Ошибка времени «Омега 2.0»

После инцидента на приеме и открытия благотворительной кухни по дворцу поползли слухи, расползаясь, как чернильное пятно по дорогому шелку. Кто-то шепотом передавал, что в супруга императора вселился дух яростного горного воина, другие клялись, что он сошел с ума от неразделенной любви. Но самого Чимина это волновало мало. Его больше беспокоило то, что Юнги после того поцелуя стал избегать его. Тот момент, когда их губы встретились в первый раз — порывисто и отчаянно — словно провел черту, которую император не был готов переступить так быстро. Теперь Юнги держался на расстоянии, опасаясь обжечься о пламя, которое сам же и раздул, а Чимин лишь дерзко наблюдал за его смятением, зная, что назад пути уже нет. Чимин решил взять ситуацию в свои руки и отправился в императорский сад. Ему нужно было пространство, свободное от запахов гари, специй и удушливого страха слуг. Но стоило ему свернуть к павильону у воды, где плакучие ивы касались зеркальной глади пруда, как дорогу ему преградил высокий мужчина. Его наряд был роскошным, но нарочито небрежным — темно-синий шелк был наброшен так свободно, что казался почти домашним, а на лице играла его знаменитая квадратная улыбка, в которой сквозила кошачья дерзость. Это был Ким Тэхён — влиятельный тэгам (чиновник высшего ранга, на одну ступень с министрами) из клана Ким, кузен «прежнего» Чимина. Он был тем самым альфой, чей запах напоминал ночной жасмин и дорогой табак. Этот запах окутывал его плотным шлейфом, заставляя окружающих замирать — не то от восхищения, не то от скрытой угрозы, которая всегда исходила от этого человека. Тэхён смотрел на Чимина так, словно видел его насквозь, и в этом взгляде не было ни капли семейной теплоты — только любопытство хищника, обнаружившего в клетке другого зверя. — Мой дорогой кузен, — Тэхён плавно поклонился, но в его глазах не было почтения, только жгучее, почти плотоядное любопытство. — Говорят, ты теперь не только бьешь посуду, но и ставишь на место министров. Где же тот скромный мальчик, который плакал над каждым завядшим цветком и прятался за моей спиной от грозы? Чимин смерил его взглядом с ног до головы. В Сеуле 2026 года такие типы обычно заказывали самые дорогие стейки, а потом пытались соблазнить шеф-повара прямо на кухне. — Тот мальчик утонул. Остался я. Тебе что-то нужно... как тебя там? Тэхён рассмеялся, делая шаг ближе. Он был неприлично красив — четкая линия челюсти, глубокий голос и аура альфы, которая была мягкой, обволакивающей, в отличие от колючего, пробирающего до костей холода Юнги. — «Как тебя там»? Обидно, Чимин-а. Раньше ты называл меня своим единственным другом и доверял мне свои самые сокровенные тайны. Тэхён протянул руку, чтобы поправить прядь волос, выбившуюся из-под сложной прически на лбу Чимина, но тот среагировал мгновенно. Чимин перехватил его запястье, сжав пальцы с силой, которой никак не ожидали от изнеженного омеги. — Руки при себе, «друг». Я теперь супруг императора, забыл? За такое и головы лишиться можно. Даже такой красивой, как твоя. — Для тебя я бы рискнул и головой, — прошептал Тэхён, понизив голос до интимного бархата и не пытаясь высвободиться. — Ты пахнешь иначе. Твой запах... он манит, Чимин. Он пахнет горьким апельсином и чем-то, что заставляет мою кровь закипать. Что ты с собой сделал? Чимин почувствовал, как запах жасмина и табака пытается опутать его. Но нынешний шеф-повар видел людей насквозь. — Я просто перестал быть гарниром в чужой тарелке. Если ты пришел сюда, чтобы поиграть в старые добрые времена, то ты опоздал на целую жизнь. Сейчас я занят реформами дворца, а не прогулками под луной. — Реформами? — Тэхён прищурился. — Ты играешь с огнем, кузен. Его Величество сломает тебя, как только ты станешь ему неудобен. Мой клан... мы могли бы предложить тебе иную защиту. Более... нежную. — Твоя «нежная защита» пахнет клеткой, — отрезал Чимин. — Передай своему клану, что я не нуждаюсь в посредниках. Он уже собирался уйти, когда Тэхён бросил ему в спину: — А ты знаешь, почему Его Величество избегает тебя? Он боится того, что ты делаешь с его самообладанием. Ты для него — яд, который он жаждет выпить. Чимин