Сожжение ведьмы

«Будучи молодым и неопытным, я часто изливал душу на бумаге описывая пережитые мною чувства и эмоции. Вспоминая те времена я решил обратится к истории перевернувшей мою жизнь с ног на голову и сделавшей меня тем, кем я являюсь сейчас.»

«Тот день я запомнил очень чётко. Став экзорцистом в особом подразделении, я грезил о том, как сужу и изгоняю бесов, очищая души заблудших. Признаю, был молод и глуп, но на всё была воля Божья. Своё первое задание я принял с фанатичным энтузиазмом самого преданного послушника религиозного культа, однако вместо настоящей практики я получил сквернословящего напарника, приставленного ко мне в качестве, как он выразился, «сиделки». Возмутительно! Сигаретный дым стал моим постоянным спутником в этом поручении.»

***

Я проснулся ещё на рассвете, словно пораженный молнией. Холодный пот стекал по спине, не суля ничего хорошего. Ровно как и сердце, отбивавшее какой-то несвойственный такт в ушах. Не знаю почему, но в тот самый момент страх охватил меня с головой, сдавливая горло невидимыми путами безысходности. Погружаясь всё глубже и глубже в пучину доселе неизвестного мне ужаса, я чуть было не лишился чувств. Краски мира сгущались, сливаясь в сплошную темноту перед глазами; я задыхался, пытался кричать, но из горла вырвался сдавленный полустон-полухрип. Мне показалось, что сейчас я умру и никто не найдёт моё тело. Стук в дверь; я на пороге отчаяния; голос наставника. — Алексий? Ты встал? Поторапливайся, утренняя молитва вот-вот начнётся! — Этот голос я узнал бы из тысячи: знакомый с самого детства в монастыре, строгий, постоянно недовольный и такой родной, он быстро вернул меня в чувства. Однако холодок, словно злой дух, так и преследовал меня. Во время проповеди я был как на иголках: заикался, читая Божественные Писания, и икал, будто бы незрелый подросток, впервые выступавший на сцене. Служба закончилась и я замер на месте. Все мои братья и сестры расходились по своим делам, а я словно прирос к полу. Из оцепенения меня вырвал в очередной раз голос наставника: — Алексий! Чего застыл на месте? У тебя что, дел нет? Так я тебе сейчас быстро работу найду. — Он сверился со списком быстрым проницательным взглядом. — А, вот. На кухне не хватает рук. В моей голове словно перещёлкнуло. Я проснулся. — Иду! — ответил я чуть громче, чем мне того хотелось, после чего сразу получил укоризненный взгляд. Он впился в меня моментально, как акула, почуявший кровь. — Алексий, уважительный тон! — сквозь зубы проскрежетал он. Я замялся. — Простите, я, видимо, сплю на ходу. — Стыдливый уголёк прожигал душу, заставляя меня виновато опустить голову. — Я действительно повысил голос ненарочно. Наставник покачал головой: — Ленность, Алексий - смертельный грех. — Он молвил известную мне истину каждый раз как впервые. Я сжал кулаки, закапывая свое мнение куда подальше, мне хотелось оправдаться, но я лишь смиренно выдохнул: — Простите, я повел себя неразумно. Я должен высыпаться за отведенное время, а не посрамить церковь своим неопрятным мышлением или видом. Преподаватель одобрительно покачал головой, его лицо прояснилось, как у откормленного кота. — Отрадно, что ты усвоил истинность слов старших и научился признавать ошибки. Однако впредь будь осмотрительнее. Я снисходителен в первый и последний раз… — Наставник хотел сказать что-то ещё, но громогласный, наглый и, как мне показалось, опьяненный голос прервал наш диалог. Я видел этого человека впервые. Он определённо не был священником, но на его одеждах была эмблема церкви. — Стефано, подлый хрыч! Какого хера? Ты запер меня в погребе! — выпалил мужчина, на вид лет тридцати - сорока, щетина, неухоженный вид, сальные волосы. «Кто он?» — пронеслось у меня в голове, «Почему он так сквернословит при наставнике?» — Пётр, Бога ради! Протрезвей! — Учитель никогда не употреблял имя Божье всуе, но сейчас даже он не сдержался, раздраженно потирая переносицу. — Так это и есть твой лучший выкормыш? — Пётр шагнул ко мне, и я невольно отступил. — Пахнет ладаном и наивностью. Стеффи, ты вырастил ягненка, когда я заказывал волка. Он ткнул пальцем в мою сторону. Я