запись на плёнке

***

MONO — Ashes in the Snow Сокджин просыпается от того, что кто-то дышит ему в затылок. Не холодно. Не горячо. Ровно — как прилив, как отлив, как тот самый ритм, под который он засыпал четыре года подряд. Он не открывает глаза. Просто слушает. Хосок спит. Губы почти касаются позвонков Сокджина, дыхание обходит шею, спускается по позвоночнику, теряется где-то между лопаток. Рука — тяжёлая, тёплая — лежит на его талии, под рубашкой, которая задралась за ночь. Пальцы расслаблены — как лапы зверька, который не ждёт угрозы. Сокджин медлит. Не потому что боится пошевелиться. А потому что этот миг — между сном и явью — самый честный. Никто не играет. Никто не улыбается, чтобы скрыть боль. Никто не молчит, чтобы не сказать лишнего. Просто два тела. Просто тепло. Просто воздух, который они делят на двоих. — Ты не спишь, — голос Хосока — сонный, низкий, с хрипотцой. — Уже нет. — Думаешь о чём-то. — Думаю, что ты пахнешь пирожными даже после сна. — Это моя магия, — Хосок прижимается ближе, утыкается носом в загривок Сокджина. — Я могу пахнуть чем угодно. Хочешь — лесом? Хочешь — дымом? Хочешь — тем морем, в которое мы так и не съездили? — Хочу, чтобы ты пах собой. — А собой — это чем? — Не знаю, — Сокджин накрывает его руку своей. — Но когда ты уходишь в теплицы на весь день, я открываю шкаф и нюхаю твои свитера. Как идиот. Хосок смеётся — беззвучно, грудью. Сокджин чувствует вибрацию спиной. — Ты идиот, — соглашается он. — Но мой. За окном — рассвет. Серый, промозглый, академический. Где-то внизу уже гремит посудой кухонный дух, где-то на плацу тренируется первый поток боевиков, где-то студенты пытаются доспать те пятнадцать минут, которых им вечно не хватает. Сокджин садится. Край кровати скрипит — жалобно, по-утреннему. Хвост свешивается вниз, кончик касается пола. — Ранний подъём, — констатирует Хосок, не открывая глаз. — Ты ненавидишь ранний подъём. — Я ненавижу лекции в восемь утра. Это разные вещи. — Объясни разницу. — Подъём — это страдание. Лекции — это передача страдания студентам. Во втором есть садистское удовольствие. Хосок приоткрывает один глаз. Смотрит на Сокджина — на его взъерошенные волосы, на уши, которые ещё не проснулись и висят вяло, на хвост, который медленно, сонно ходит из стороны в сторону. — Ты красивый по утрам, — говорит он. — Злой. Лохматый. Похожий на кота, которого окатили водой. — Спасибо за комплимент. — Это не комплимент. Это констатация факта. Сокджин наклоняется. Целует его — в уголок губ, в щеку, в закрытый глаз. Ключица выныривает из-под одеяла — бледная, с родинкой, которую Сокджин целовал уже тысячу раз. — У тебя лекция через час, — напоминает Хосок. — Успею. — Ты всегда так говоришь. И всегда опаздываешь. — Потому что тебя трудно отпускать. Хосок садится. Одеяло сползает, открывая грудь — тонкую, с выступающими рёбрами, с тёмными сосками, которые съёживаются от утреннего холода. Он не стесняется. Не прикрывается. Просто сидит и смотрит на Сокджина — усталый, растрёпанный, красивый. — Сегодня, — говорит он, — после пар, я хочу кое-что тебе показать. — Что? — Секрет, — Хосок улыбается. Краем губ, уголком глаз. — Не спрашивай. Просто приди в теплицы. К закату. — Ты готовишь мне сюрприз? — Я всегда готовлю тебе сюрпризы. Просто ты их не замечаешь, потому что слишком много думаешь. — Думать — моя работа. — Твоя работа — учить студентов не поджигать друг друга. А думать — это моя работа. Сокджин смотрит на него. На русые кудри, которые падают на лоб. На ямочку на подбородке, которая появляется, когда он говорит серьёзные вещи. На руки — тонкие, с длинными пальцами, которые умеют и лечить, и убивать (растения, конечно — но всё же). — Приду, — обещает он. — На закат. — Опоздаешь. — Приду раньше. — Врёшь. — Вру, — Сокджин встаёт. Тянется к халату, висящему на спинке стула. — Но это красивая ложь. Как ты. Как мы. Хосок бросает в него подушку. Сокджин ловит — не глядя, на рефлексе. — У тебя рефлекс кота, — усмехается Хосок. — У меня всё кошачье, — надевая халат, Сокджин смотрит на себя в зеркало. Уши торчат, хвост вылезает из-за пояса, физиономия — сонная, недовольная. — Даже настроение. — Иди уже, профессор. — А ты? — Я посплю ещё час. У меня первая пара только в десять. — Ленивая нимфа. — Правильно организованная, — Хосок зарывается лицом в подушку. — Не путай. Сокджин уходит. В коридоре — тихо, только где-то далеко хлопает дверь. Он идёт по каменным плитам, мимо портретов бывших ректоров, которые провожают его осуждающими взглядами. — Чего смотрите? — бросает он через плечо. — Сами молодыми были. Портрет Седьмого ректора (эльф, борода, выражение лица — «я ем лимон») скрещивает руки на груди. — Мы не спали со студентами, — отвечает он. — Я тоже не сплю, — Сокджин не оборачивается. — Я сплю с коллегой. Это разрешено уставом. — Пункт тридцать четыре, — добавляет портрет Восьмой (гоблин, очки, умный взгляд). — Запрещает амурные связи с прямыми подчинёнными. Профессор Чон вам не