замер на мгновение, но не обернулся. Сердце предательски пропустило удар. Слова Тэхёна подтвердили его догадки — Юнги боролся с собой. И эта борьба была Чимину на руку. — Отойди от него. Голос Юнги прозвучал как удар хлыста. Император стоял на тропинке, сжимая рукоять меча так, что побелели костяшки пальцев. Запах его феромонов мгновенно заполнил сад, подавляя запах Тэхёна. Это была открытая демонстрация доминирования. Тэхён не спеша отстранился и склонил голову, но в его глазах блеснул вызов. — Ваше Величество. Я лишь приветствовал своего родственника. Неужели император так не уверен в себе, что ревнует к кузену? — Моя уверенность тебя не касается, — Юнги подошел вплотную, становясь между Чимином и Тэхёном. — Но если я еще раз увижу твои руки так близко к моему супругу, я забуду о твоем титуле. Свободен. Когда Тэхён ушел, оставив после себя шлейф жасмина, Юнги резко обернулся к Чимином. — Ты что, совсем не соображаешь? Он из клана Ким. Они только и ждут, чтобы скомпрометировать тебя. Зачем ты позволяешь ему приближаться? Чимин фыркнул, сложив руки на груди. — Во-первых, я его не приглашал. Во-вторых... Ты что, ревнуешь, Ваше Величество? Твой сандаловый запах сейчас такой сильный, что у меня глаза слезятся. Юнги замер. Его челюсть сжалась. — Я не ревную. Я защищаю свои активы. Ты — часть моей власти. — «Актив», значит? — Чимин сделал шаг к императору, заставляя того отступить. — Послушай меня, Мин Юнги. Я не вещь и не пешка. И если тебе не нравится, что другие альфы смотрят на меня, то, может, стоит перестать бегать от меня по всему дворцу и начать вести себя как мой законный альфа? Юнги смотрел на Чимина — на этого омегу с душой тигра. В его голове боролись здравый смысл императора и инстинкты мужчины. — Ты слишком много на себя берешь, Пак Чимин, — тихо сказал Юнги, но его взгляд невольно опустился к губам омеги. — А ты слишком мало отдаешь, — парировал Чимин. — Вечером я приготовлю ужин. И ты придешь. Это не просьба, Юнги. Если не придешь — я накормлю этим ужином Тэхёна. Понял? Чимин развернулся и пошел прочь, покачивая бедрами, оставляя императора одного в саду. Юнги смотрел ему вслед, чувствуя, как его хваленое самообладание рушится. Он остался стоять на тропинке, чувствуя запах горького апельсина. — «Актив»... — прошептал Юнги, и на его губах появилась горькая усмешка. Он понимал, что Чимин прав. Он действительно бежал — не от омеги, а от того хаоса, который тот вносил в его мир. Но угроза ужином с Тэхёном сработала безотказно.  Чимин не собирался блефовать. Вернувшись на кухню, он заставил помощников  разжечь печи докрасна. Это был ужин-дуэль. Он выбрал блюдо, требовавшее идеального баланса — свиная грудинка, томленая в густом соусе из черного перца, аниса и темной сои с имбирем. Мясо должно было таять во рту, но соус обязан был обжигать. Когда солнце скрылось, Чимин накрыл стол в своих покоях. Он сменил тяжелый ханбок на легкие шелковые одежды цвета слоновой кости, оставив шею открытой. Мазь дамы Чхве была выброшена — сегодня он хотел, чтобы Юнги чувствовал каждое колебание его настроения. Прошел час. Свечи оплавились наполовину. Тишина в коридоре начинала давить. — Не придет, — Чимин усмехнулся. — Решил показать характер? Ну что ж, Тэхён оценит мой соус... Чимин уже потянулся к тарелке, когда двери распахнулись. Юнги вошел стремительно. На нем был простой черный халат, волосы небрежно собраны, а во взгляде читалась ярость, смешанная с невыносимым желанием. — Посмей только позвать его, — прорычал Юнги, закрывая за собой дверь. Замок щелкнул. — Посмей только накормить другого альфу едой, которую приготовил для меня. Чимин медленно поднял глаза. — Ты опоздал, Юнги-я. Я уже начал думать, что твои «активы» интересуют тебя больше, чем их создатель. Садись. Еда еще горячая. Юнги сел напротив. Запах сандала заполнил комнату. С первым же куском его лицо изменилось. Жар перца ударил по рецепторам. — Ты — опасное оружие, Пак Чимин, — тихо сказал Юнги. — Ты захватываешь мой дворец... А теперь ты решил захватить меня? — Я не захватываю, Юнги. Я освобождаю тебя от необходимости быть вечно холодным. Юнги резко развернулся, перехватывая руку Чимина и притягивая его к