Иди сюда, Пьеро

Начало мая выдалось жарким. Воздух над мостовой дрожал, когда они шли от станции, и к вечеру эта духота только усилилась, спустившись в бетонное нутро бара. Бар назывался «Под мостом». Ян ненавидел это название — слишком буквальное. Мост над ними, старый, поросший мхом, и сырой полуподвал, пахнущий жареным луком и дешёвым табаком. Дмитрий выбрал это место, потому что здесь никто не задавал вопросов. Никто не смотрел на форму, не косился на военных, не лез с советами. Здесь просто наливали пиво — тёмное, тяжёлое, которое Павел называл «жидким хлебом», — и кормили варениками. Дмитрий брал с вишней. Ян — с мясом. Павел — и те, и другие, а потом доедал за ними. — Ты снова заказал сладкие, — сказал Ян, глядя, как официантка поставила перед Дмитрием тарелку. — А ты снова лезешь не в своё дело, — ответил генерал, но вареники не отодвинул. — Это моё дело. Я ем с тобой за одним столом. — Тогда ешь молча. Ян коротко рассмеялся. Дмитрий бесил его своей манерой всё контролировать, каждое слово прокручивать в голове прежде, чем выпустить наружу. Но именно за это Ян его и уважал. Редко встречаются люди, которые несут ответственность за других так, будто это их собственная жизнь на кону. Павел сидел напротив и откровенно пялился на официантку. Шатенка с короткой стрижкой, в фартуке, подчёркивающем талию, улыбалась ему каждый раз, когда проходила мимо. Ян смотрел в стол, в деревянные разводы, в след от пролитого пива. Сжимал стакан сильнее, чем нужно. Потом разжимал пальцы, заставляя себя дышать ровно. — Не начинай, — сказал Дмитрий. — Я просто смотрю, — отозвался Павел. — Ты уже смотришь полчаса. — Она красивая. Ян, ты заметил? — Да, — сказал Ян, не поднимая головы. — И что ты думаешь? — Я думаю, что ты надоедливый. Павел засмеялся, откинулся на стуле, закинул руки за голову. Льняная рубашка цвета слабого чая натянулась на груди, открывая полоску загорелой кожи на животе. Ян поднял глаза, посмотрел на эту полоску, потом перевёл взгляд на лицо Павла, на его расплывчатую, пьяную улыбку, на ямочки на щеках. — Чего уставился? — спросил Павел. — Ты сказал смотреть. — Я сказал на неё. — Перепутал. Павел поднял бровь. Помолчал секунду, потом его улыбка стала шире, острее. — Колючка выпустила иголки. — Отвали. — Не отвалю. Дмитрий вздохнул, положил вилку. Посмотрел на них устало, но без раздражения, как смотрит старший брат на младших, которые опять не поделили пульт. Он взял свой стакан с виски, покрутил его в руках. Лёд давно растаял, и теперь на дне плескалась мутноватая вода. — Знаешь, — сказал он, обращаясь к Павлу, — я так и не понял, зачем ты попёрся в тот магазин с линолеумом. — А зачем ты вообще об этом помнишь? — удивился Павел. — Потому что ты потом неделю жаловался, что у тебя нет двадцати рулонов. — Ну, у нас везде линолеум старый. Я забочусь о твоей спине, сэр. — Ты заботишься о том, чтобы меня уволили. Павел фыркнул, Ян хмыкнул, и Дмитрий не выдержал — рассмеялся первым. Негромко, но свободно, как будто разрешил себе то, что запрещал весь день. — Ладно, — сказал он. — Давайте лучше вспомним ту историю с учебной тревогой. — Какую именно? — спросил Павел. — Ту, где вы оба уснули на посту. — Это была не наша вина. Нас подставили. — Подставили? Кто? — Обстоятельства, — Павел развёл руками. — Тёмное время суток, уютные кресла, вы сами разрешили принести