запись на плёнке

***

Olafur Arnalds — 3055 — Если ты сейчас же не уберёшь свою пушистую задницу с моего стола, я вызову декана. Хосок не двигается. Сидит на краю письменного стола, свесив ноги вниз, и крутит в пальцах серебряный стилус. Русые кудри падают на лицо — такие светлые, что кажется, будто внутри них горит свеча. Сегодня он в тёмно-синем свитере с широким воротом, и ключицы выглядывают наружу, как два полумесяца. Сокджин стоит у доски. Мела в руках нет, но он всё равно пишет — в воздухе, светящимися буквами. Уши — кошачьи, тёмные, с кисточками на кончиках — чуть дёргаются, когда он злится. Хвост медленно ходит из стороны в сторону. — Я не пушистый, — говорит Хосок совершенно серьёзно. — Я нимфа. У нас цветочная пыльца, а не шерсть. — Ты оставляешь лепестки на моих отчётах. — Это комплимент. — Это нарушение правил противопожарной безопасности. Хосок смеётся. Запрокидывает голову, и свет из окна падает на его шею — длинную, гладкую, с маленькой родинкой под ухом. Сокджин смотрит на эту родинку дольше, чем нужно. — Ты не вызовешь декана, — говорит Хосок, спрыгивая со стола. — Потому что тогда придётся объяснять, почему твой хвост виляет, когда я вхожу в аудиторию. — Он не виляет. — Ещё как виляет. Я видел. Сокджин молчит. Уши прижаты к голове. Это жест — раздражение. Или смущение. Или что-то третье, о чём они оба молчат уже четвёртый год. Стук в дверь прерывает тишину. — Войдите, — голос Сокджина сухой, как пергамент. Дверь открывается, и в кабинет вваливаются они. Все пятеро. Тэхён первым — растрёпанный, с глазами навыкате, в мантии, которая явно не его (слишком короткая на плечах). За ним — Чонгук, молчаливый, с кроличьими ушами, которые дрожат от каждого звука. Намджун — тяжёлый, медленный, с книгой в руках, которую он, кажется, не закроет даже на собеседовании у трона. Юнги — бледный, как луна, с тёмными кругами под глазами, похожий на кота, которого разбудили в неподходящую фазу. И Чимин — последний, лёгкий, как пух, переливающийся в свете тысячи оттенков. — Профессор Ким, — Тэхён делает шаг вперёд, — мы по поводу экзамена. — Какого экзамена? — Сокджин поворачивается к доске, светящиеся буквы гаснут. — По этике магического вмешательства, — Тэхён разводит руками. — Мы хотим попросить перенос. — Почему? — Потому что, — Чимин выходит из-за спины Тэхёна, — если мы сдаём одновременно этику, боевую трансфигурацию и историю зельеварения, то к концу недели половина группы превратится в статуи, а вторая — в тыквы. — И третья — в тыквы-статуи, — добавляет Чонгук тихо, почти шёпотом. Хосок давит смешок. Прикрывает рот ладонью, но глаза — глаза выдают. Сокджин бросает на него короткий взгляд, в котором читается: «Ты мне за это заплатишь». — Хорошо, — говорит он после паузы. — Перенос на две недели. Но вы готовите доклад о влиянии переноса экзамена на академическую успеваемость. — Но это же абсурд, — Намджун поднимает голову от книги. — Влияние переноса на успеваемость невозможно измерить без контрольной группы. — Вот и займётесь, — Сокджин складывает руки на груди. Студенты переглядываются. Юнги вздыхает так тяжело, что огонёк свечи на столе колеблется. — Спасибо, профессор, — говорит Чимин и тянет остальных к выходу. Но Тэхён задерживается в дверях. Смотрит на Хосока, потом на Сокджина, потом на то, как хвост Сокджина всё ещё медленно касается пола. — Профессор Чон, — говорит он, — вы сегодня на ужин придёте? В большой зал. Говорят, будут эльфийские пирожные. — Приду, — Хосок улыбается. — Если этот кот меня отпустит. — Я тебя не держу, — Сокджин отворачивается к столу. — Держишь, — Хосок поправляет манжету его рубашки. Пальцы задерживаются на запястье дольше, чем нужно. — Всегда держишь. Тэхён исчезает за дверью. Закрывает за собой — но перед этим, успевают услышать, шепчет Чонгуку: «Они такие странные. Четыре года вместе — и ни свадьбы, ни помолвки…» Дверь захлопывается. Тишина. — Слышал? — Сокджин поворачивается к Хосоку. — Что