себе. Чимин стоял между его колен. — Твой запах сводит меня с ума. Весь день в саду я чувствовал только тебя. Я хотел сломать Тэхёну шею за то, что он дышал твоим воздухом. Юнги встал, возвышаясь над Чимином. Он провел тыльной стороной ладони по его щеке — почти нежное движение. — Этого достаточно, чтобы начать войну, Чимин. Но хватит ли этого, чтобы её закончить? Чимин улыбнулся — дерзко и уверенно. Он накрыл ладонь Юнги своей. — В моей кухне, Юнги-я, война заканчивается только тогда, когда гость просит добавки. Готовься. Завтра Ханян узнает, что такое настоящий вкус власти. Воздух в покоях был пропитан едва уловимым запахом сандала и сухих трав, а мягкий свет бумажных фонарей рисовал на стенах причудливые тени. Юнги чувствовал, как тепло ладони Чимина обжигает его кожу, вырывая из реальности, где существовали лишь долг и опасность. Юнги не ответил — слова только разрушили бы ту хрупкую тишину, что воцарилась между ними. Он медленно сократил расстояние, и когда их губы встретились, это было похоже на выдох облегчения после долгого пути. В первый миг внутри Чимина вспыхнуло яростное, почти паническое сопротивление. Рассудок человека из 2026 года бился в конвульсиях: «Что я делаю? Я же мужчина! Как я могу позволять другому мужчине так со мной обращаться?» Его сознание, сформированное в мире, где он привык быть сильным и независимым, восставало против самой сути этой близости. Ладони Чимина уперлись в грудь Юнги, готовые с силой оттолкнуть императора, прекратить это безумие, которое шло вразрез со всем его прошлым опытом. Но тело в этом времени жило по иным, более древним законам. Стоило Юнги углубить поцелуй, как инстинкты омеги, заложенные в каждую клетку этого хрупкого тела, пробудились с сокрушительной силой. Это была истинность — непреодолимая тяга, перед которой логика современного человека оказалась бессильна. Сопротивление захлебнулось, когда омега внутри него буквально потянулась навстречу своему альфе, признавая в нем своего единственного защитника и хозяина. Чимин ответил порывисто. Его пальцы, которые секунду назад хотели оттолкнуть, теперь сами вплелись в волосы Юнги, притягивая его ближе, почти отчаянно. Рациональное «я» из будущего отступило, сдаваясь под натиском природы, заставляя забыть обо всем, кроме этого момента. Они опустились на низкое ложе, застеленное тяжелыми шелками. В полумраке комнаты каждое движение казалось медленным и тягучим, как мед. Юнги помогал Чимину избавиться от слоев одежды, пока под пальцами не оказалась теплая, гладкая кожа. Чимин выглядел в этом свете почти нереальным — его уверенность сменилась тихой, доверчивой нежностью, которую он позволял видеть только здесь, за закрытыми дверями своих покоев. Каждое прикосновение было как клеймо. Юнги вел ладонями по его телу, изучая каждый изгиб, словно пытаясь найти ответ на вопрос, который мучил его долгие месяцы. В тишине покоев слышалось только их сбивчивое дыхание и шорох ткани. Чимин подался навстречу, его пальцы до боли впились в плечи Юнги. В этой жизни тело было другим — отзывчивым на феромоны, настроенным на тончайшие вибрации силы. Но внутри все еще жил мужчина из будущего, привыкший к холодной логике. Он не ожидал, что физиология этого мира окажется настолько сокрушительной. Когда Юнги, ведомый инстинктами, вошел, мир Чимина из будущего внезапно погас. Резкая, обжигающая боль стала последним, что зафиксировал его рациональный разум, прежде чем сознание шеф-повара из 2026 года провалилось в глухую, вакуумную пустоту. В этот миг он перестал существовать — там, в далеком будущем, на медицинском мониторе в палате реанимации ровная линия пульса на мгновение замерла, прежде чем снова пуститься в пляс. Но тело здесь, в Чосоне, не обмякло. Напротив, оно ожило. В ту секунду, когда «захватчик» из будущего исчез, глаза омеги широко распахнулись. В них больше не было стали, вызова или холодного расчета. В них плескалась бездонная, мучительная нежность и тихая, смиренная радость, от которой по коже Юнги пробежал мороз. Это был «прежний» Чимин. Тот самый тихий юноша, который годами выжигал свое сердце любовью к ледяному императору, наконец-то вернулся в свой единственный дом. Раздался