первая сотня голодных горожан окружила столы, Чимин сам взял черпак. — Подходите ближе, — негромко, но твердо произнес он. Толпа замерла. Те, кто вчера плевал в сторону дворца, называя Чимина «молчаливой куклой», теперь робко протягивали свои щербатые плошки. — Это... мясо? — прошептала женщина, глядя на густой пар в своей миске. — Это ваша новая жизнь, — ответил Чимин, глядя ей прямо в глаза. — Ешьте. Пока я здесь, Ханян не будет голодать. Хосок вовремя подхватил инициативу, зазывая людей к следующим столам, а мастер Кан едва успевал наполнять новые котлы. Глядя на то, как недоверие в глазах народа сменяется благодарным теплом, Чимин почувствовал, что боль в теле отступает перед чем-то более важным. В это утро Ханян наконец узнал, что такое настоящий вкус власти — он был не горьким, как страх, а сытным и горячим, как эта похлебка.