Свет Запада

***

      Четвёртый удар колокола Креган встретил за столом. Уже битый час он машинально водил промасленной тряпкой по звеньям, повторяя про себя их очерёдность — чугун, серебро, железо, — в надежде, что простые движения рук вытеснят гнетущие мысли. Не вытесняли. За десять лет в Эшмарке он научился справляться с чем угодно: с норовом ученицы, с промозглой осенней сыростью, с редкими, но неизменно колкими посланиями из Цитадели. С собственным рассудком сладить оказалось труднее. Он отложил тряпку и провёл пальцем по звеньям — привычка, такая же старая, как сама цепь. Чугун — воронья почта. Серебро — врачевание. Железо — военное дело. У самого горла, почти невидимое, темнело звено валирийской стали — тайные науки. Креган не стыдился его, но и не выставлял напоказ: в таком замке, как Эшмарк, знание о магии почти не находило применения. До недавнего времени. Впрочем, об этом он пока старался не думать. Был и ещё один повод для тревоги. Три дня назад на северной башне объявился новый ворон — крупный, неестественно чёрный, с синеватым отливом на крыльях. Птица сторонилась общей стаи, не отзывалась на корм и, что беспокоило Крегана сильнее прочего, смотрела. Не так, как смотрит голодная птица. Взгляд был оценивающий, выжидающий, памятливый. Дважды, проходя мимо, Креган ловил его на себе — и оба раза отводил глаза первым. Он не верил в приметы. Но старые мейстеры учили: ворон, которому что-то не по нраву, либо покидает насест, либо донимает криком. Этот молчал. И не улетал. Креган не мог бы сказать, что тревожило его больше — молчание или взгляд. Он заставил себя отвести мысли от птицы. До урока оставалось несколько минут. Сегодня был ровно четвёртый урок с тех пор, как девочка изменилась. Два года она приходила в башню как в темницу. Садилась, смотрела в окно, молчала — или рисовала львов на полях таблиц. Иногда отвечала резко, словно делала одолжение. Цифры ей были скучны. Гербы — тоже. Валирийский она называла «разговором червей» — бесполезным, если на нём нельзя ни отдать приказ слуге, ни произнести клятву, которая свяжет вассала с её отцом. И кривила губы, когда он поправлял её произношение. Но кое-что она всё же слушала. Рассказы о драконах, о Завоевании, о битве в пламенном поле заставляли её поднять голову. О собственном доме, о Ланнистерах и их пути к власти она могла слушать бесконечно. И ещё — о битвах. О том, как её отец разбил Тарбеков и Рейнов и сложил из этого песню. Креган видел: она впитывала не тактику — её интересовала грязь, в которой оказывался побеждённый. Уроки уничтожения. В такие минуты она переставала рисовать и задавала вопросы — не много, но достаточно, чтобы он понял: ум у неё есть. Просто она применяла его только к тому, что сулило власть. Креган подозревал, что её упрямство было не от глупости. Она рано уяснила простую истину: пока её брат-близнец будет правителем Утёса Кастерли, её отправят в чужой замок, к чужому мужу. Всё, чему её учили, казалось ей лишь приданым, а не оружием. И учёба превращалась в пустую трату сил. Креган тогда думал: из неё выйдет либо блестящая леди, либо катастрофа. Возможно, и то и другое сразу. А потом она изменилась. Поначалу Креган решил, что это продлится недолго. Рождение младшего брата могло задеть самолюбие или, напротив, подстегнуть желание доказать, что дочь стоит не меньше сыновей. Подобные случаи описаны в старых трактатах, и он готов был списать всё на детскую ревность. Но дни шли, а она не возвращалась к прежней. Гербы, которые она два года путала из чистого упрямства, теперь отскакивали от зубов. Счёт стал даваться без обычной гримасы отвращения. И валирийский — тот самый язык, что ещё недавно именовался «разговором червей», — она попросила преподавать «для понимания», без напоминаний и понуканий. Её вдруг заинтересовало, почему здешние зимы длятся годами и можно ли это предсказать, какие травы