именно? — Хосок подходит ближе. Встаёт за спиной, кладёт подбородок на плечо Сокджину. — Что мы странные? Или что я не пришёл на ужин? — Что мы не женаты. — Мы и не хотим. — Знаю. Хосок обнимает его за талию. Ладони скользят под рубашку — тёплые, сухие, чуть шершавые. — Ты расстроен? — Нет, — Сокджин накрывает его руки своими. — Просто подумал… возможно, пора сказать им. — Сказать что? — Что я сплю с преподавателем травологии. Уже четыре года. И что мы живём вместе. И что эта кровать, на которой они сидят, когда приходят сдавать хвосты, — наша общая. И что ты оставляешь лепестки не на моих отчётах. А под моей подушкой. Хосок замирает. Потом смеётся — тихо, грудью, так, что Сокджин чувствует вибрацию спиной. — Ты хочешь сказать им? Сейчас? — Не сейчас. — А когда? Сокджин поворачивается. Берёт лицо Хосока в ладони — скулы острые, кожа мягкая, пахнет ландышами и утренней росой. — Когда пойму, что это не испугает их. И нас. Хосок целует его. Легко, в уголок губ. — А знаешь, что меня пугает? — шепчет он. — Что? — Что мы никогда не снимали себя. На плёнку. На кристалл. Никак. А я хочу увидеть себя со стороны. Твоими глазами. Сокджин медлит. Уши поднимаются — настороженно, как у зверя, который учуял нечто важное. — Ты серьёзно? — Абсолютно, — Хосок отступает на шаг. Тянет за собой — к двери, но не к выходу, а в другую сторону. В спальню. Через щелчок пальцев, конечно же, появляется их любимая комната. Идти до дома пешком — слишком просто. А если ты могущественное существо — зачем быть простым? — У нас через час пара, — говорит Сокджин, но ноги уже слушаются. — Успеем. — Ты самоуверен. — Я нимфа, милый. Мы созданы для самоуверенности. В спальне темно. Шторы задёрнуты, но щель между ними пропускает тонкий луч света — он ложится на подушку, на край одеяла, на хрустальный шар в углу. — Вот, — Хосок берёт шар с тумбочки. Гладкий, холодный, размером с яблоко. — Записывающий кристалл. Работает от пульса. Чем чаще бьётся сердце — тем чётче картинка. — Ты подготовился, — Сокджин скрещивает руки на груди. — Когда? — Купил на прошлой ярмарке. Ждал подходящего момента. — И этот момент — сейчас? — Этот момент — всегда, когда ты смотришь на меня так, будто я — единственный свет в этой комнате. Хосок ставит шар на комод. Поворачивает так, чтобы захватывал кровать. Внутри кристалла что-то шевелится — мутная дымка, которая постепенно светлеет. — Он пишет, — говорит Хосок. — Уже. — Ты даже не спросил. — А ты бы согласился, если бы я спросил? Сокджин молчит. Снимает очки — кладёт на тумбу. Расстёгивает верхнюю пуговицу рубашки. Вторую. — Нет, — говорит он наконец. — Не согласился бы. — Вот видишь, — Хосок подходит. Пальцами — по его груди, по тёмной дорожке шерсти на животе. — Иногда лучше не спрашивать. Иногда лучше просто сделать. Он встаёт на колени. Сокджин смотрит сверху вниз — на русые кудри, на свет в глазах, на улыбку, которая не просит — требует. — Раздевайся, — говорит Хосок. — Я хочу, чтобы на плёнке ты был красивым. — Я всегда красивый. — Знаю. Но сегодня — особенно. Хосок тянет ширинку. Зубами. Сокджин выдыхает — резко, сквозь зубы. — Ты с ума сошёл. — Уже давно. Он освобождает член — полувозбуждённый, тёплый. Проводит языком по головке — пробующе, не спеша. Сокджин кладёт руку ему на затылок, не давит, просто держится. — Кристалл, — напоминает он. — Пишет, — Хосок не отрывается. — Я чувствую пульс. Твой. Мой. Они бьются в унисон. Картинка будет идеальной. Он берёт в рот. Глубоко, до спазма в горле. Сокджин стонет — первый раз сегодня, первый раз в этой комнате, которая помнит их уже тысячу ночей. — Тише, — Хосок отстраняется, вытирает губы тыльной стороной ладони. — У стен могут быть уши. — Ты сам включил запись. — Это другое. Запись — для нас. А стены — для всех. Он встаёт. Снимает свитер — через голову, волосы рассыпаются по плечам, кружатся в свете, как живое пламя. Сокджин смотрит на его грудь — маленькую, с торчащими сосками, на