одеяла. — Я разрешил принести одеяла, потому что было холодно. Я не разрешал спать. — А мы не спали. Мы медитировали с открытыми глазами. — Это называется «спали с открытыми глазами». Вы двое — моё самое слабое место. Знаете? — Знаем. Поэтому вы нас и терпите. — Я вас терплю не поэтому. Я терплю вас, потому что вы оба единственные, кто не боится мне перечить. И при этом не переступает черту. — Какую черту? — спросил Ян. — Ту, после которой мне пришлось бы вас убить. Павел закашлялся. — Сэр, это угроза? — Это дружеское предупреждение. — Вы никогда не расслаблены, — вставил Ян. — Помню, в училище, после отбоя, все спали. А вы сидели в кабинете лейтенанта, смотрели в одну точку. Я тогда подумал: вы вообще когда-нибудь спите? — Сплю. Просто некогда. — Некогда или не с кем? — спросил Павел, и на секунду за столом повисла тишина. Дмитрий посмотрел на него долгим взглядом, потом перевёл глаза на Яна. — Ты прав, — сказал он спокойно. — Некогда. И не с кем. Но это не значит, что я жалуюсь. Это значит, что работа ещё не сделана. — Работа никогда не будет сделана, — тихо сказал Ян. — Тогда будем делать её до конца. За нас. За то, чтобы всё это когда-нибудь закончилось. — Чтобы мы могли уволиться и уехать на остров, — добавил Павел. — На необитаемый? — На какой-нибудь с пальмами. И чтобы интернет был. — Ты будешь ловить рыбу и жаловаться, что нет Wi-Fi. — А вы мне будете завидовать, потому что у меня будет рыба, а у вас сухпай. — Я не ем рыбу, — сказал Ян. — А ты будешь сидеть на берегу и смотреть на закат. — А ты будешь орать, что тебе скучно. — Буду. И ты будешь меня терпеть, потому что ты мой друг. Ян усмехнулся, покачал головой, но в этой усмешке не было ни насмешки, ни привычной колючести — только тепло, которое он не умел выражать словами. Дмитрий слушал их и чувствовал, как внутри отпускает то, что сжималось всю неделю. Эти двое — ходячая катастрофа, неразлучный дуэт, Арлекин и Пьеро, как он сам их однажды назвал, — умели единственное, что он не умел: быть собой. Павел уже не слушал, о чём они говорили. Он смотрел на Яна. Как тот поправляет чёлку, как держит стакан, как тёмные пряди падают на лоб и он откидывает их назад раздражённым жестом. В горле пересохло. Павел сделал глоток воды, но это не помогло. Музыка в баре сменилась на что-то более ритмичное. Павел вдруг встал. — Пошли. — Куда? — Танцевать. — Ты в своём уме? — Абсолютно. — Ты на ногах не стоишь. — Стою. И ты будешь стоять. Он потянул Яна за рукав. Тот упирался, но Павел уже тащил его к свободному пятачку у колонны. Танцевать Павел не умел, он просто двигался, иногда попадал в ритм, чаще нет. Ян стоял напротив, засунув руки в карманы джинсов, и смотрел на него с выражением, которое трудно было назвать одобрительным. — Ты издеваешься. — Нет. Я расслабляюсь. — Ты позоришься. — Перед кем? Перед тобой? Ты меня в худших состояниях видел. Ян усмехнулся, но руки из карманов вытащил. Павел сделал шаг ближе, коснулся его локтя, якобы случайно. Потом плеча. Потом положил ладонь на талию, когда рядом кто-то толкнул, и сделал вид, что это вышло нечаянно. — Ты меня трогаешь. — Толкнули. — Никто не толкал. — А, ну тогда просто хотел. Ян покачал головой, но не отодвинулся. Павел попытался сделать какое-то движение, чуть не упал, ухватился за плечо Яна. — Всё. Хватит. Ты сейчас кого-нибудь собьёшь. — Я никого не