растут в округе и от чего помогают. Раньше леди Серсея заучивала уроки с видом осуждённой на казнь. Сейчас же работала с методичностью, какой Креган не встречал даже у аколитов. И это настораживало его сильнее, чем прежние капризы: слишком разительной была перемена, чтобы принять её без вопросов. Объяснения у него не было. Мейстеры вообще не верят в чудеса — они ищут причины. И Креган искал. Перебирал в уме одно за другим: может быть, девочка наконец осознала, что знания пригодятся ей при дворе, и приняла это с холодным расчётом, на который Ланнистеры способны с рождения. Может быть, рождение младшего брата задело сильнее, чем казалось, и усердие стало способом потребовать внимания, которого ей недодавали. А может, всё проще — она попросту взрослеет, и детские капризы уступают место рассудку. Но ни одно объяснение не ложилось до конца. Слишком быстро. Слишком ровно. Слишком… непохоже на прежнюю леди Серсею. Он ловил себя и на совсем уж сомнительных мыслях — о варгах, о невиданной магии, о том, во что разумный человек верить не должен. В такие минуты Креган мысленно одёргивал себя: глупость. Должно быть, правы те, кто говорит, что он слишком долго просидел в своей башне и начал путать причину со сказкой. Но факт оставался фактом: девочка сбросила старую шкуру. Злость ушла, а на её место заступило не смирение — жадное, неуёмное любопытство. Такого ученика у него ещё не было. И принять это без тревоги он не мог. Раньше, если он поправлял её произношение или задавал вопрос, на который она не знала ответа, она взрывалась. Швыряла перо, отворачивалась к окну, могла прорычать: «Какая разница, мейстер? Всё равно меня выдадут за какого-нибудь лорда, который и читать-то правильно не умеет». Теперь она ошибалась редко, но если это всё же случалось — просто замолкала. Секунду смотрела на него знакомыми злыми зелёными глазами, на миг до жути напоминая своего отца, — а затем выдыхала, и взгляд становился спокойным, почти пустым. Но Креган всё равно искал следы прежней Серсеи — и находил. В том, как она умолкала, прежде чем исправить ошибку, ему чудилась не новая покладистость, а старая гордость, загнанная внутрь, но никуда не девшаяся. В спокойном взгляде, которым она встречала его замечания, проступало не смирение, а всё то же ланнистеровское упрямство — только теперь оно не кричало, а ждало. Впрочем, это не его забота. Он всего лишь мейстер. Его дело — учить, а не разгадывать природу больших домов. В дверь постучали. Коротко, вежливо. Раньше она входила без стука — теперь стучала, и это тоже было частью её новой маски. Креган поймал себя на мысли, что ждёт — вот-вот всё вернётся на круги своя. Сколько она ещё выдержит, прежде чем устанет притворяться? День? Неделю? Ответа не было. Он поднялся, одёрнул рукав и приготовился. Она вошла, села, положила учебник на стол. Страницы потрёпаны сильнее, чем вчера, — читала вне урока. Прежняя Серсея не открывала книгу без принуждения. Нынешняя, похоже, не закрывала. — Сегодня продолжим с тем, что уже случилось, — сказал он, разворачивая таблицу спряжений. Мел заскрипел по доске. — Rȳbagon — слышать. Rȳbatan — я слышал. Rȳbatā — ты слышал. Она записывала, не глядя в окно. Перо не скрипело — за несколько дней она научилась держать его правильно, без прежнего нажима, от которого ещё месяц назад трещал пергамент. Креган поймал себя на том, что опять сравнивает. Опять выискивает отличия — хотя минуту назад сам себе велел не лезть глубже, чем требует служба. Но взгляд цеплялся сам: почерк стал твёрже, буквы мельче, строки ровнее. Он уже не мог не отмечать этого — как не мог не отмечать того, что она больше не смотрит в окно. Он дал ещё несколько форм — urnēbagon, urnēbatan, urnēbatā — и она записала всё без единой ошибки. Затем подняла голову и спросила о будущем времени — не «зачем это нужно», а «как оно образуется». Креган ответил: māzigon, māzīlan, māzilā. Она