подчинён. — Вот видите, — Сокджин останавливается, поворачивается. — Юридически чисто. А морально… Морально я на вашей стороне. Но мне всё равно. Он идёт дальше. Портреты перешёптываются. Бормочут. Сокджин не слушает. Он думает о закате. О теплицах. О том, что Хосок задумал на этот раз. В прошлый раз его сюрпризом оказалась оранжерея ночных цветов — они распускались только в темноте и пахли так, что у Сокджина кружилась голова полчаса. В позапрошлый — он посадил куст мяты на подоконнике Сокджина. "Чтобы ты думал обо мне, когда завариваешь чай". Сокджин тогда подумал: "Я и так думаю о тебе каждую минуту". Но не сказал. Сказал: "Мята лучше, чем лепестки в стиральной машине". Хосок засмеялся. И поцеловал его в висок. Лекция течёт, как вода сквозь пальцы. Сокджин говорит о защитных барьерах, о магических узлах, о том, как не убить себя и окружающих при попытке создать щит от огня. Студенты слушают — кто-то с интересом, кто-то с ужасом, кто-то откровенно списывает у соседа. Тэхён сидит на первой парте и улыбается так, будто знает какой-то секрет. — Профессор Ким, — тянет он руку. — Что? — А правда, что профессор Чон выращивает цветы, которые поют? — Правда, — Сокджин не поднимает глаз от конспекта. — И если ты не перестанешь задавать вопросы не по теме, я попрошу его подарить тебе один такой. На экзамен. Будет петь тебе ответы. И никто не докажет, что ты списывал. Чимин фыркает. Чонгук прячет улыбку в воротник мантии. Намджун записывает что-то в тетрадь — наверное, очередную теорию о магических потоках. Юнги спит на задней парте. Сокджин не будит. У него свой метод: те, кто спит на его лекциях, потом сдают хуже всех. И это — лучшее наказание. — Профессор, — Тэхён не унимается. — А вы и правда живёте вместе? Тишина. Сокджин поднимает голову. Смотрит на Тэхёна. Долго. Так долго, что тот начинает ёрзать. — Да, — говорит Сокджин ровно. — И что с того? — Ничего, — Тэхён пожимает плечами. — Просто… красиво. Когда люди живут вместе и не женятся. Выглядит как… свобода. — Это и есть свобода, — Сокджин закрывает конспект. — Выбор быть вместе не потому, что надо, а потому, что хочется. А теперь — практическое задание. Построить щит, который выдержит мой огненный шар. Кто не справится — пересдача. В аудитории стон. Тэхён наконец замолкает. Сокджин почти улыбается. Закат приходит раньше, чем он ожидал. Теплицы академии — огромные стеклянные кубы, вросшие в землю на южном склоне холма. Внутри — влажно, тепло, пахнет землёй и чем-то зелёным, живым, дышащим. Сокджин идёт по центральной аллее, между рядами растений, которые тянутся к нему, как будто знают. — Профессор Ким, — голос Хосока доносится откуда-то из глубины. — Закрой глаза. — Зачем? — Затем, что я сказал. Сокджин закрывает. Темнота — плотная, тёплая. Он слышит шаги — лёгкие, почти бесшумные. Чувствует запах — ландыши, мята, и ещё что-то, что не назвать. — Открывай. Он открывает. Перед ним — стена. Цветов. Тысячи, миллионы маленьких белых соцветий, которые светятся в сумерках, как осколки звёзд. Они не пахнут. Не шевелятся. Просто — светятся. Холодным, ровным, неземным светом. — Что это? — шепчет Сокджин. — Лунные лилии, — Хосок стоит рядом. В руках — лейка, на лице — улыбка. — Я вывел новый сорт. Они цветут только на закате. И только одну минуту. — Зачем? — Чтобы ты запомнил, — Хосок берёт его за руку. — Что есть вещи, которые не длятся. Но они есть. И они красивые. Как мы. Сокджин смотрит на лилии. Потом на Хосока. Потом снова на лилии. — Ты вырастил это… для меня? — Я вырастил это, потому что хотел увидеть твои глаза, когда ты это увидишь. Одна минута проходит быстро. Лилии гаснут. Становятся обычными цветами — белыми, маленькими, невзрачными. — Жаль, — говорит Сокджин. — Не жаль, — Хосок тянет его к выходу. — Завтра будет новый закат. И новые лилии. И новые минуты. И каждый раз ты будешь стоять здесь и смотреть на меня так, будто я создал вселенную. — А ты создал? — Только твою, — Хосок целует его в уголок губ. — И этого достаточно. Выходят из теплицы. Снаружи — холодно, промозгло, звезды уже зажглись, но светят слабо. — Знаешь, — Сокджин останавливается. — Я рад, что сказал им. — Студентам? — Да. И себе. И тебе. Всем сразу. — Я тоже рад, — Хосок зябко кутается в пальто. — Теперь не надо прятаться в собственной спальне. — Ты всё равно будешь прятать лепестки под подушкой. — А ты будешь их собирать. — Не буду. — Будешь, — Хосок идёт вперёд, не оборачиваясь. — Потому что ты мой кот. А коты собирают всё, что блестит. Сокджин смотрит ему вслед. На русые кудри, которые выбиваются из-под капюшона. На лёгкую походку, которой никогда не научиться. На руки в карманах — длинные пальцы, которые умеют говорить без слов. — Ты не блестишь, — говорит он тихо, ветру. — Ты светишься. Ветер уносит слова. Но Хосок, кажется, слышит. Потому что он ускоряет шаг. И улыбается. А кристалл в спальне — тёплый, живой — пульсирует в такт двум сердцам. Он записывает тишину. Потому что иногда тишина — громче слов.

***