собью. — Меня уже сбил. Павел засмеялся — громко, запрокинув голову. В глазах его плескалось что-то тёплое, пьяное. — Ты не танцуешь. — Я вообще не танцую. — А зря. У тебя получилось бы. Ты умеешь двигаться. Я видел на тренировках. Ян не нашёлся, что ответить. Они вернулись к столу. Павел плюхнулся на стул, отпил воды. Ян сел рядом. Между ними снова повисла тишина — но теперь она была другой, не пустой, а полной. — Жарко, — сказал Павел, расстёгивая верхнюю пуговицу рубашки. — Пойду покурю. Он поднялся, бросил взгляд на Яна, не приказ, не просьба, просто приглашение, которое можно было не принять. Ян выждал секунду, потом встал и пошёл следом. Дмитрий проводил их глазами. Посидел ещё минуту, допил остатки виски, нащупал в кармане пачку сигарет и тоже поднялся. Дал им небольшую фору, а когда наконец вышел на улицу и свернул за угол — замер. Под единственным работающим фонарём стояли Павел и Ян. Павел, встав на носки, держал Яна за воротник тёмной футболки и целовал его мягко, но настойчиво, как будто имел на это какое-то давнее, до конца не осознанное право. Ян неумело, но отчаянно отвечал, длинными пальцами вцепившись в плечи Павла, притягивая его ближе, почти отрывая от земли. Внутри у Дмитрия появилось странное чувство — будто это зрелище было не для его глаз. Не потому, что он осуждал. Просто в этом моменте не было места для третьего. Он вспомнил, как они смотрели друг на друга за столом, как Ян сжимал стакан, когда Павел говорил об официантке, как Павел пялился на Яна весь вечер, забыв про свой коктейль. Химия между ними была давно, он просто не давал себе труда её заметить. Дмитрий усмехнулся — коротко, без злости, — развернулся и пошёл другим путём. Затушил сигарету о стену, забрал из бара оставленные вещи и отправился в гостиницу один, чтобы не мешать. Павел отстранился первым, не потому что хотел, а потому что в глазах начало двоиться. Он всё ещё стоял на носках, вцепившись в воротник Яна, и мир вокруг слегка плыл: фонарь расплывался жёлтым пятном, стена бара уходила куда-то вбок, и только ошарашенное лицо Яна оставалось в фокусе с приоткрытыми губами, с тенью от ресниц на скулах. Блядь, — подумал Павел. — Я его поцеловал. Мысль была не страшная. Страшно было то, что останавливаться не хотелось. Он опустился на пятки, но рук не разжал. Ян смотрел на него сверху вниз и молчал в своём репертуаре. Павел знал этот взгляд: Ян так смотрел, когда не мог подобрать слов, и любое неосторожное слово могло его спугнуть. — Ты знаешь, — сказал Павел негромко, почти шёпотом, — я ведь не только поэтому смотрю. Ян медленно открыл глаза. В свете фонаря лицо Павла казалось чужим — серьёзным, непривычно тихим. Ни тени улыбки, только глаза, в которых плескалось что-то тёмное, тягучее, отчего у Яна перехватило дыхание. — А зачем? — Затем, что ты у меня единственный такой. Арлекин без Пьеро — не комедия, а так, кривляние одно. И Пьеро без Арлекина скучный. А вместе — мы почти смешные. Почти люди. — Пьяный бред, — выдохнул Ян, но не отодвинулся. — Вот и проверь. Ян наклонился первым. В отличие от первого раза — резкого, испуганного, когда инициатива исходила от Павла, — теперь он двигался сам, без подсказки. Запустил пальцы в светлые волосы на затылке Павла и поцеловал его глубже, смелее, с приоткрытым ртом и сбитым дыханием. Павел ответил сразу, будто только этого и ждал, и