запись на плёнке

***

Sigur Rós — Varúð Студенты расходятся за полночь. Тэхён утаскивает сонного Чонгука на плече — кроличьи уши свисают, нос подрагивает, и он что-то бормочет во сне про мандрагору. Намджун поднимает Чимина с пола — тот обвивает его шею руками, как лиана, и не открывает глаз. Юнги уходит последним, накинув капюшон на глаза, но в дверях останавливается. — Профессор Ким, — говорит он, не оборачиваясь. — Да? — Вы счастливы? Сокджин медлит. Хвост замирает на полу. — Да, — отвечает он наконец. — Хорошо, — Юнги выходит в коридор. — Потому что профессор Чон заслуживает только счастья. И вы — тоже. Дверь закрывается. Тишина. Хосок выдыхает — длинно, с присвистом. Падает на диван, раскинув руки в стороны. Свитер задрался, открывая полоску живота — бледную, гладкую, с крошечной родинкой у пупка. — Я думал, они будут задавать больше вопросов. — Ещё зададут, — Сокджин садится рядом. Кладёт ладонь ему на живот — просто так, для тепла. — Завтра. Послезавтра. Когда переварят. — Ты боишься? — Я уже всё сказал. Чего бояться? Хосок поворачивает голову. Смотрит на него — долго, вдумчиво, так, будто видит впервые. — Ты изменился, — говорит он. — За эти четыре года. — В лучшую сторону? — В более кошачью, — он запускает пальцы в его волосы, гладит между ушами, там, где шерсть мягче всего. — Ты стал ласковее. Раньше ты выпускал когти при каждом удобном случае. — Раньше я не знал, что можно их прятать. — А теперь знаешь? — Теперь есть ради кого, — Сокджин наклоняется, целует его в висок. — Ты — мои ножны. — Поэтично. Но странно. — Я кошачий барон. Мне можно. Хосок смеётся — тихо, устало. Закрывает глаза. Под веками — темнота, тёплая, живая. — Хочешь, я покажу тебе, что записалось на кристалл? — спрашивает он. Сокджин замирает. — Ты смотрел? Без меня? — Нет, — он открывает глаза. В них — лукавство. — Ждал тебя. Он встаёт. Тянет его за руку — в спальню, мимо кухни, мимо прихожей, где всё ещё пахнет корицей. Кристалл лежит на тумбочке — тёмный, спокойный, но в глубине что-то мерцает, как далёкая звезда. — Садись, — Хосок усаживает его на край кровати. Сам садится рядом, коленом к колену. Берёт кристалл в руки. — Ты уверен? — спрашивает Сокджин. — В чём? — Что хочешь увидеть это? Со стороны? — Я хочу увидеть нас, — он гладит пальцем холодную поверхность. — Такими, какими нас видит магия. Без прикрас. Без масок. — Ты никогда не носил маску. — Носил. Четыре года. На лекциях. На советах. В коридорах, когда мы проходили мимо друг друга и не смотрели. — А теперь? — Теперь маска снята, — он улыбается. — И я хочу увидеть, что под ней. Хосок шепчет активацию. Кристалл загорается — изнутри, мягко, как рассвет. В воздухе над ним появляется картинка — размытая сначала, потом чёткая. Они. На этой же кровати. Сокджин сверху. Хосок под ним, с запрокинутой головой, с открытым ртом, с руками, вцепившимися в простыни. Сокджин смотрит. Хвост неподвижен — застыл. — Боже, — выдыхает он. — Что? — Хосок не отрывает глаз от картинки. — Я выгляжу… диким. — Ты и есть дикий, — он кладёт голову ему на плечо. — Это я тебя приручил. Немного. — Немного? — Совсем чуть-чуть. Как кота. Который гуляет сам по себе, но возвращается, когда зовёшь. На картинке Сокджин наклоняется. Целует Хосока — долго, глубоко, жадно. Плоть к плоти. Свет падает со стороны — от окна, от пальцев, от самого кристалла, который впитывает каждую