поморщился: «Воняет табаком и перегаром». Резкий, удушливый запах — слишком тяжёлый для моего носа, ударил в голову с такой силой, что в глазах на мгновение потемнело. Мне отчаянно захотелось проветрить помещение или выбежать на улицу, чтобы вдохнуть хотя бы глоток свежего воздуха. Казалось, само присутствие этого человека оскверняло стерильную тишину монастыря. Моё сердце сжалось — странный коктейль эмоций захлестнул меня. Я действовал решительно и грубо: схватил мерзавца за руку, пресекая его отвратительную попытку похлопать наставника Стефано по плечу. — Сохраняйте субординацию в доме Божьем, — сквозь зубы вымолвил я. Мужчина вдруг хлопнул себя по лбу и расхохотался, в ответ сжав моё запястье так сильно, что я услышал хруст собственной кости. — Стефано, это что? У козлёнка всё же есть рожки? — Пётр осклабился, а я нахмурился, закипая от этого сравнения. — Ну-ну, малыш, вижу, у тебя клыки прорезаются. Ещё немного — и станешь настоящим маленьким волчонком. И тут я вскипел окончательно… — Вы… Вы в Божьей обители, в состоянии, которое грешно называть здравым! Сквернословие… Мне дурно от одной мысли, что мы молимся одному Богу, ходим в одну церковь и носим одну робу! Все затихли. Моя гневная тирада привлекла внимание каждого, кто был в храме. Мир словно замер. Время будто остановилось в ожидании ответа. Пётр расхохотался — сначала тихо, срываясь на кашель, а после — громко, почти маниакально. — Чёрт бы тебя побрал, мальчишка! — Его звонкий смех эхом разнёсся по всей церкви, отражаясь от сводов. — Хорош! Ай да сукин сын! А главное, как гладко стелет — даже не докопаешься! Я замер в недоумении. Я ожидал, что он принесёт извинения, покается перед Господом… Хоть что-нибудь! Но Пётр лишь сильнее сжал моё запястье, заставляя меня стиснуть зубы от боли. Я искал поддержки в глазах наставника, ждал, что он осадит этого кощунника, но Стефано лишь тяжело вздохнул. Его голос прозвучал сухо и бесстрастно, разрезая тишину храма: — Ребячество, не иначе. Эти слова ударили меня сильнее, чем хватка Петра. «Ребячество»? Я защищал его, я защищал святость этого места! А он… он просто отмахнулся от моего гнева, как от назойливой мухи. — Но, наставник! — начал было я, чувствуя, как к горлу подступает комок обиды. — Довольно, Алексий. Иди на кухню, как я и велел, — Стефано даже не посмотрел на меня. Его взгляд был прикован к Петру, и в этом взгляде читалось что-то такое, отчего мне стало по-настоящему страшно. — А ты, Пётр… пойдём. Нам нужно обсудить детали твоего… визита. Я остался стоять один посреди огромного, внезапно ставшего чужим храма. Пётр был неисправимым грешником, но в этот момент мне показалось, что самая большая ложь скрывается вовсе не в его сквернословии. Когда Пётр наконец успокоился, он громко выдохнул. — Ладно, Стефано, одного ягнёнка я вижу, а где второй? Ты обещал мне двойняшек, помнишь? — Я помню, — сухо ответил Стефано. — Лучия сейчас отрабатывает провинность. Я познакомлю тебя с ним чуть позже, если, конечно же, ты не возражаешь. В этот момент лицо Петра прояснилось. Широкая улыбка расплылась от уха до уха. Я знал Лучию - он всегда был хулиганом. Будучи немногим младше меня, но старше большинства мальчишек, он постоянно подбивал их на пакости ради забавы. Я не раз попадал в неприятности по его вине. Я бросил недоумевающий взгляд на наставника. — Ах ты, хитрожопый старпёр! — усмехнулся Пётр. — Решил сбагрить мне своего главного сорванца? Не помню, чтобы я мечтал о новой занозе в заднице. Стефано, ах, Стефано, ты никогда не меняешься. Просто шедевральная выходка! Ты всегда знаешь, как меня удовлетворить. Слушая этот диалог, я вдруг осознал себя лишним. Они обсуждали то, чего мне не понять. Что-то, к чему я и Лучия имеем лишь косвенное отношение. Решение, давно принятое и за нас. Пётр и Стефано были знакомы целую вечность, а я со своими нравоучениями — всего лишь зелёный юнец, щенок, лающий на волка. От этой мысли скрутило живот. Я отвернулся, собираясь уйти, но Стефано окликнул меня: — Алексий, постой. Останься. Кхм-кхм… — Он прочистил горло; его взгляд был серьёзным и, как мне показалось, извиняющимся. — Алексий, это его