на секунду мир сузился до одной точки — горячих губ, влажного языка, пальцев, сжимающих плечи. — Вот так, — выдохнул Павел, когда они всё-таки разомкнулись. Губы горели, сердце колотилось где-то в горле. — А то «пьяный бред». Сам ты бред. Ян усмехнулся тихо, хрипло. — Заткнись. — Не затыкай. Я только начал. — Я заметил. Они постояли ещё минуту, не размыкая рук. Потом Павел потянул его за собой, просто пошёл, не глядя на номера домов, надеясь, что мышечная память выведет к гостинице. Ян не спрашивал дорогу. Он вообще молчал, но ладонь из Павловой не вытащил. Город плыл. Фонари растягивались в длинные жёлтые линии, витрины расплывались цветными пятнами, вывеска аптеки мигала зелёным, и Павел не сразу понял, что это не аптека, а круглосуточный бар, кажется, они свернули не туда. Он остановился, покачнулся, и Ян придержал его за плечо. — Мы куда? — спросил Павел, глядя на незнакомую улицу. — Понятия не имею. Ты ведёшь. — Я думал, ты следишь. — Я думал, ты знаешь дорогу. Павел моргнул, огляделся. Улица была пустой, чужой, и фонарь здесь не горел, только свет из окна второго этажа падал на тротуар бледным прямоугольником. Он повернулся к Яну и вдруг увидел его по-новому: длинный, тощий, с поднятым воротником и руками в карманах. Стоит и ждёт. Ждёт, куда Павел его поведёт. — Ты вообще понимаешь, что ты сейчас сделал? — спросил Павел. — Поцеловал тебя. — Я думал, ты не умеешь. — Я и не умею. Просто ты меня бесишь настолько, что хочется заткнуть. Павел хмыкнул, но в груди разливалось что-то горячее, и это был не алкоголь. — Тогда заткни ещё раз. Ян наклонился и поцеловал его, теперь уже не импульсивно, а пробуя. Медленнее. С расстановкой. Павел чувствовал каждое прикосновение: большой палец на своей скуле, вторую ладонь на пояснице, тёплое дыхание у уголка губ. Он хотел что-то сказать что-нибудь глупое, в своём духе, но передумал. Просто закрыл глаза и позволил себе раствориться в ощущениях: горячие губы Яна, его неумелый, но старательный язык, его дрожащие пальцы на спине. Где-то далеко просигналила машина. Залаяла собака. Павел не слышал. Когда они разомкнулись, воздух показался ледяным. Павел выдохнул облачко пара и только сейчас заметил, что изо рта идёт пар, май маем, а ночи ещё холодные. — Замёрз, — сказал Ян, глядя на него. — Ага. Немного. — Пошли. Давай теперь я поведу. — Справлюсь. — Ты нас чуть в аптеку не увёл. — Там витамины. — Там закрыто. Павел рассмеялся, и они пошли снова, теперь уже быстрее, переставляя ноги почти механически, плечом к плечу. Мир расплывался по краям, фонари качались, дома менялись местами, но теперь они хотя бы шли в правильную сторону. На одном перекрёстке Павел споткнулся о выступающий камень, и Ян поймал его под локоть — молча, без комментариев. Павел не стал вырываться. Им оставалось два квартала до гостиницы, и он вдруг подумал, что когда они дойдут — придётся что-то решать: расходиться по койкам, делать вид, что ничего не случилось, или… Или не делать вид. Он покосился на Яна — тот шагал ровно, только кончики ушей горели. Павел улыбнулся и ничего не сказал. В гостиницу они вошли, всё ещё держась за руки. В номере было тихо. Дмитрий лежал на своей кровати, отвернувшись к стене, и Павел не стал проверять, спит он или нет. Скинул ботинки, прошёл к своей койке. Ян стоял у двери, смотрел на него. — Что? — спросил Павел. — Ничего. Я