записала и это. А потом отложила перо — аккуратно, не так, как раньше, когда бросала его на стол, — и посмотрела прямо на него. Во взгляде не было ни вызова, ни робости. Так смотрят, когда собираются спросить о чём-то, чего собеседник, возможно, предпочёл бы не касаться. — Мейстер, вы говорили, что валирийцы не просили. Они приказывали. Что их язык был не для молитв, а для повелений. — Она помолчала. — Но если это просто слова... как они работали? Почему одни и те же слова действовали и на слугу, и на дракона, и на огонь? Слуга понимает приказ, потому что знает язык. Дракон — не знает. Огонь — тем более. Получается, в самом языке было что-то, что мы потеряли? Что-то помимо смысла? Креган опустил мелок. Он привык, что ученики спрашивают, как склонять или спрягать. Эта девочка спрашивала о том, о чём не спрашивал ни один аколит в Цитадели: не «что значит это слово», а «почему оно значит». — Вы спрашиваете о том, о чём спорят даже в Цитадели, — сказал он медленно. — Но я скажу вам то, что знаю. Высокий валирийский устроен иначе, чем наш язык. В нём каждое слово знает своё место. Не бывает так, чтобы слово можно было поставить куда захочется, не изменив смысла. Окончание слова говорит вам о его назначении — действует ли оно, или подчиняется, или указывает на время. И если вы ошибётесь хотя бы в одной мелочи, всё предложение теряет строй. Это похоже на построение войска перед битвой: каждый знает, где стоять, и если хоть один воин выпадает из ряда, рушится весь замысел. Вы спрашиваете, мог ли язык сам по себе быть инструментом власти. Некоторые мейстеры считают, что сама его строгость — невозможность двусмысленности — позволяла валирийцам иначе влиять на мир. Приказ был точным, и мир, который его слышал, понимал его без искажений. Она слушала, не перебивая. Потом кивнула — коротко, без лишних слов — и снова взялась за перо. — Значит, дело не только в словах, — проговорила она скорее себе, чем ему. — Дело в том, кто их выстроил и как. Креган не ответил. Но мысль её запомнил. Урок покатился дальше. Он дал ей упражнения на счёт — доли и проценты с урожая, — и она решила их быстро, без единой помарки. Перо двигалось ровно, без заминок. Креган наблюдал за ней поверх таблицы и ловил себя на мысли, что она работает не как ученица, а как человек, проверяющий давно известное. Потом он перешёл к геральдике и спросил о домах Западных земель. Она назвала все гербы и девизы, ни разу не сбившись, — те самые, что ещё недавно путала нарочно, будто ошибка в гербе Марбрандов могла отменить необходимость учиться. Теперь они отскакивали от зубов ровно и безрадостно, и он не знал, радоваться этому или тревожиться. Пожалуй, всё-таки тревожиться. Он уже собирался закрывать таблицы, когда она снова отложила перо. — Мейстер Креган, я хочу кое о чём попросить вас. Он опустился обратно на стул. Она сидела прямо, положив ладони на стол — маленькие, но уже без детской растопыренности. — Я слушаю. — Пусть уроки длятся дольше. — Она говорила ровно, будто не просила, а сообщала решение. — Джейме — наследник, его будущее известно. Тирион — второй сын, но он хотя бы останется при брате. Моё — нет. Меня отошлют. — Ни горечи, ни обиды — просто констатация. — Но отец умён. Если он увидит, что я знаю больше, чем от меня ждут, он, возможно, передумает. Или хотя бы выберет не первого встречного. Креган хотел возразить, что лорд Тайвин ничего не делает без причины, но она уже продолжила: — Расскажите мне о других королевствах. О Таргариенах, о Завоевании. Я не хочу приехать в чужой замок и не знать, кто там главный и почему. Лучше я выучу всё сейчас. Он помолчал, потом кивнул — скорее себе, чем ей. — Я поговорю с лордом Дамоном. Если он позволит, добавим час после обеда для истории и час для языков. Она кивнула — коротко, без лишних слов — и снова взялась за перо. За весь урок она не сделала ни одной ошибки.