преосвященство, епископ третьего церковного ордена Пётр Абраам Дюрсо. Когда-то он проходил обучение в нашей церкви и сейчас прибыл по важному делу. Это позднее представление выглядело фальшиво, словно слова наставника были сказаны “для галочки”. Наверняка он понял это по моему лицу. — Я выбрал тебя и Лучию для помощи Петру в его святой миссии по борьбе с нечистыми, отбросившими учения Божьи. «Он — экзорцист?» — подумал я, снова взглянув на это существо, называющее себя епископом. — Стефано, детали я расскажу сам. Хватит уже лясы точить, — хриплый голос Петра стал на полтона ниже, из него разом испарился весь прежний запал. — Приведи мне Лучию, я буду ждать вас в офисе. Алексий, верно? Пойдем. Я не ожидал такой перемены. Смена настроения была слишком резкой, передо мной предстал совершенно другой человек. Стефано молча кивнул, подчиняясь приказу, и я последовал его примеру. Внутри возникло то же чувство, что и утром: леденящий душу холод, пронизывающий до самых костей, что даже рёбра задрожали от этого необъяснимого напряжения. Пётр шёл молча, его шаги гулко отдавались в пустых коридорах семинарии. Мы вошли в кабинет Стефано. Обычно я бывал здесь только когда меня отчитывали, но в этот раз всё было иначе. Пётр по-хозяйски расположился в кресле. — Считаешь меня алкоголиком? — резко начал он. Его голос теперь был спокойным, почти расслабленным. — Ты прав. Он коротко усмехнулся. — Считаю, — неосознанно выпалил я, прежде чем успел прикусить язык. Пётр не взорвался гневом. Напротив, он медленно откинулся на спинку кресла Стефано, и в его глазах промелькнуло нечто похожее на одобрение. Он выдержал паузу, которая показалась мне вечностью. — Хорошо. По крайней мере, ты не лжец. — Пётр подался вперёд, и его лицо снова стало пугающе серьёзным. — «Глаголь истину, даже если она станет мечом, карающим твой дух. Ибо ложь спасёт плоть, но правда — единственное, что позволит тебе смотреть в глаза Бездне». Да? Вроде так гласит эта заповедь... Он замолчал, глядя куда-то сквозь меня. — Правда — это огонь, Алексий. Она выжигает всё лишнее. Если твоя вера рассыплется от того, что твой епископ — пропойца, значит, это была не вера, а дешёвая декорация. Правда уничтожает душу только тогда, когда эта душа построена на лжи. Он достал зажигалку и пачку сигарет. Ловко вытянул одну и закурил прямо здесь, в святая святых монастыря. Моё сердце забилось сильнее, ударяя в рёбра. «Что сейчас происходит? Почему он спрашивает об этом сейчас? Как я должен отвечать? Почему я сказал столь резкие слова? Почему я грублю взрослому?! Что со мной? Что со мной? ЧТО Я СДЕЛАЛ НЕ ТАК?» Моё дыхание участилось, пульс подскочил до предела. Кабинет мгновенно пропах едким табаком, мешаясь с ароматом старой бумаги и ладана. Я почувствовал липкий, парализующий страх. Воздуха стало катастрофически мало. Пётр затянулся, и огонёк сигареты на мгновение осветил его ввалившиеся щёки. Он не пропустил ни одного моего судорожного вздоха. Его взгляд, тяжёлый и липкий, прошёлся по моим дрожащим рукам, замер на пульсирующей жилке на шее и, наконец, впился в глаза. — Гляди-ка... — выдохнул он вместе со струёй сизого дыма. — Ты не просто боишься. Ты искренне считаешь, что небо сейчас рухнет тебе на голову за пару честных слов. Он усмехнулся, но на этот раз беззлобно, почти печально. — Знаешь, в чём проблема таких, как ты, Алексий? Вы - как тонкое стекло. Красиво звените, когда по вам бьют правдой, но разлетаетесь в пыль от первого же удара демонического когтя. Тьма обожает таких праведников. Она их ест на завтрак, смакуя каждую каплю их праведного ужаса. В этот момент за дверью послышались шаги и приглушённое ворчание — Стефано вёл Лучию. Пётр выпрямился, и его лицо вновь превратилось в непроницаемую маску. — Дыши, святоша. Твой ад ещё даже не начался. Я закрыл глаза, пытаясь успокоиться. Сжал руки в кулаки до такой степени, что ногти впились в ладони, пустив кровь. Боль отрезвляла. — Я не умру. Выживу. Я не стекло! — прерывисто выпалил я, почти задыхаясь от ужаса собственной выходки. Дверь распахнулась, и Лучия ввалился в кабинет. Стефано буквально тащил его за ухо, пока тот жалобно