в душ. — Иди. Ян стянул ботинки — не развязывая шнурков, просто поддев носком пятку. Левый упал на бок, правый перевернулся подошвой вверх. Он не стал их поправлять. Прошёл в душевую, прикрыл за собой дверь, оставив узкую щель, в которую через минуту потянуло паром. Звякнула пряжка ремня, упала на пол футболка. Зашумела вода, сначала холодная, потом горячая. Из двух лампочек в комнате горела только одна, и свет был тёплым, почти янтарным. Павел сидел на кровати, смотрел на дверь — белую, с плотным узорчатым стеклом. Слышал, как шумит вода. Чувствовал, как кровь стучит в висках, как тело помнит поцелуи на улице. Алкоголь ещё не выветрился, и границы казались размытыми. Плевать, — подумал он. — Хочу. Встал. Ноги сами понесли. Толкнул дверь, даже не постучав. — Занято, — сказал Ян из-за шума воды. — Знаю. — Тогда чего припёрся? — Помочь. — Мне не нужна помощь. — А мне нужна. Павел стянул рубашку через голову, бросил на коврик. Расстегнул джинсы, стянул их вместе с трусами, шагнул в кабинку. Кафель стал тёплым, воздух — влажным. Зеркало над раковиной запотело, отражения исчезли. Ян стоял, прижавшись спиной к стене, голый, мокрый. Павел смотрел на него снизу вверх, потому что разница в росте была слишком велика. — Ты выше, — сказал он, кладя ладони на талию Яна. — Ты только заметил? — Я замечал. Просто теперь это между нами. Буквально. Павел провёл рукой по его животу. Ян дёрнулся, но не отстранился. — Ты дрожишь. — Холодно. — Вода горячая. — Значит, мне жарко. Павел прижался грудью к его груди, потянулся вверх и поцеловал его сначала мягко, потом развязнее. Коснулся губами уголка рта, обвёл влажным языком, задержался на шее, на ключице. Ян запрокинул голову, прикрыл глаза. — Можно? — спросил Павел. — Что? — Потрогать. — Ты уже трогаешь. — Я имел в виду… Павел в своей наглой манере улыбнулся и качнул головой вниз. Ян понимал, о чём он. Хотел сказать «нет» — он всегда говорил «нет» себе, другим, этому липкому чувству, которое росло в груди с каждым днём. Но Павел стоял так близко, и от него пахло табаком, пивом и чем-то тёплым, почти домашним. Когда он ещё будет так близко? — подумал Ян и боялся, что если откажется сейчас, больше такой возможности не будет. — Давай. Павел скользнул ладонью ниже. Обхватил член. Ян выдохнул, уткнулся лбом в его плечо. Павел начал двигать рукой, сначала медленно, изучающе, проводя большим пальцем по головке, сжимая у основания. — Сильнее, — прошептал Ян. — Что? — Сильнее. Не бойся. Павел сжал ладонь плотнее и ускорился. Ян вцепился в его плечи так, что ногти наверняка оставили следы. — Смотри на меня, — сказал Павел. Ян открыл глаза. Павел смотрел на него в упор без тени улыбки. Только глаза, в которых плескалось то самое, что Ян видел на улице у фонаря. То, что он боялся назвать. — Ты красивый, — сказал Павел. — Врёшь. — Не вру. Он снова поцеловал его в уголок рта, потом в губы, потом укусил за нижнюю. — Ты кусаешься. — А ты медленный. — Я аккуратный. — Я не просил аккуратности. Павел усмехнулся, но послушался: сжал пальцы крепче, задвигал быстрее, и Ян вцепился в его плечи, чувствуя, как приближается пик, как всё внутри сжимается в тугую пружину, как мир начинает распадаться на отдельные ощущения: пальцы Павла, горячая вода, собственное дыхание, громкое и прерывистое. — Паша, — выдохнул он. И резко кончил, с хриплым стоном, который