запись на плёнке

***

Hammock — Together Alone Хосок печёт пирожные три часа. На кухне пахнет корицей, мёдом и чем-то неуловимо сладким — тем самым, что заставляет студентов крутить головами даже сквозь три этажа. Сокджин сидит за столом, пьёт чай и смотрит. — Ты мог бы помочь, — бросает Хосок через плечо. Волосы собраны в пучок на макушке, но несколько кудрей всё равно выбились и вьются у висков. На нём фартук — белый, в мучных разводах, завязанный на талии так туго, что подчёркивает каждую линию. — Я помогаю, — Сокджин ставит чашку на блюдце. — Я морально поддерживаю. — Коту бы мышей ловить, а не чаи гонять. — Я не ловлю мышей. Я профессор боевой трансфигурации. — Так тем более, — Хосок оборачивается. В руках — деревянная лопатка, которой он тычет в сторону Сокджина, как дирижёрской палочкой. — Один огненный шар — и духовка разогрета за секунду. — Академия запрещает использование боевой магии в бытовых целях. — С каких пор ты соблюдаешь правила? Сокджин улыбается. Уши приподняты — расслабленно, почти радостно. — С тех пор, как ты перестал жаловаться на мою перхоть. — У тебя не перхоть. У тебя шерсть. И она везде, — Хосок ставит противень на стол. Пирожные — маленькие, золотистые, с сахарной глазурью. — Пробуй. Сокджин берёт одно. Откусывает. Жуёт медленно, по-кошачьи — с осторожностью, с прищуром. — Хорошо, — выдаёт наконец. — Хорошо? — Хосок подбоченивается. — Я три часа пахал, а ты говоришь «хорошо»? — Вкусно. — Это уже ближе. — Я люблю тебя. Хосок замирает. Лопатка застывает в воздухе. Потом опускается. — Это нечестно, — говорит он тихо. — Подкупать чувствами, когда я злюсь. — Ты не злишься. Ты боишься. — Чего? — Вечера. Разговора. Студентов. Того, что всё изменится. Хосок подходит. Обнимает Сокджина за шею, утыкается носом в его макушку. Пахнет выпечкой, мятой и чуть-чуть — дымом. — А вдруг они не поймут? — шепчет он. — Поймут. — А вдруг будут смеяться? — Будут. Над моим хвостом. Над твоими лепестками. Но это не потому, что им противно. А потому что они — дети. А дети смеются, когда не знают, что сказать. Хосок молчит. Пальцами перебирает волосы на затылке Сокджина. — Ты слишком мудрый для кота. — Я слишком старый для кота, — Сокджин целует его в запястье. — Мне тридцать четыре. Я видел войны, экзамены и твои первые пирожные. Которые сгорели. — Это были не пирожные. Это была чёрная материя. — Это была любовь. Сгоревшая. Как метеорит. Хосок смеётся. Отстраняется. Вытирает слёзы — не от смеха ли? — Ладно. Зови их. Я накрываю на стол. Большая гостиная факультета стихий утопает в сумерках. Студенты сидят на подушках, разбросанных по полу, потому что стульев на всех никогда не хватает. Тэхён — в центре, как солнце, вокруг которого вращаются планеты. Чонгук рядом, почти под боком, тихий, с ушами, которые подрагивают от каждого звука. Намджун в кресле — единственном, которое он оккупировал с первого курса и больше не отдаёт. Юнги на подоконнике, поджав одну ногу под себя, с чашкой чая, который остыл ещё полчаса назад. Чимин — на полу, положив голову на колени Намджуну, полуприкрыв глаза. Хосок вносит пирожные. Гостиная взрывается одобрительным гулом. — Профессор Чон, вы бог! — Тэхён тянет руки к блюду. — Нимфа, — поправляет Хосок, ставя пирожные в центр. — Боги — это к профессору Ким. — Почему это? — Чимин приподнимает голову. — Потому что он ведёт себя как неприкасаемый. — Я себя так не веду, — Сокджин входит следом, с графином компота в руках. — Я себя так чувствую. Рядом с вами — точно неприкасаемый. — О, — Тэхён хлопает в ладоши. — Профессор шутит. Это знак. Сегодня будут отменены все экзамены. — Экзамены не отменены, — Сокджин ставит графин на стол. — Но есть разговор. Тишина наступает мгновенно. Даже Чонгук поднимает голову. Сокджин садится на край стола. Хвост медленно касается пола — раз-два-три. — Мы с профессором Чон, — он замолкает. Смотрит на Хосока. Тот кивает — едва заметно, но Сокджин видит. — Мы с профессором Чон живём вместе. Четыре года. И не женаты. И не собираемся. Пауза. Юнги перестаёт жевать. Чимин садится ровно. Тэхён открывает рот — и закрывает. — Это… это шутка? — выдаёт наконец Намджун. — Нет. — Но вы… — Тэхён переводит взгляд с одного на другого. — Вы всегда такие… ну… отдельные. На лекциях. На советах. Вы никогда не смотрите друг на друга. — Мы смотрим, — Хосок садится на подлокотник кресла Сокджина. — Вы просто не замечаете. — Потому что вы прячетесь, — Чимин смотрит прямо — на него, на Кима, на них. — Вы прячетесь даже сейчас. Вы сказали — но вы не расслабились. Сокджин медлит. Потом протягивает