молился, извиняясь за что-то, что уже успел натворить за время своего «испытательного срока». — Я оставил тебя всего на час. Час! Что, Господи прости, было непонятно во фразе: «Собери листья во дворе»?! — Стефано кипел так, будто его окунули в котёл. Красный, потный, словно после марафона. — Всё было понятно, просто я подошёл к решению задачи креативно. С душой, — скулящим, заискивающим тоном объяснил Лучия. — Принудить младших воспитанников к прыжкам через кучи листьев - ЭТО НЕ КРЕАТИВНО! – Стефано взорвался. Стены кабинета, казалось, дрогнули. Лучия оступился и плюхнулся на диван позади меня, вжавшись в спинку от громогласного возмущения наставника. — Зато всем было весело… — едва слышно пробормотал он под нос. — Бога ради… — тяжело вздохнул Стефано, потирая переносицу. — За что мне такие мучения? — Спокойствие, Стеффи. Это всего лишь мелкие трудности в воспитании подростка, не так ли? — сарказм и ухмыляющийся тон Петра вернули меня к реальности. Взгляд настоятеля, брошенный на епископа, говорил громче любых слов — он был точнее и острее клинка. Прежде чем продолжить, Стефано глубоко выдохнул и провёл рукой по волосам, приглаживая торчащие седые хохолки. — Перейдём к делу. Лучия, я уже рассказывал тебе про Петра и его миссию… Я на секунду отключился от происходящего, погрузившись в тяжёлые раздумья. «Лучия уже в курсе? А я узнал только постфактум... Почему Стефано рассказал ему раньше, чем мне?» Лучия, казалось, даже не слушал Стефано. Пока я внимал словам наставника, погрязнув в греховной зависти, мой товарищ вдруг схватил меня за руки, с беспокойством разглядывая ладони. — Ты поранился? Как это произошло? Нужно немедленно это обработать, — он нахмурился, осторожно касаясь ран пальцами. — Почему ты молчал? Я опешил. Не зная, что ответить, я выдал первое, что пришло в голову: — Времени совсем не было. Не стоит беспокойства, — тихо пробормотал я, отдёргивая руки. Стефано даже не заметил нашего перешёптывания, продолжая объяснять суть грядущей миссии: — Холи-Плейс - городок, окружённый плотным хвойным лесом. Через него проходит лишь одна дорога на въезд и выезд. Судя по архивным данным, население постоянно страдает от неурожая, падежа скота и эпидемий. Исходя из этих сведений, мы склонны предположить, что там обитает чистокровная ведьма или культ демонопоклонников. Стефано ходил из стороны в сторону, всем своим существом демонстрируя нервозность. — С этого момента позволь мне рассказать детали, — внезапно вмешался Пётр. — Ситуация, мягко говоря, хреновая. Разведчики, отправленные мною, после пересечения границы города не вышли на связь. Думаю, вы, ребятишки, догадливые — сами понимаете, что это значит. Стефано опустил взгляд, и я понял: наши шансы на выживание в этой операции близки к нулю. — Времени прохлаждаться у вас нет. Жду на парковке через десять минут. Пётр сказал это как отрезал. Он поднялся, тяжело шаркнув ножками кресла по полу, и вышел, не удостоив нас даже мимолётным взглядом. Дверь за ним закрылась с глухим, окончательным стуком. Мы застыли в молчании. Каждый из нас сейчас был заперт в клетке собственных мыслей. Стефано так и не поднял головы, и эта его неспособность посмотреть нам в глаза давила сильнее, чем угрозы епископа. Лучия поник лишь на мгновение. Я видел, как тень подлинного, леденящего ужаса пробежала по его лицу — мимолетный проблеск того страха, который он прятал глубже, чем свои самые дерзкие проказы. Но он стряхнул её с поразительной легкостью, привычным движением натягивая на себя маску лучезарной улыбки. — Выше нос, Алексий! Мы справимся, — уверенно сказал он, подняв большой палец вверх. В его глазах снова заплясали те самые искорки, которые Стефано называл «бесовщинкой». — Вот увидишь, этот старый ворчун ещё будет просить нас сбавить темп. Он не дождался моего ответа. Лучия вылетел из кабинета пулей, словно спасаясь бегством от этой тишины, которая заставляла его думать. Его шаги быстро затихли в коридоре, и я знал, что за этой спешкой он прячет мелкую, постыдную дрожь в пальцах, которую так и не смог унять. Он был счастлив только от одного - от возможности бежать, не оглядываясь. Я же