тихий звук рвущейся плоти, и по бедрам потекла горячая кровь. Но Чимин не вскрикнул от ярости — он издал надрывный, полный облегчения вздох, и его ладони, которые секунду назад были сжаты в кулаки, мягко и доверчиво легли на плечи Юнги. Он прижался к императору всем телом, содрогаясь от рыданий, которые душили его столько лет. Это была чистота, которую Юнги не ожидал встретить. Юнги замер. Его зрачки расширились, заполняя всю радужку. Этот металлический запах крови и внезапно изменившийся, ставший невыносимо сладким и покорным запах апельсина ударили в голову. Он ведь годами презирал Чимина, считая его порочным инструментом в руках клана. Но эта кровь на шелке и этот взгляд, полный такой искренней, почти святой преданности, перевернули всё в его душе. Юнги строил стену вокруг сердца, но сейчас она рушилась под весом этой неожиданной искренности. — Ты... — выдохнул Юнги, не узнавая собственного голоса. Он видел перед собой того, кого привык ненавидеть, но чувствовал в нем нечто такое, что заставляло его самого терять контроль. Ведомый этим новым, пугающим чувством, Юнги стал резким. Он брал Чимина с жадностью человека, который наконец нашел сокровище там, где ожидал увидеть грязь. А «прежний» Чимин принимал всё — и грубость, и неистовую силу своего альфы, — отдавая себя до последней капли, словно зная, что это его единственный шанс, его единственная ночь. Когда их тела окончательно слились в едином ритме, мир за стенами покоев перестал существовать — исчезли интриги дворца, враги и завтрашний день. Было только это неистовое «сейчас». Чимин обхватил лицо Юнги ладонями, заставляя его смотреть прямо в глаза, затуманенные страстью и вызовом. — Смотри на меня, Юнги-я, — прошептал он, тяжело дыша. — Я здесь. И я не та кукла, которую ты привык ненавидеть. Этот голос, полный жизни и огня, окончательно разрушил остатки сомнений. Юнги впился в его губы, теряя контроль, понимая, что эта ночь меняет в их истории всё. Когда буря утихла и Юнги, измотанный этой странной, надрывной близостью, забылся тяжелым сном, сознание из 2026 года начало медленно возвращаться. Пустота в голове Чимина заполнилась шумом крови в ушах. В эту ночь искры между ними окончательно превратились в тлеющее пламя. Юнги больше не бежал. Он принял этот пожар. Но пока в Восточном павильоне рождался новый союз, в тенях сада Ким Тэхён всё еще курил свою трубку. Дым жасмина смешивался с туманом. Тэхён знал то, чего не знал Чимин — клан Ким уже подготовил человека, который завтра на площади должен был крикнуть «Ведьмак!», превращая еще один благотворительный обед в кровавую бойню. И этот ход Чимин предусмотреть не мог. На следующее утро дворец проснулся в лихорадочном ожидании, но в покоях Чимина царила мертвая тишина. Он открыл глаза, когда первые лучи солнца едва коснулись бумажных ширм. Тело ныло от непривычной, тупой боли, а простыни были пропитаны потом и пугающими багряными пятнами. Чимин из будущего резко сел, превозмогая ломоту в пояснице, и огляделся. Постель рядом с ним была пуста. Лишь примятая подушка и едва уловимый, остывающий запах сандала напоминали о том, что еще недавно здесь был кто-то другой. Император ушел до рассвета, не оставив ни слова, ни жеста, словно эта ночь была лишь досадной ошибкой или тайной, которую нужно поскорее скрыть. Чимин замер в ужасе, прижимая к груди скомканное одеяло. Он смотрел в пустоту комнаты, чувствуя во всем теле чудовищную разбитость и... странное, чужое эхо блаженства, которое не принадлежало ему. Это было самое страшное — его кожа еще хранила фантомные ощущения чужих рук, а сознание было девственно чистым. Он не помнил ни одного прикосновения. Он не помнил, как это произошло. В его памяти осталась только вспышка ослепляющей боли — и оглушительная тишина. «Черт, — подумал Чимин, глядя на свои дрожащие пальцы. — Что здесь произошло, пока меня не было?» Одиночество в этой измятой постели пугало сильнее, чем гнев Юнги. Чимин чувствовал себя так, будто его тело использовали без его согласия, пока он был заперт в пустоте между мирами. Но хуже всего было осознание тот, второй Чимин, вернулся и отдал Юнги всё, чего сам шеф-повар отдавать не собирался. Теперь