руку. Кладёт на колено Хосоку, чуть выше колена. Жест — простой, будничный. Как будто всегда так делал. — А теперь? — спрашивает он. Чимин улыбается. Глаза сужаются в щёлочки. — Теперь — да. Теперь похоже на правду. Тэхён вскакивает. Подбегает. Садится на корточки перед ними, как перед экспертом на экзамене. — А обручальных колец нет? — спрашивает он. — Нет, — Хосок показывает руки. Голые пальцы. — Не хотим. — А детей? — Это уже допрос с пристрастием, — Сокджин усмехается краем рта. — Но нет. Пока нет. И неизвестно. — У вас хвост дёргается, — замечает Чонгук. Тихий голос, но все слышат. Сокджин оглядывается. Хвост и правда — ходит взад-вперёд, быстрее обычного. — Это от волнения, — говорит он. — Вы волнуетесь? — Юнги приподнимает бровь. — Вы, профессор Ким? Тот, кто усмирил взбесившегося мантикора на третьем курсе? — Мантикор не спросит, сплю ли я с преподавателем травологии. А вы спросите. — А вы ответите? — Намджун откладывает книгу. Впервые за вечер. Сокджин смотрит на Хосока. Тот пожимает плечами — мол, твоя очередь, кот. — Да, — Сокджин берёт руку Хосока. Переплетает пальцы. — Сплю. И живу. И завтракаю. И спорю о том, кто оставил лепестки в стиральной машине. — Это были не лепестки, — Хосок выдёргивает руку, но тут же кладёт обратно. — Это была цветочная пыльца. Концентрированная. — Которая забила фильтр. — Которая сделала бельё ароматным. Студенты молчат. Потом Чимин смеётся. Звонко, по-детски, заливисто. — Вы как старички, — говорит он сквозь смех. — Сорокалетние старички, которые ворчат друг на друга. — Мне тридцать два, — напоминает Хосок. — А ему тридцать четыре, — Тэхён кивает на Сокджина. — В сумме — шестьдесят шесть. Почти пенсия. — Ты хочешь получить незачёт? — Сокджин прищуривается. — Нет, просто констатирую факт. Чонгук тянется за пирожным. Откусывает. Жуёт вдумчиво. — А почему вы не хотите замуж? — спрашивает он. Просто. Без подвоха. Хосок задумывается. Гладит большим пальцем тыльную сторону ладони Сокджина. — Потому что брак — это бумага, — говорит он наконец. — А мы — это воздух и земля. Огонь и вода. Когда сжигаешь бумагу — остаётся пепел. А когда сжигаешь воздух… — Ничего не остаётся? — подсказывает Юнги. — Остаётся тишина, — Хосок улыбается. — И право молчать вместе. Это важнее, чем печать в паспорте. Студенты переглядываются. Намджун берёт книгу — но не открывает. Держит в руках, как щит. — Мы не будем никому говорить, — говорит он. — Если вы не хотите. — Хотим, — Сокджин встаёт. Поправляет мантию. — Мы хотим, чтобы знали. Не все. Только те, кто сидит в этой комнате. — А остальные? — спрашивает Чимин. — Остальные увидят хвост. И догадаются. — Или не догадаются, — добавляет Хосок. — И это тоже будет правильно. Потому что не все тайны должны быть раскрыты. Некоторые должны просто светиться. Изнутри. Тэхён тянется за вторым пирожным. Жуёт с видом человека, который только что решил главный вопрос своей жизни. — А можно мы останемся? — спрашивает он с набитым ртом. — Посмотрим фильм? — Какой фильм? — Сокджин поднимает бровь. — Любой. У вас же есть кристаллы с записями? Хосок и Сокджин смотрят друг на друга. Один миг. Два. — Нет, — говорит Сокджин слишком быстро. — Есть, — говорит Хосок слишком медленно. — Кто-нибудь понял, что сейчас произошло? — Чимин переводит взгляд с одного на другого. — Никто, — Юнги допивает остывший чай. — И не надо. Ночь спускается на факультет стихий. Студенты устраиваются на подушках перед большим кристаллом-экраном — смотрины старой ленты о драконьих бегах. Сокджин и Хосок сидят в кресле, прижавшись друг к другу, в темноте. — Ты чуть не спалился, — шепчет Сокджин в ухо Хосоку. — А ты чуть не убил меня взглядом. — Равные счёты. Хосок кладёт голову ему на плечо. Дышит ровно, глубоко. — Знаешь, — говорит он тихо, почти беззвучно, — я думал, будет страшно. А сейчас — нет. — Потому что они свои. — Потому что они — такие же странные, как мы. На экране драконы разворачивают крылья. Студенты ахают, смеются, перешёптываются. Чонгук засыпает на плече у Тэхёна. Чимин стягивает с Намджуна книгу, кладёт на пол, под голову себе. — Я люблю тебя, — шепчет Хосок. Сокджин целует его в макушку. В кудри, пахнущие корицей. — А я тебя. Даже когда ты врёшь про лепестки. — Я не вру. — Врёшь. Но это красивая ложь. — Как наша запись. — Тише, — Сокджин зажимает ей рот ладонью — легонько, играя. — Кристаллы слышат. Хосок смеётся. Тихо, в ладонь. А кристалл в спальне — тот самый, круглый — лежит на тумбочке и светится. Пульсирует. Вспоминает. Записывать ему больше нечего. Но он всё равно помнит.

***