медлил. На пороге я остановился, чувствуя, как тяжесть дверной ручки передаётся моему телу. Повернулся. Стефано всё так же сидел в тени, ссутулившись, словно на его плечи обрушился весь свод семинарии. — Наставник... — начал я, но голос дрогнул. Я сглотнул вязкий ком в горле. — Все годы, прожитые в этой церкви под вашим чутким руководством, я буду беречь и чтить, как ценил бы слова своего отца. Спасибо за заботу и за то, что вырастили меня. Слова повисли в воздухе, смешиваясь с запахом ладана и застоявшегося табачного дыма. Я ждал. Ждал хотя бы одного слова, кивка, благословения - чего угодно, что позволило бы мне уйти со спокойным сердцем. Стефано не шевельнулся. Его лицо застыло в восковой маске, а челюсти были сжаты так крепко, что на скулах перекатывались желваки. Он смотрел в одну точку на столе, боясь даже на миллиметр поднять взгляд. Я видел, как он впился пальцами в подлокотники кресла, сдерживая рвущийся наружу крик или рыдание. Он молчал, отчаянно цепляясь за остатки своей суровой роли, не желая показывать слабину в этот последний миг. Так и не дождавшись ответа, я вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Я шел по коридору, чувствуя себя так, словно из меня выкачали весь воздух. На полпути к выходу я увидел Лучию. Он стоял у стационарного телефонного аппарата, вцепившись свободной рукой в провод так сильно, что тот натянулся до предела. — Да, мам... Да, всё в порядке! — он издал короткий, нервный смешок, который прозвучал слишком высоко и фальшиво. — Наставник Стефано решил, что мне нужно... э-э... повысить квалификацию! Представляешь? Меня отправляют в другую семинарию на обучение. На неопределенный срок, ага. Там библиотека просто огромная, даже письма писать будет некогда! Лучия неловко переминался с ноги на ногу, его плечи подергивались от едва сдерживаемой дрожи. Он врал. Врал неумело, путаясь в словах, но с такой отчаянной страстью, будто от убедительности этой лжи зависели жизни всех его братьев и сестёр. — Не волнуйся, я буду хорошо кушать! — он снова хохотнул, но наткнулся взглядом на меня и осекся. В его глазах, на долю секунды, отразилась такая невыносимая тоска, что мне захотелось подойти и вырвать эту трубку у него из рук. Сказать им правду. Но я лишь прошел мимо, стараясь не мешать ему прощаться. — Да, люблю вас. Всех поцелуй... Да, и маленького Матео тоже. Всё, пора, за мной уже приехали! Щелчок рычага телефона прозвучал как выстрел в тишине коридора. Лучия еще секунду стоял лицом к стене, прижавшись лбом к холодному корпусу аппарата, прежде чем глубоко вздохнуть и обернуться ко мне со своей привычной, насквозь фальшивой улыбкой. — А… Ты слышал, да? — Лучия замер, его рука всё ещё покоилась на рычаге телефона. Он попытался отшутиться, выдав короткий, ломаный смешок. — Ну, ты не подумай, что я какой-то отпетый лжец или что-то вроде того! Просто у мамы слабое сердце, понимаешь? Ей нельзя... такие новости. Нервничать будет, напридумывает всякого… опять пить начнёт… Он опустил взгляд, судорожно перебирая пальцами, словно пытался развязать невидимый узел, стянувший всё его нутро. Слова наталкивались друг на друга, а на лбу Лучии выступила холодная испарина. Весь его лучезарный образ на мгновение осыпался, как сухая штукатурка, обнажая обычного напуганного мальчишку, который только что, возможно, в последний раз слышал голос матери. — Я не лезу в личные дела студентов, — сухо ответил я. Мой голос прозвучал отстранённо и безэмоционально. В этот миг я не был Алексием, его другом. Я был тенью Стефано, его законным преемником, будущим главой этой семинарии. Я выпрямил спину, и мой взгляд стал холодным, как мрамор монастырских сводов. Наставник учил меня: лидер обязан держать дистанцию. Личные трагедии подчинённых - это шум, который мешает принимать верные решения. Лучия вскинул голову, явно не ожидая такого ледяного тона. Его маска на миг треснула, в глазах мелькнула обида, смешанная с непониманием, но я не отвёл взгляда. Я смотрел сквозь него, как смотрел бы на провинившегося послушника. Лучия лишь молча кивнул и, сутулясь больше обычного, побрёл к выходу. Я последовал за ним, чеканя шаг.