ему предстояло выйти к людям и играть роль победитетеля, не имея ни малейшего представления о том, какую цену за это заплатила его оболочка этой ночью. Но он не стал терять времени — еще до того, как роса сошла с императорских ив, он был на ногах. Ему нужно было закрепить вчерашний успех, превратив стихийную симпатию народа в организованную силу. Однако каждое движение давалось ему с едва заметным трудом. Сходя с невысокого порога своих покоев, Чимин слегка запнулся, и в его походке появилась характерная, тяжелая осторожность. Он чуть прихрамывал, стараясь сохранять невозмутимое лицо, но предательская слабость в коленях и тянущая ломота в пояснице говорили сами за себя. Слуги и придворные, привыкшие замечать каждую мелочь в поведении господ, мгновенно затихли. В воздухе повисло красноречивое молчание. Взгляды, которые провожали Чимина, стали иными — в них больше не было холодного пренебрежения к «кукле», теперь в них читалось смешанное с трепетом осознание —  император наконец по-настоящему прикоснулся к своему омеге. Эта хромота была для дворца красноречивее любого указа, подтверждая, что расклад сил в покоях изменили Юнги навсегда. Чимин шел медленно, и в его облике больше не осталось прежней попытки отгородиться от мира. На нем не было ни тяжелого многослойного одеяния, скрывающего фигуру, ни головного убора, чьи поля прятали бы лицо от чужих глаз. Вместо этого он был облачен в легкий, свободный наряд из мягкой ткани цвета морской волны, который совершенно не сковывал движений. Отсутствие лишних слоев одежды делало его образ почти вызывающим — беззащитный перед законом, но полностью защищенный тенью императора, он шел сквозь толпу, и каждый шорох его свободного одеяния лишь усиливал тяжесть повисшей в коридорах тишины. Дама Чхве, наблюдавшая за ним со стороны, едва сдерживала торжествующую улыбку. Она поправила складки своего платья, и в её глазах блеснули слезы облегчения. Утром, когда первые лучи солнца едва коснулись бумажных ширм, она вошла в покои, чтобы привести их в порядок. Сердце её замерло, когда она бережно собирала разбросанные по полу белые шелка. Там, среди измятых складок нижнего одеяния, отчетливо алели бурые пятна — неоспоримое свидетельство того, что произошло этой ночью. Для неё эта кровь на шелке не была признаком боли, она была символом триумфа. Теперь никто во дворце не посмеет бросить тень на репутацию господина, а ледяная стена недоверия в сердце господина Юнги наконец-то дала трещину. Никто, кроме неё, не знал, сколько лет «прежний» Чимин — тот тихий, испуганный юноша — тайно сгорал от любви к императору, не надеясь на взаимность и пряча свои чувства за маской безразличия. Дама Чхве слишком хорошо помнила те бесконечные, мучительные ночи, когда Чимин проводил свои течки в одиночестве в холодном павильоне. Она видела, как он задыхался от собственного жара, сжимая в кровь пальцы о шелковые простыни, и как затихал к рассвету, изломанный не только биологией, но и ледяным равнодушием Юнги, который ни разу не переступил порог его покоев в такие дни. Чимин поймал её взгляд и едва заметно кивнул, принимая эту негласную поддержку. Но стоило ему свернуть в пустынный коридор, ведущий к хозяйственным постройкам, как маска невозмутимости дала трещину. — Скотина... — прошипел он сквозь зубы, хватаясь за резную колонну, когда резкая боль в пояснице заставила его едва не вскрикнуть. — Животное чосонское. Ледяная глыба с замашками кавалерийского полка! Он шел, опираясь на стены, и каждое ругательство, которое он знал на корейском, русском и английском, слетало с его губ ядовитым шепотом. — Посмел уйти до рассвета? Бросил меня в этой кровавой бане, как использованный инвентарь? Ну подожди, Мин Юнги. Ты у меня не только добавки попросишь, ты у меня на коленях будешь вымаливать рецепт противоядия от того позора, который я тебе устрою, если еще раз хоть пальцем тронешь «своего омегу» без моего осознанного согласия! Эгоистичный, заносчивый, самоуверенный кусок... императорского пафоса! Чимин на мгновение остановился, тяжело дыша и поправляя полы небесно-голубого наряда. В голове всё еще стоял тот странный туман и эхо чужих рыданий, но злость помогала