замер где-то в груди, потому что в душевой не должно быть слышно ничего, кроме шума воды. Член пульсировал в ладони Павла, и Ян чувствовал, как сперма вытекает, смешиваясь с водой, стекая по животу на кафель. Он прислонился к стене, тяжело дыша, пытаясь собрать разбежавшиеся мысли. Павел убрал руку, сполоснул её под струёй. — Теперь я, — сказал он. — Знаю. — Поможешь? — Умею только руками. — Ах, ты умеешь, значит? — Не жаловался. Ян перехватил инициативу. Неловко, сбивчиво, пальцы скользили, сжимали то слишком сильно, то слишком слабо. — Ты издеваешься? — спросил Павел, терпя секунд десять. — А что? — Ты трогаешь его, как будто это граната без чеки — Не мешай. — Я молчу. — Нет, ты дышишь. — А ты дышать перестань, если такой чувствительный. Ян отдёрнул руку, прислонился к стене, дыша часто, от возбуждения и растерянности. — Ты что, никогда этим не занимался? — спросил Павел, и в его голосе не было насмешки, только странная, почти щемящая нежность. — Ты хоть раз дрочил себе? — Дрочил, — буркнул Ян. — И как? — Нормально. — А мне нормально не надо. Я хочу, чтобы было приятно. — Сам делай. — Я и делаю. Но раз уж ты вызвался… — Я не вызывался. — А кто сказал «давай»? Ян промолчал. Павел вздохнул, взял его руку и снова положил себе на член — накрыл своей ладонью, показал, как нужно. — Смотри. Делай как я. Двигаться вместе, чувствовать пульсацию чужого члена под своими пальцами, ощущать, как напрягаются мышцы Павла, как сбивается его дыхание, — всё это было слишком интимно, слишком правильно. — Понял? — спросил Павел. — Ага. — Давай сам. Ян попробовал. Получалось лучше, но всё ещё неуверенно. Павел не торопил, на удивление не подкалывал, а просто смотрел, как Ян учится, как злится на свою неловкость, как кусает губу, когда член выскальзывает или сжимает слишком сильно. — Расслабься, — тихо сказал Павел. — Не надо так стараться. — А как надо? — Просто… будь здесь. Со мной. Ян поднял глаза. Посмотрел на Павла — мокрого, с прилипшими ко лбу светлыми волосами, с ямочками на щеках, с терпением, которого он не заслужил. Я запомню это, — подумал Ян. — Даже если завтра он скажет, что ничего не значило, я запомню. Он снова начал двигать рукой — медленнее, мягче. Не гнал, не пытался угодить. Павел тяжело дышал, его член пульсировал в ладони Яна, а мышцы живота напрягались с каждым движением. Ян наклонился и поцеловал его плечо. Не укусил — поцеловал. Медленно, впитывая кожей солёный вкус воды, пота, самого Павла. Потом шею. Ключицы. Грудь. Позволял себе то, чего не позволял никогда. — Так, — выдохнул Павел. — Так хорошо. Ян прижался лбом к его плечу. Павел кончил с тихим, сорванным стоном — на живот Яну, на свои пальцы, на кафель. Ян чувствовал, как горячая жидкость растекается по его коже, смешиваясь с водой, как бьётся в судороге член, который он всё ещё сжимал в ладони. Они застыли. Вода стекала, шумела в трубах. — Это было что-то, — сказал Павел. — Что? — Не знаю. Но что-то. Ян усмехнулся, провёл рукой по лицу, стирая воду. — В душ надо, — сказал он. — Уже. — Ещё раз. Чисто. — Не хочу. — Воняем. — Ну и пусть. Павел обнял его —дрожащего, растерянного — и прижал к себе. Ян замер на секунду, потом уткнулся носом в его шею и выдохнул, так, что Павел почувствовал, как опускаются его плечи. — Идиот, — сказал Ян. — Знаю, — ответил Павел. — Твой идиот. Они простояли так