***

      Креган закрыл журнал, но из-за стола поднялся не сразу. Посидел ещё с минуту, глядя на погасшую свечу. Разговор предстоял непростой — не потому, что лорд Дамон был суров, а потому что Креган до конца не знал, с чем именно идёт. С жалобой? С предупреждением? С собственным смятением, которое не пристало мейстеру выносить за порог башни? Он вздохнул, одёрнул рукав и вышел в коридор. Но направился не к себе — к северному крылу. Замок уже затихал. Слуги попадались редко, и те — лишь тенями у стен. Факелы в северном крыле горели тусклее, чем в главном зале: здесь было меньше парадного, больше жилого. Покои лорда Дамона находились в самом конце коридора, за тяжёлой дубовой дверью, которую Креган не тревожил уже много месяцев. Лорд предпочитал решать дела в башне или в большой зале, где меньше личного, больше службы. Но сегодня был тот случай, когда Крегану требовалось именно личное — не приказ, а совет. Он постучал. Коротко, сухо — как стучал всегда, когда не хотел тревожить лишнего. — Войдите. Кабинет тонул в полумраке. Свечей горело немного — только на столе лорда, заваленном свитками, да у камина, где в кресле сидела леди Марбранд. В воздухе пахло воском, старым пергаментом и едва уловимо — лавандой, которую леди добавляла в вышивку. При появлении мейстера она отложила иглу и жестом отослала служанку. Та выскользнула бесшумно, притворив за собой дверь. Лорд Дамон поднял голову от бумаг. Ему было под пятьдесят — грузный, широкоплечий, с глубокими залысинами и сединой, которая уже не серебрилась, а лежала плотным инеем. Глаза смотрели цепко, без враждебности, но с той особой тяжестью, какая бывает у людей, привыкших нести ответственность не только за себя. — Мейстер. — Он откинулся в кресле, сцепил пальцы на животе. — Что-то случилось? — Прошу прощения за столь поздний час, милорд. — Креган помедлил у порога. — Я хотел бы обсудить обучение леди Серсеи. Лорд переглянулся с женой. Та едва заметно пожала плечами — мол, сама не знаю, — и Дамон кивнул на кресло напротив стола. — Садитесь. Креган сел. Кресло было жёстким, с высокой спинкой — не для долгих бесед. Он собрался с мыслями, чувствуя, как тяжесть разговора уже сейчас давит на плечи. — Вы уже видели, милорд, что она изменилась. За эти несколько дней освоила то, на что раньше ушли бы месяцы. Гербы, счёт, валирийский... Она не просто учится — она нанизывает знание на знание, как звенья на цепь.. — Он помолчал. — Но меня тревожат её вопросы. Лорд Дамон молчал. Леди Марбранд, напротив, чуть подалась вперёд. — Что за вопросы, мейстер? — Сегодня она спросила, почему валирийский язык действовал и на людей, и на драконов. Что было в самих словах такого, чего мы больше не слышим. — Креган поднял взгляд на лорда. — Семилетняя девочка спрашивает не о сказках, не о сокровищах, не о том, как выйти замуж за принца. Она спрашивает о природе власти, заключённой в языке. Я не знаю, что с этим делать. И я должен спросить вас, милорд: мне поощрять это или… сдерживать. Повисла тишина. В камине треснуло полено. Леди Марбранд опустила глаза к вышивке, но не взялась за иглу — слушала. Лорд Дамон смотрел на мейстера долго, не мигая, и в этом взгляде Креган прочитал больше, чем ему хотелось бы. — «Гори ярко», мейстер. — Лорд Дамон произнёс это без пафоса, как напоминание. — Вы служите Ланнистерам достаточно, чтобы знать: они не бывают простыми. Тайвин в её годы уже не задавал вопросов — он знал ответы. Знал, что слабость его отца погубит дом, если не вмешаться. И вмешался — так, что Рейны и Тарбеки остались только в песнях. — Он сцепил пальцы. — Теперь его дочь задаёт вопросы, от которых у вас, мейстер, дрожат колени. А вы спрашиваете, что с этим делать. Я отвечу. Учить. Учить так, чтобы она не искала ответов на стороне. Потому что Ланнистер, который ищет ответы сам, обычно находит их в крови. Он повернулся к мейстеру всем корпусом, и Креган почувствовал на себе тот самый взгляд, от которого, говорили, съёживались даже бывалые рыцари. — А теперь вы приходите ко мне, мейстер, и спрашиваете: «Поощрять или сдерживать?» — Лорд помолчал. — Вы в своём уме? — Милорд, я лишь… — Я отвечу за вас. Нет. — Дамон рубанул воздух ладонью. — Если я прикажу держать её в узде, через двадцать лет она выйдет за какого-нибудь садовника из