вытеснить этот пугающий провал в памяти. Он чувствовал себя так, словно его «кухню» взломали и перевернули там всё вверх дном, пока шеф отсутствовал. — Истинный? — Чимин горько усмехнулся, вытирая капельку пота со лба. — Истинный козел, вот ты кто. Я тебе покажу «власть». Я тебе так специи подберу, что твоя истинность в одно место тебе завяжется. Выплеснув остатки яда в пустоту коридора, он расправил плечи, нацепил на лицо выражение ледяного превосходства и, стараясь не хромать слишком явно, толкнул тяжелые двери. — Хосок! — Чимин ворвался на кухню, где повара уже вовсю разделывали туши и чистили корнеплоды. Придворный повар, завидев Чимина, выронил нож, которым шинковал зелень. Он тут же поклонился так низко, что едва не коснулся лбом разделочного стола. — Ваше Величество! После вчерашнего... Ханян только о вас и говорит. Мои помощники вернулись с рынка, говорят, торговцы теперь боятся завышать цены, думают, вы видите их насквозь! — Пускай боятся, — Чимин прошел к котлам, заглядывая внутрь. — Но нам нужно больше, чем страх. Хосок, мне нужен полный список тех, кто поставляет мясо и зерно. Лично проверь каждый склад. Если найдешь хоть одно гнилое зерно — вези его прямо в совет министров. Я хочу, чтобы они поняли — отныне каждый мешок риса — это дело государственной важности. Хосок вытер пот со лба, его глаза азартно блеснули. — Будет сделано. Я лично перетрясу всех поставщиков Кима. Они привыкли набивать карманы, обкрадывая народ. Пока на кухне кипела работа, Юнги вызвал Чимина в тренировочный зал. В воздухе стоял запах разогретого дерева и пота. Император был без верхней одежды, в одних тренировочных штанах, его кожа блестела, а удары меча по деревянному манекену были такими быстрыми, что за ними едва успевал глаз. Чимин остановился у входа, скрестив руки на груди. Он молча наблюдал, как Юнги в последнем выпаде сносит голову манекену. «Смотрите-ка на него, — зло подумал Чимин, впиваясь пальцами в собственные предплечья. — Утром сбежал как трус, даже записки на салфетке не оставил, а сейчас красуется. Типичный альфа, сначала выжимает из тебя все соки, а потом делает вид, что он здесь по государственным делам». Глядя на резкие, рваные движения императора, Чимин невольно ощутил, как по телу пробежала горячая волна. Прошлую ночь невозможно было просто вычеркнуть из памяти. И хотя сознание из 2026 года упорно твердило, что это был лишь гормональный сбой, вызванный чужим миром, его кожа помнила другое. Он вспомнил, как поддался этому безумию, как его собственная сдержанность рухнула под натиском инстинктов, и как он, вопреки всякой логике мужчины из будущего, выгибался навстречу Юнги, требуя большего. Это была не просто покорность омеги, а страсть, в которой он сгорел дотла, оставив в тех покоях все свои сомнения. Чимин злился на себя за эту слабость, но еще больше он злился на Юнги за то, что тот заставил его — шеф-повара, привыкшего всё держать под контролем — так унизительно потерять голову. Юнги вел себя так, словно между ними ничего не случилось. Его лицо оставалось бесстрастным, а взгляд — холодным и сосредоточенным на мече. Но внутри него всё еще бушевал шторм. Когда краем глаза он увидел тонкий силуэт Чимина, в памяти всплыл образ совсем другого человека — не дерзкого стратега, а того невероятно страстного омегу, который этой ночью лишил императора сна и привычного самообладания. Юнги чувствовал, как кулаки непроизвольно сжимаются на рукояти — он помнил каждое мгновение, каждый звук и то, как жадно Чимин отвечал на его ласки, заставляя Юнги впервые в жизни потерять контроль. — Твой кузен прислал подарок, — Юнги не оборачивался, тяжело дыша. Он кивнул на столик в углу, где на шелковой подушке лежал веер — тончайшая работа, украшенная изображением жасмина. Чимин медленно подошел к столику, игнорируя тянущую боль в пояснице, которая при каждом шаге напоминала о «подвигах» стоящего перед ним мужчины. Стоило раскрыть веер, как по комнате пополз приторный, удушливый запах. — Жасмин... — прошептал Чимин. — Он метит территорию, Юнги. Это не подарок, это напоминание. «Тэхён, ты всегда был мастером двусмысленных намеков», — подумал он, чувствуя, как сладость аромата оседает