***

Мы вышли на парковку. Сырой утренний воздух ударил в лицо, выбивая из лёгких остатки монастырского ладана. Пётр уже стоял у своего Форда вишнёвого цвета, насквозь проеденного ржавчиной и заляпанного засохшей грязью. Машина натужно рокотала, содрогаясь всем корпусом и выпуская густые клубы сизого дыма, которые тут же растворялись в тумане. Епископ склонился над открытым капотом, по локоть запустив руки в недра двигателя, бормоча под нос проклятия, которые явно не входили в официальный список церковных молитв. — Заводись же, чёртово корыто! — рявкнул он, когда мотор в очередной раз захлебнулся и выдал серию металлических щелчков. Его тяжёлый взгляд на миг оторвался от движка, фиксируя наше появление: поникшего, прибитого горем Лучию и меня - застывшего в своей новой, чинной маске «наследника». — Гляди-ка, — Пётр вытер испачканные маслом руки о ветошь и сплюнул в лужу. — Один уже наполовину в гробу, а второй решил поиграть в святого настоятеля. Грузитесь, салаги. У нас впереди пятьсот километров дерьмовых дорог и одна очень негостеприимная ведьма. Если, конечно, эта колымага не развалится на первом же повороте. Он захлопнул капот с таким грохотом, что Лучия вздрогнул. Магнитола внутри салона самопроизвольно взвыла каким-то хриплым, ломаным роком, перекрывая шум ветра. Усмехнувшись собственной аналогии, Пётр швырнул ключи Лучии. Тот едва успел их поймать, едва не выронив от неожиданности. — Мартиамо, закинь барахло в багажник. Только не оторви ручку, она на честном слове держится. Алексий, сядешь вперёд. Будешь моей совестью, пока я не засну за рулём. Лучия молча побрёл к задней части машины. Я слышал, как натужно взвизгнула несмазанная петля багажника - звук был похож на чей-то приглушённый вскрик. Пётр же открыл водительскую дверь, которая издала долгий, протяжный стон, и коротким жестом указал мне на пассажирское сиденье. Я сел. Салон встретил меня удушливой какофонией запахов. Сквозь плотную волну химической, приторно-сладкой «вонючки»-ёлочки, бешено раскачивавшейся на зеркале заднего вида, пробивался стойкий дух старой кожи, дешёвого спиртного и чего-то неуловимо мистического - смеси жжёной серы и святой воды. Тонированные окна мгновенно превратили хмурое утро в глубокие, грязные сумерки. Мир за стеклом стал чужим и далёким. Я чувствовал себя запертым в железной консервной банке наедине с безумцем, и рокот старого двигателя под ногами казался рычанием зверя, готового сорваться в пропасть. Все заняли свои места. Мы с Лучией пристегнулись синхронно, как порядочные семинаристы, привыкшие следовать правилам даже в мелочах. Пётр, не глядя на нас, повернул ключ зажигания. Машина отозвалась захлёбывающимся кашлем, а затем, после финального рывка, мотор наконец взревел. Епископ радостно выругался, вбивая передачу. Нажав на педаль газа так, что гравий брызнул из-под колёс, он сорвал Форд с места. Одной рукой он небрежно придерживал руль, а другой яростно возился с раздолбанной магнитолой. Спустя секунду салон взорвался хриплым, перегруженным роком. Тяжёлые гитарные риффы и грохот барабанов ударили по ушам, окончательно вытесняя из мыслей остатки церковных гимнов. Я смотрел в лобовое стекло, как ворота семинарии стремительно исчезают в зеркалах заднего вида, превращаясь в крошечную точку. Пётр перехватил мой взгляд и хищно ухмыльнулся, выкручивая ручку громкости до предела. — Привыкайте, сосунки! — крикнул он, перекрывая музыку. — В Холи-Плейс нет хора ангельских мальчиков. Так что ловите ритм! Епископ вошел в кураж. Он прибавлял газ, заставляя старый двигатель рычать, и активно покачивал головой в такт рваным гитарным риффам. Время от времени он даже выкрикивал особо громкие, хриплые фразы из песни, вцепляясь в руль грязными пальцами. Пока я морально и нравственно страдал, пытаясь отгородиться от этого хаоса, Лучия внезапно подался вперёд, насколько позволял ремень безопасности. Его глаза, ещё пару минут назад полные тоски по дому, вдруг азартно блеснули. — О! Я знаю эту песню! — выкрикнул он, перекрывая гитарный гул. — У моего старшего брата была такая кассета! Пётр коротко хохотнул, не оборачиваясь, и прибавил звука. — Ну хоть у одного из вас есть вкус, Мартиамо! — пробасил он. И Лучия, окончательно отбросив свою меланхолию, начал подпевать. Его голос, высокий и чистый, на удивление гармонично вплелся в хриплый рокот Петра. Он пел уверенно, с тем самым итальянским запалом, который всегда выделял его среди других семинаристов. Какофония стала невыносимой. Хриплый бас епископа, звонкий вокал Лучии и визг перегруженных гитар слились в единый штурмовой отряд, штурмующий мои барабанные перепонки.