Простора и будет вязать носки. И что я скажу Тайвину? «Ты доверил мне львицу, а я вырастил овцу»? — Он шагнул ближе. — Не будет этого. Вы учите её. Всему. И точка. — Но, милорд, если её интерес зайдёт слишком далеко? Что, если она захочет узнать о… вещах, о которых не положено знать благородной леди? Леди Марбранд вновь отложила вышивку — на этот раз решительно, так, что игла звякнула о дерево. — А что ей положено знать, мейстер? Вышивать и ждать, пока отец сговорит её за кого постарше? — Голос её прозвучал негромко, но жёстко. — Я вырастила двоих детей и знаю, о чём говорю. Девочка с таким нравом, как у Серсеи, не усидит за пяльцами. И слава Семерым, что так. Лорд Дамон помолчал, давая жене договорить, потом кивнул. — Она в этом доме два года. И растят её как родную. — Он упёрся ладонями в стол. — Я не дам ей вырасти дурой. Глупый Ланнистер опасен для всех, в первую очередь самому себе. Умный — только врагам. Выбирайте, мейстер, какого растите. Лорд Дамон долго смотрел на мейстера, и в его глазах читалась холодная, твёрдая решимость человека, который всё уже просчитал и не видит причин для спора. — Если Тайвин спросит, я отвечу правду. Мы растили не невесту. Мы растили будущее Запада. Ту, что понимает цену золота и тяжесть короны. Если ему это не по нраву — пусть приезжает и забирает. А пока не приехал — делай, что должен. Уроки увеличивай. Книги давай. Моё слово слышал. Креган поднялся. Поклонился. — Слушаюсь, милорд. Он уже взялся за ручку, когда леди Марбранд окликнула его: — Мейстер Креган. — Тот обернулся. — Она вам доверяет. Это немного, но больше, чем она даёт многим. Не обманите её доверие. И уже от стола догнал ровный голос лорда: — И ещё. В следующий раз, когда девочка скажет что-то не по годам, не неситесь ко мне как на пожар. Я вам не нянька. Учить — ваше дело. Сомневаться — тоже. А моё дело — ответ держать перед Тайвином. И я к нему готов.

***

      Креган вернулся в башню и первым делом зажёг свечу. Пламя дрогнуло, выровнялось, отбросило тени на стены — и только тогда он сел. Разговор с лордом не отпускал. Не сами слова — хотя и они тоже, — а то, как легко Дамон переложил на него ответственность. «Учить — ваше дело. Сомневаться — тоже». Креган десять лет служил в Эшмарке и не помнил, чтобы лорд говорил с ним так… всерьёз. Он встал, подошёл к окну — и замер. На подоконнике, на голом камне, лежало перо. Чёрное, с синеватым отливом, длиннее его ладони — такие не роняют здешние птицы. Оно лежало там, где ещё утром была только пыль, и лежало так, будто его положили нарочно. Креган протянул руку и, прежде чем коснуться, ощутил холодок. Холод шёл словно изнутри самой вещи. Стержень оказался неестественно твёрдым, почти костяным, бородка отливала металлом. Он повертел находку в пальцах и вдруг ясно, до ломоты в висках, понял, что не хочет видеть её снова. Сунул в журнал, между страниц с сегодняшней записью, и достал с полки старый трактат. Тайные науки. Раздел о крови и даре. Читал долго, вчитывался в каждую строку, но трактат отвечал глухо — туманными намёками, полузапретными цитатами. «Магия спит, — писал неизвестный мейстер, — и горе тому, кто разбудит её без зова». Креган захлопнул книгу. Он не искал магии. Он искал причину. Но чем дольше искал, тем больше ему казалось, что причина сама нашла его. За ужином он был рассеян. Леди Марбранд дважды окликнула его по имени. «Об уроке», — ответил он оба раза и поймал на себе её взгляд — она будто знала, о чём он думал на самом деле. Тяжесть их недавнего разговора всё ещё ощущалась между ними, невысказанная, но плотная. На маленькую леди он предпочёл не смотреть. А после ужина, вместо того чтобы сразу подняться к себе, долго бродил по замку — мимо потускневших факелов, мимо затихших переходов, — точно надеялся, что шаги помогут уложить мысли. Когда он наконец вернулся к себе, замок уже спал. Свеча почти догорела. Журнал лежал на столе — закрытый. Креган не стал его открывать. Он знал, что перо никуда не делось. Он лёг на кровать и долго смотрел в потолочные балки, по которым пробегали последние отблески пламени. За десять лет он привык к тишине, но сейчас она казалась ему другой — выжидательной. Он закрыл глаза. Сон не шёл. И ответа на вопрос, который он не решался задать, у него по-прежнему не было.