эмоцию. — Посмотри, — шепчет Хосок, — как ты на меня смотришь. Как будто я — твоя последняя капля воды в пустыне. — Потому что так и есть, — Сокджин обнимает его, прижимает к себе. — Ты — мой оазис. Моя отрада. Мой… — Не надо стихов, — он зажимает ему рот ладонью. — Просто смотри. Они смотрят. Долго. В тишине, которая не давит — обнимает. На картинке они кончают — вместе, как и в реальности. Кричат в губы друг другу. Падают на простыни, мокрые, счастливые, опустошённые. Картинка гаснет. Кристалл становится тёмным, но тёплым на ощупь — как живой. — Это мы, — говорит Хосок. — Настоящие. — Ты жалеешь? — О чём? — Что я не надел костюм. Не причесался. Не сделал вид, что я — тот профессор Ким, которого все знают. Хосок поворачивается. Смотрит ему в глаза. — Я люблю того, кто в этой записи, — он касается его щеки, проводит большим пальцем по скуле. — Дикого. Непричёсанного. Который смотрит на меня, как на чудо. Не надо другого. Этот — мой. Сокджин закрывает глаза. Пальцы Хо пахнут корицей и магией — слабой, едва уловимой, той, что остаётся на коже после прикосновения к кристаллу. — Я иногда боюсь, — говорит он тихо. — Чего? — Что ты проснёшься однажды и поймёшь: я не тот, кто тебе нужен. Что ты заслуживаешь кого-то… легче. Проще. Без хвоста и ночных кошмаров из-за неуспеваемости студентов. — Ты говоришь глупости, — Хосок убирает кристалл на тумбочку. Ложится на подушку, тянет его за собой. — Я не хочу легче. Я хочу тебя. Со всем твоим ворчанием, с твоей шерстью на моих свитерах, с твоими лекциями, которые я знаю наизусть, но всё равно прихожу послушать. — Приходишь потому, что я единственный, кто ставит тебе стул, когда ноги болят. — Прихожу потому, что ты смотришь на меня с кафедры, — он утыкается носом ему в грудь. — Прячешь взгляд, но я всё равно вижу. Уши выдают. — Мои уши выдают всё, что угодно, — Сокджин гладит его по спине, по позвонкам, один за другим. — Это проклятие. — Это благословение, — Хосок поднимает голову. — Ты никогда не врёшь. Только молчишь. Но молчание — не ложь. — А что это? — Дверь, которая закрыта. Но не заперта. Сокджин целует его. Медленно, почти сонно. Губы слипаются, не хотят размыкаться. — У нас завтра ранняя пара, — напоминает Хосок. — Ты никуда не пойдёшь, — Сокджин накрывает его одеялом. — Ты останешься в постели и будешь спать, пока я не вернусь. — Ты не мой командир. — Я твой кот. А коты командовать умеют. Хосок смеётся — так звонко, что кристалл на тумбочке вспыхивает на секунду. — Дурак, — шепчет он. — Твой дурак, — поправляет он. Чон засыпает первым. Дыхание становится ровным, глубоким. Губы чуть приоткрыты, ресницы подрагивают — снится что-то зелёное, травяное, его. Сокджин смотрит на него. На свет, что падает на его лицо от уличных фонарей. На то, как волосы разметались по подушке — рыжие в этом свете, почти огненные. — Я люблю тебя, — шепчет он в тишину. Потом поворачивается к кристаллу. Берёт его в руки. Шепчет активацию — тихо, чтобы не разбудить. Картинка вспыхивает. Но не та — не их запись. А новая. Будущая. Они. Старше. Седина в висках — у него, у Хосока. Всё так же сидят в этой комнате. Всё так же держатся за руки. А в углу — кресло-качалка. Пустое. Сокджин гасит кристалл. Кладёт на место. Отворачивается к стене, к его спине, к теплу, которое исходит от его тела. Он не плачет. Коты не плачут. Но на подушке — чуть влажное пятно. Темнее, чем тень.

***