***

Я сидел между ними, вжавшись в сиденье, и чувствовал себя лишним в этом ржавом вишнёвом безумии. Впереди был Холи-Плейс, и, судя по всему, я был там единственным, кто всё ещё собирался соблюдать приличия. На удивление я быстро адаптировался, смирившись с тем, что застрял в обществе гиперактивного ребёнка и вечно пьяного шумахера. Постепенно музыка стала затихать, и я погрузился в сон, словно загипнотизированный лесным массивом, пролетающим за окном. Я видел всё от первого лица, но тело было не моим. Хотя я пытался двигаться силой воли, конечности не слушались, и голос был совершенно другим. Передо мной - тёплый летний денёк, дети, бегущие с рюкзаками, вероятнее всего, из школы. На душе стало тепло, первоначальная тревога отступила, и я расслабился, представив себя на месте этих школьников. Затем я почувствовал лёгкое похлопывание по плечу. Некто окликнул меня, имя было неразборчивым набором букв. Предо мной появилась девушка в очках: две шоколадные косички, такого же цвета глаза и веснушки. Она звонко смеялась, рассказывая мне, как выиграла редкий брелок в автомате, и я смеялся вместе с ней. Тело само потянулось в сторону того самого магазинчика со всякой всячиной. Мы закупились вредными снеками и уселись на остановке, слушая музыку в её плеере с одними наушниками на двоих. Впервые я слышал иностранную речь: мотив был зажигательным, а голоса мужской группы - нежными. Мне понравилось. Так в ожидании чего-то прошёл час; мы ели чипсы, пили газировку и слушали музыку, от которой моё сердце билось чаще. Затем подъехала машина, девушка попрощалась со мной и села в автомобиль. Спустя минуту уже я встал со своего места и пошёл к жёлтому школьному автобусу. Я сел на место у окна, достал плеер и включил те самые ритмичные, наверное, азиатские песни. Я уснул.

***

Машина резко дёрнулась. Пётр прорычал что-то невнятное, резко свернув на обочину. — Ебучий случай! Я же заправлялся! Машина заглохла наперекор его возмущениям. — Всё, девочки, приехали, — с сарказмом фыркнул он. Лучия сонно протёр глаза, вялым голосом подавая признаки жизни. — Уже? — спросил он, не до конца придя в себя. — Нет, блять, прилетели. Мартиамо, включи мозги, машина заглохла. У тебя же отец механик, уж кто-то, а ты не должен удивляться. Выметайтесь, я вызову эвакуатор. — Пётр принялся яростно рыться в бардачке в поисках телефона, но оттуда выпадал только мусор. Мы лениво выползли. Вокруг был лес и ни души, ни ориентира на населенный пункт. Лучия слегка подрагивал и морщился, растирая руки. — Холодно, — скулящим тоном простонал он. — Одевался бы теплее - не ныл бы, — я пожал плечами. Сам-то я всегда следовал советам Стефано о важности подбора верного гардероба. Я носил пальто и свитер в такие ветреные дни, как этот, а Лучия... ну, он одевался как придётся и сейчас выглядел комично в одной футболке. Услышав моё нравоучение, он состроил драматично недовольную, страдальческую мину, нарочито громко вздыхая. — Как жестоко! А я думал, мы друзья, — фыркнул он, скрестив руки на груди, и отвернулся. — Королева драмы, — усмехнулся я, подходя к нему и снимая с себя пальто. — Не кисни. — Со смешком приободрил его я, накидывая тёплую одежду ему на плечи. — Всё же, как старший, я должен заботиться о таких капризных детях. Пара тёмных глаз впилась в моё лицо, излучая ауру убийцы. Кажется, Лучия не оценил моей опеки. Я еле сдержал смешок, прижав кулак к губам и сделав вид, что закашлялся. — Будь ты проклята, злоебучая колымага! Пётр в ярости пнул колесо своего Форда, нервно прикуривая сигарету. Он поднял глаза на нас и сплюнул: — Итак, ангелочки, нас ждёт увлекательная ночёвка в мотеле. Весь мой энтузиазм и только пробудившаяся игривость в одно мгновение оказались заключены за высокими стенами холодной отстраненности. «Ах, ну да, как же я мог забыть, у нас же не весёлая экскурсия, а “необычайно важная” миссия экзорцистов», — с сарказмом подумал я, закатывая глаза с коротким вздохом. – Тут рядом есть город? – удивлённо осмотревшись в поисках указателей спросил Лучия. – Ровно в трёх киллометрах – хмыкнул Пётр с усмешкой. – Но это не должно стать проблемой, верно, птенчики? Самое то для тренировки. – О-ого… – ответ был немногословным. – Бойцы, стройсь! – скомандовал епископ и когда мы развернулись