на языке, словно яд. Чимин чувствовал на себе тяжелый взгляд Юнги и понимал — сейчас начнется новая дуэль, и на этот раз мечи им не понадобятся. — Это вызов, — Юнги подошел к нему, забирая веер и с хрустом ломая его пополам. Дерево треснуло в его руках так легко, словно это была кость врага. — Тэхён затребовал аудиенцию. Он утверждает, что у него есть доказательства твоего «недуга», которые он готов предъявить совету старейшин. Он хочет объявить тебя одержимым официально. Чимин усмехнулся, глядя на обломки веера в руках императора. — Одержимым? Что ж, он не так уж далек от истины. Я одержим идеей вычистить это змеиное гнездо. Юнги резко притянул его к себе за талию. Его рука, всё еще горячая и влажная после тренировки, легла на спину Чимина, заставив того невольно вздрогнуть. — Ты слишком спокоен, — голос императора стал тише, в нем прорезались хриплые ноты, которые Чимин слышал ночью. — Если старейшины поверят ему, я не смогу защитить тебя мечом. Это законы Чосона, Чимин. Против обвинения в колдовстве бессилен даже император. — Тогда мы сменим поле боя, — Чимин поднял руку и коснулся щеки Юнги. Его пальцы ощутили жесткую щетину и то, как бешено бьется жилка на шее альфы. — Тэхён ждет, что я буду оправдываться. Но я сделаю то, чего он не ожидает. Он хочет шоу? Он его получит. — Что ты задумал? — Юнги прищурился. В его глазах вспыхнуло опасное любопытство, смешанное с темным, собственническим желанием. Он всё еще искал в этом дерзком взгляде того нежного юношу из своего сна, но находил лишь холодную сталь будущего. — Скоро большой праздник Луны. Я приготовлю «Пир Истины». Каждый продукт, каждая специя в нем будет иметь смысл. Я заставлю Тэхёна самого признаться во всем перед лицом твоих советников. Еда, Юнги-я, не умеет лгать. Она либо питает, либо убивает. Юнги смотрел на него долго и пристально, словно пытался понять, откуда в этом омеге столько стали и как она может так гармонично сочетаться с той неистовой страстью, которую он вкусил несколько часов назад. — Хорошо, — Юнги наконец выпустил его из объятий, но взгляд его продолжал жечь. — Готовь свой пир. Но помни, если ты проиграешь, Тэхён не просто заберет твою жизнь. Он сотрет саму память о том, кем ты был. Чимин поправил ворот своего небесно-голубого наряда и улыбнулся — той самой улыбкой шеф-повара, который точно знает, что его блюдо станет легендой. — Не беспокойся, Ваше Величество. В моем мире говорят, если не можешь победить врага — приготовь его правильно. — Ты собираешься победить заговорщиков с помощью... половника? — Юнги скептически выгнул бровь, глядя на тонкие пальцы Чимина. — Я тренируюсь до седьмого пота, ломая мечи, а ты хочешь накормить их до смерти? Чимин хмыкнул, не скрывая дерзкой улыбки: — Юнги-я, поверь моему опыту: хорошая порция правды усваивается гораздо хуже, чем несвежие устрицы. Твой меч режет плоть, а моя кухня вскроет их гнилые души. К тому же, — он окинул императора оценивающим взглядом, — если я не справлюсь, ты всегда сможешь эффектно ворваться и всех порубить. Тебе очень идет этот образ «разъяренного бога войны», особенно когда ты забываешь надеть рубашку. Юнги на мгновение опешил от такой прямоты, его челюсть едва заметно дрогнула. — Твоя самоуверенность когда-нибудь нас погубит, Чимин. Или спасет. — Скорее второе, — Чимин потянул Юнги за ремешок, висящий на его плече, заставляя императора наклониться ниже. — И, Юнги... приготовь своих людей. Когда Тэхён поймет, что проигрывает, он не станет ждать десерта. Он ударит. — Надеюсь, твой «Пир» стоит того, чтобы ради него начинать маленькую гражданскую войну, — проворчал Юнги, но в его глазах впервые за день мелькнула тень усмешки. — Потому что если нас казнят, я напоследок обязательно пожалуюсь богам на твое неумение соблюдать субординацию. В эту ночь во дворце не будут спать двое. Чимин на кухне вместе с Хосоком будет подбирать травы, которые могут вызвать легкое помутнение рассудка и развязать язык самому осторожному интригану. А Тэхён, глядя на луну из своего окна, перебирать четки. — Ты думаешь, что ты шеф-повар, Чимин-а? — тихо произнес Тэхён, и в его голосе не было и тени прежней веселости. — Но завтра ты узнаешь, что