живот — плоский, с лёгкой дорожкой волос, на бёдра — узкие, почти девичьи. — Я люблю тебя, — говорит Сокджин. Просто. Без игры. — Я знаю, — Хосок тянет его на кровать. — Покажи. Они падают на простыни. Сокджин сверху — тяжёлый, горячий. Целует шею, ключицы, грудь. Хосок выгибается, хватается за его плечи, оставляет царапины, которые заживут через час — нимфы регенерируют быстро. — Медленнее, — просит Хосок. — Ты сам сказал — у нас час. — Я передумал. Сокджин улыбается. Зубы — чуть острее, чем у человека. Скалывает ими край уха Хосока — легонько, почти не больно. — Лгун. — Нимфа, — поправляет Хосок. — Мы меняем правила по ходу игры. Сокджин стягивает с него штаны. Бельё следом — простые, чёрные, уже влажные на промежности. Хосок открыт — от одного поцелуя, от одного взгляда, от того, что кристалл в углу записывает каждое их движение. — Смотри туда, — Сокджин берёт его за подбородок, поворачивает лицо к комоду. — Смотри, как я в тебя вхожу. Он входит пальцем. Одним. Медленно. Хосок кусает губу, не стонет — ему нравится тишина. Второй палец — труднее, но Хосок уже мокрый, готовый, ждущий. — Ещё, — шепчет он. — Терпи. Сокджин наклоняется. Целует его лицо — лоб, веки, скулы. Касается губами уголка рта, когда вводит третий палец. — Всё, — выдыхает Хосок. — Входи. Пожалуйста. — Ты забыл слово. — Какое? — Которое говорит, что это не просто секс. А что-то ещё. Хосок открывает глаза. В них — кристалл, лучик света, и сам Сокджин, отражённый дважды: в зрачках и в записи. — Люблю, — говорит он. — Входи. Люблю. Сокджин убирает пальцы. Направляет член. Входит — на один выдох, до конца. Хосок замирает. Жмурится. Дышит ртом. — Хорошо? — спрашивает Сокджин. — Больше, — выдыхает Хосок. — Чем хорошо. Сокджин двигается. Медленно. Плавно. Каждое движение — как волна, как танец, как то, зачем они пришли в эту комнату четыре года назад, когда никто не знал, никто не видел, никто не записывал. Теперь записывает. Хосок смотрит на кристалл. Внутри — дымка, но сквозь неё уже проступают очертания: две фигуры, сплетённые воедино, как корни одного дерева. — Мы красивые, — шепчет он. — Очень, — Сокджин ускоряется чуть-чуть. — Но я и так знал. — Самовлюблённый кот. — Твой кот. Хосок смеётся — и стонет одновременно. Сокджин ловит его губы, не даёт звуку вырваться. В спальне — тихо, только влажное, только дыхание, только редкие скрипы кровати. Сокджин чувствует, как Хосок напрягается под ним. Как ноги обхватывают талию. Как внутренние мышцы сжимаются в ритме. — Я сейчас, — шепчет Хосок. — Жди. — Не могу. — Посмотри на кристалл, — Сокджин берёт его за подбородок, поворачивает. — Посмотри, какой ты. Какой мы. Запомни это. Потом, когда я буду на лекциях, а ты — в теплицах, ты откроешь запись и увидишь. Что ты — мой. Всегда. Хосок кончает. Кричит в ладонь Сокджина — громко, отчаянно, истекая по его животу. Сокджин чувствует спазмы, чувствует, как его сжимают, и кончает следом — глубоко, толчками, наполняя собой. Они лежат. Дышат. Пот остывает на коже. — Запись, — Хосок кивает на кристалл. Сокджин поднимается. Берёт шар — тёплый, чуть светящийся. Внутри — они. Двое. Те, кого никто не видел. — Удалить? — спрашивает Сокджин. — Нет, — Хосок забирает шар, прижимает к груди. — Спрячем. И будем смотреть, когда станет одиноко. — А если кто-то найдёт? — Кто? Студенты? Они слишком боятся твоего хвоста. Сокджин ложится рядом. Тянет одеяло на них двоих. — Знаешь, — говорит он, глядя в потолок, — я, кажется, готов. — К чему? — Сказать им. О нас. Хосок поворачивается на бок. Гладит его по уху — мягко, по-кошачьи. — Завтра? — После завтра. Когда ты испечёшь эльфийские пирожные. Они лучше воспринимают новости на сытый желудок. Хосок смеётся. Тычется носом в его плечо. — Ты невыносим. — Ты тоже. Они засыпают под тихое свечение кристалла. Внутри него — запись. На плёнке — любовь, которую нельзя узаконить, но можно смотреть и знать: она есть. Была. Будет. Даже если никто не узнает.

***