в указанном им направлении он дал следующий приказ. – Вперёд, шагом, марш! – хотя воодушевленный тон не придал нам мотивационного ускорения каждый понимал, что альтернатива это сон на земле посреди леса. Словно узники бредущие на каторгу мы размеренным темпом направились по обочине. Я был чуть впереди и Лучия заметил мой хмурый вид, не знаю какие бесы были у него в голове, но вероятнее всего в нём говорило желание подшутить надо мной в ответ. Задумавшись лишь на секунду, я и не заметил, как леденящие душу конечности заползли под мой воротник. Его ледяные пальцы скользнули по моей шее, вызвав волну мурашек и невольный визг. — Лучия! — прорычал я, едва сдерживаясь, чтобы не придушить его. Он это явно почувствовал и с хохотом побежал дальше. Я бросился за ним. Я слышал усталый вздох Петра, следовавшего за нами, но в тот момент это не имело значения. Всё, что я могу сказать: мы просто стёрли его существование на это время. В этом лесу, на этой обочине, были только мы, наш бег и дурацкий хохот Лучии. Первые десять минут пролетели на чистом дофамине незаметно. Мы даже почти не выдохлись, но дальше нас ждал неровный ландшафт и неподходящая для занятия спортом обувь. И тут я понял, почему Пётр с самого начала не торопился. Он быстро поравнялся с нами, выглядя при этом совсем расслабленно. — Неужто уже выдохлись, голубки? — ехидно улюлюкал он, беря на себя лидерство. Последний километр мы едва тащились за нашим надзирателем. Лучия навалился на меня, шагая так, словно его неумолимо тянуло к земле. Единственное, что мне оставалось — это стиснуть зубы и тащить этого шалопая на себе. Вокруг стремительно темнело. Тучи постепенно закрывали уходящее за горизонт солнце, и первые капли дождя грозили вот-вот хлынуть с небес. Я ускорился, заметив неоновую вывеску. Когда-то она гордо гласила «Надежда», но сейчас половина букв перегорела, и в ночи издевательски мерцало лишь: «На—да» — Символично, — процедил я сквозь зубы, чувствуя, как первая холодная капля падает мне на лоб. Это, неоспоримо, был тот самый мотель, о котором говорил Пётр. Сам же зачинщик нашего марш-броска уже стоял у стойки, без зазрения совести флиртуя с администратором. — Ну же, красавица, сжалься. Мои малютки очень устали, идя сюда через лес, а небольшая скидочка сделала бы наш день чуточку краше. — он облокотился на стойку, рисуя пальцем круги, словно гипнотизируя потрёпанную жизнью женщину средних лет. — «Малютки»? Ты серьёзно?! — истерично вырвалась из меня вся накопившаяся усталость. — Мы далеко не дети! Сколько можно издеваться над нами? Как долго это будет продолжаться?! Не знаю, что на меня нашло. Сбросив Лучию на попечение обшарпанному дивану, я в несколько шагов преодолел расстояние до стойки. Не раздумывая, не анализируя последствия, я просто вложил всю свою ярость и боль в кулак и врезал этому нахальному епископу прямо в его самодовольную физиономию. Глаза женщины за стойкой регистрации тут же обрели блинообразную форму. Не говоря ни слова, она отдала мне ключи. Разворачиваясь, чтобы забрать товарища по несчастью, краем глаза я увидел то, отчего мне захотелось по-злодейски расхохотаться. Пётр стоял в ошеломлении, потирая распухающую щёку. Это было великолепно. Слегка растолкав Лучию парой ласковых пощёчин, я помог ему подняться и опереться на меня. Проходя мимо Петра, я бросил на него предупреждающий взгляд. Однажды я видел телепередачу о мире животных, там говорилось, что в стае лидер определяется силой. В этот момент я доказал: я не груша для битья. Я — человек. Мы поднялись на второй этаж и в считанные секунды нашли нашу комнату. Дышать было тяжело, мышцы ныли. Обессиленный, я упал на громоздкую кровать, занимавшую большую часть площади номера. — Как же я устал… — прикрывая глаза, пробормотал я. — Алексий, ты прости уж... я всегда был слаб здоровьем, — по тону Лучии было ясно, что ему неуютно быть таким уязвимым. Мне на каком-то инстинктивном уровне захотелось его поддержать. — Да ладно, не парься. Всё в порядке, пара десятков лишних кило меня не подкосят. К тому же, ты мой друг. Невольно я тоже поддался этому тёплому ощущению. Нет, Лучия — не просто мой друг. Сейчас он член моей семьи, такой же, как и Стефано. Да, непослушный, иногда капризный, мой маленький глупый братишка.