несколько минут, пока кафель не остыл. Потом Ян включил воду — тёплую, приятную. Взял мочалку, выдавил гель и начал водить по плечам Павла. Неловко, но старательно. — Больно? — спросил он. — Нет. Щекотно. — Терпи. — А куда деваться. Ян прошёлся по лопаткам, по позвоночнику, по пояснице. Павел развернулся, выхватил у него мочалку. — Теперь я. Он мыл Яна быстро, без нежностей — просто чтобы смыть пот, гель, запах бара. Но когда добрался до груди, задержался на секунду дольше, чем требовалось. Провёл пальцами по старому, белому шраму. — Откуда? — спросил Павел почти шёпотом. — Одноклассник ножом ударил. В интернате. — А ты ему? — Футболку испортил. Павел громко рассмеялся, в пустом помещении звук бился о стены. Ян посмотрел на него — мокрого, с прилипшими ко лбу светлыми волосами, с ямочками на щеках — и не смог сдержать улыбки. Они вытерлись одним полотенцем на двоих. Оделись молча: Павел натянул чистые трусы, голый торс оставил неприкрытым. Ян надел свои трусы и сухую футболку — чудом не намокла, висела на крючке. Павел рухнул на кровать, раскинувшись. Ян лёг рядом, на самый край. — Подвинься. — Не хочу. — Я упаду. — Не упадёшь. Павел подвинулся, притянул Яна ближе, укрыл одеялом. Дмитрий на соседней койке не шевелился — то ли спал, то ли давал им эту тишину. — Знаешь, что я подумал? — прошептал Павел. — Не хочу знать. — Впервые ты не спросил «зачем». — Я спрошу утром. — Не спросишь. — Почему? — Потому что ответ тебе понравится. Павел перевернулся на бок, обнял Яна, уткнулся носом в его шею. Ян выдохнул — медленно, как будто отпускал что-то, что держал слишком долго. — Спокойной ночи, Пьеро. — Спокойной ночи, Арлекин.

***

Утром Дмитрий встал первым. Поставил чайник, налил три кружки чёрного, крепкого, горького. — Вставайте, — сказал он. — Не ори, — прошептал Павел, не открывая глаз. — Пей. — Сам пей. Дмитрий поставил кружку на тумбочку. Ян сел на кровати, потянулся, хрустнув позвонками. На его шее остались следы от укусов, на губах — ссадина. — Что? — спросил он, заметив взгляд Дмитрия. — Ничего, — сказал тот. — Пей чай. Остынет. Они пили втроём. Павел дул на кружку и обжигался, Ян морщился, но пил. Дмитрий смотрел на них и чувствовал, как внутри разливается странное, почти забытое тепло. — Сегодня дежурство, — сказал он.— Не опаздывайте. — Не опоздаем, — ответил Павел. — Опоздаете. — Не опоздаем. — Пойдём пешком, — сказал Ян. — Он бегать не умеет. — Я умею бегать. — Ты умеешь ходить быстро. Это разные вещи. Дмитрий коротко усмехнулся, встал, заключил: — Выходим. Они вышли втроём — в серое утро, под низкие тучи. За ночь жара ушла, и теперь воздух был свежим, почти прохладным, пах мокрой листвой и близким летом. Ян шёл посередине, Павел слева, Дмитрий справа. — Ай, — сказал Павел. — Что? — спросил Ян. — Голова болит. — С похмелья, — сказал Дмитрий. — Я не пил вчера. — Ты пил. — Всю бутылку? — Паш, мы пили из стаканов. — Это вы меня споили. — Сам себя споил. — Ужасные вы друзья. — А ты ужасный друг, — сказал Ян.— Но мы тебя терпим. — Потому что я красивый. — Потому что у тебя нет других вариантов. Они свернули за угол, и город встретил их влажным ветром и первыми лучами солнца, пробивающимися сквозь облака. — Красивое утро, — сказал Павел. — Май, — ответил Ян. Дмитрий ничего не сказал, только поднял воротник и ускорил шаг. Они шли втроём. И никто не оглядывался.