в этой игре ты — всего лишь главное украшение на столе Кимов. И огонь под твоим котлом разведу лично я. Вечером того же дня Тэхён без предупреждения явился в покои Чимина. Омега был один — он сидел за столом, заваленным свитками с записями Хосока о поставках риса. В комнате пахло цитрусом и воском. Тэхён остановился у порога, прислонившись плечом к дверному косяку. Он долго и молча наблюдал за Чимином, который даже не поднял головы, продолжая увлеченно черкать что-то в документах. В этом взгляде Тэхёна больше не было плотоядного любопытства — только тяжелое, давящее осознание. Он искал в этом человеке хоть тень того мягкого мальчика, которого знал с детства, но видел лишь холодную, расчетливую сталь. — Ты всё еще возишься с цифрами, Чимин-а? — голос Тэхёна прозвучал небрежно, но в нем не было привычной насмешки. — Ханян шепчется о твоем вчерашнем «фокусе» на площади, а ты проверяешь амбары. Чимин наконец отложил кисть и посмотрел на кузена. — Во первых Ваше Величество. А во вторых чтобы фокусы работали, Тэхён, нужно знать, сколько дров в печи. Ты пришел поздравить меня с успехом или подготовил новую порцию слухов про ведьмаков? Если второе, то выбери что-нибудь поинтереснее. Прошлый вариант про «полеты на метле» был крайне неоригинален. Тэхён медленно прошел вглубь комнаты. Он не стал садиться, а просто остановился напротив стола, вертя в пальцах свою трубку. Он мог бы сказать, что поражен. Мог бы признаться, что тот Чимин, которого он любил и хотел защитить, для него окончательно исчез. Но он лишь криво усмехнулся, скрывая за этой маской глубокую печаль потери. — Ты лишил их долгожданного зрелища, кузен. Старейшины предвкушали твое падение, как стервятники — легкую добычу, но ты накормил толпу преданностью, оставив моих родичей ни с чем. — И что теперь сделает твой клан? — Чимин прищурился, не сводя глаз с лица Тэхёна. — Пока — ничего. Я убедил их, что нападать на тебя сейчас — значит идти против ветра. Но не обольщайся, — Тэхён на мгновение замер, и его взгляд стал пугающе серьезным. — Завтра на празднике Луны они будут следить за каждым твоим движением. И я буду сидеть среди них. — Обязательно надень что-нибудь неброское, — вставил Чимин, возвращаясь к свитками. — Не хотелось бы, чтобы твоё пафосное лицо отвлекало старейшин от основного блюда. Я очень стараюсь над меню. Тэхён направился к выходу, так и не раскрыв своих карт и не произнеся ни одного слова о том, как сильно изменилось его мнение. Но у самых дверей он остановился и, не оборачиваясь, бросил, — Тот синий наряд на площади... он тебе идет. Он делает тебя похожим на человека, который точно знает, чью голову он положит на плаху следующей. Не разочаруй меня завтра, Чимин-а. Приготовь для старейшин что-нибудь такое, что они не смогут проглотить, не подавившись своей ложью. — Не переживай, — негромко ответил Чимин ему в спину. — Мой «Пир» — это не диетическая каша. У некоторых завтра будет очень сильная изжога. В политическом смысле, разумеется. Когда он ушел, Чимин остался в тишине. Он не знал, что в этот момент Тэхён, выйдя в темный коридор, крепко зажмурился и глубоко вздохнул, пытаясь выветрить из памяти образ того прежнего, слабого Чимина, которого он больше никогда не увидит. — Прощай, мой маленький кузен, — едва слышно прошептал Тэхён в пустоту. — Здравствуй, Ваше Величество. В ту ночь Чимин вызвал Хосока. — Хосок-а, забудь про обычные праздничные блюда. Завтра на Пиру Луны мы подадим им правду. И она должна быть такой острой, чтобы у клана Ким выступили слезы. Понял? — Что за правда, Ваше Величество? — Хосок испуганно округлил глаза. — Правда о том, чем на самом деле набиты амбары клана Ким, пока народ ест землю, — Чимин хищно прищурился. — Они думают, что я всего лишь повар? Хорошо. Я приготовлю им их собственные грехи, Хосок. Мы подадим им блюдо «Кровавая луна». В нем будет столько перца, сколько несправедливости в этом дворце. Пусть плачут. Пусть весь зал видит, как великие тэгамы захлебываются от того, что сами же заварили. Хосок поклонился, чувствуя, как во дворце начинает пахнуть не просто едой, а большой переменой. На одного явного врага стало меньше, но игра Тэхёна стала только тоньше.