Свет Запада

***

«Если вам кажется, что вы всё поняли после первой попытки, — вам не кажется. Вы просто дурак».

— Из рукописи «Ошибки начинающего зельевара», 1952 г.

      Изольда проснулась, когда за окном ещё даже не рассвело. Серый предрассветный сумрак сочился сквозь мутное стекло, и в нём медленно проступали очертания предметов, как на старой колдографии, которую недодержали в закрепителе. Тиций спал на изголовье — чёрный комок перьев, который сошёл бы за чучело, если бы не едва заметное дыхание. Будить его она не стала — он заслужил отдых. Вчера, пока она играла роль примерной воспитанницы, он облетел окрестности и вернулся затемно с первыми данными. Замок стоял среди холмов — к востоку местность понижалась и уходила к реке, к западу поднималась лесистыми увалами, а на севере, в дне пути, открывалась долина с ручьём. Дорога, судя по колеям, вела на юг — должно быть, к главному тракту. Никакого активного магического фона. Следов чар, кругов, алтарей — ничего. Обычная, немагическая земля. Она лежала, глядя в каменный потолок, и впервые чувствовала себя не загнанной в угол, а заинтригованной. Вчера — выживание: оценить угрозы, понять расстановку сил, не выдать себя. Но сегодня — сегодня она могла позволить себе то, что умела лучше всего. Исследовать. — Метод шести вопросов, — прошептала она, садясь на кровати. — Кто, что, где, когда, как и почему. Начнём с «где». Она обвела комнату методичным взглядом, каким когда-то осматривала новую лабораторию. Каменные стены. Известняк. В Хогвартсе стены были гранитные, древние, пропитанные магией; эти — моложе, проще, сложены на совесть: кладка ровная, без щелей, раствор серый, с вкраплениями слюды. Строили не ради красоты, но ради крепости. Значит, замок оборонительный. Сходилось с тем, что она уже знала о мире. Она провела ладонью по камню. Холодный. Шершавый. И абсолютно, безнадёжно не магический. «Маггловский, — сказала она себе. — Без единой капли волшебства». Сундук. Тёмное резное дерево, кованые петли, простой замок. Она откинула крышку и принялась перебирать вещи, раскладывая на полу, как когда-то раскладывала ингредиенты. Платья. Три шерстяных, одно парадное — тёмно-синее с серебряной вышивкой. Ткань добротная, но грубоватая — местное производство, не импорт. Зимний плащ, подбитый мехом. Сорочки, чулки, ленты для волос. Всё аккуратно сложено, но без любви — собирала служанка, а не мать. На самом дне — следы прежней Серсеи. Тряпичная львица. Потрёпанная, с оторванным ухом, набитая овечьей шерстью. Изольда повертела её в руках — и невольно хмыкнула. Прежняя Серсея ни за что не призналась бы, что спит с игрушкой: слишком гордая. Но львица лежала под платьями, и воспоминания подсказывали — девочка всё же доставала её, когда никто не видел. Семилетний ребёнок, вдали от родителей и любимого брата. Конечно, у неё было что-то, что напоминало о доме. Она положила львицу обратно — осторожно, почти нежно — и прикрыла платьем. Следующей находкой оказался клочок пергамента, сложенный вчетверо. На рисунке — лев, огромный, с непропорционально большой головой. Рядом две фигурки, держатся за руки. Подпись: «Серсея и Джейме». — Что ты там прячешь? Изольда обернулась. Тиций приоткрыл один глаз и смотрел на неё с тем самым выражением, с каким заставал за чтением своих бульварных романов: делано-возмущённым, но на самом деле довольным, что поймал с поличным. — Я думала, ты спишь. Извини, я не хотела тебя будить. — О да, — он каркнул хрипло. — Я оценил твои старания. Точнее, их полное отсутствие. Ты гремела сундуком так, что, наверное, разбудила даже эту маггловскую священницу. — Не маггловская священница, а септа. И она спит в другом крыле замка. — Значит, она уже проснулась. Я рад, что мы это выяснили. Изольда хмыкнула и снова повернулась к сундуку, но Тиций, уже полностью проснувшийся, спрыгнул с изголовья на край кровати, поближе к ней: — Так что ты там прячешь? Драконье яйцо? Или, может быть, наконец-то нашла местный аналог любовного зелья? — Рисунок. — Она показала ему пергамент. — Серсея и Джейме. Судя по всему, нарисовано в первые месяцы после приезда. Тиций склонил голову набок, разглядывая рисунок. — Льва рисовала не с натуры, — заметил он. — Надеюсь, к брату она была добрее. — Они близнецы. В жизни их легко спутать. — Значит, если наденешь штаны и возьмёшь меч, никто не заметит разницы. — Он кивнул на рисунок. — Оставишь себе? — Пока просто буду хранить. — Она убрала рисунок обратно в сундук. — Пока ты спал, я изучала свои новые владения. — И что выяснила? — повторил он свой вопрос, явно решив, что одного ответа ему мало. — Камень — известняк. Местная одежда — шерсть и кроличий мех. У прежней Серсеи была игрушка. И она очень любила брата. Тиций помолчал. Потом переступил с лапы на лапу. — Ты сожалеешь о ней? — Я не знала её. Но я ношу её тело. И, кажется, это накладывает обязательства. — Например? — Например, выяснить, почему я заняла именно её тело. Не своё, не чужое — именно её. Тиций кивнул медленно, будто соглашался с чем-то, что понял ещё вчера. — А теперь, — сказала Изольда деловым тоном, — пока служанка не пришла, план на день. Мне нужны образцы растений. Всё, что сможешь принести в клюве: листья, ягоды, кусочки коры. Хочу понять, чем местная флора отличается от нашей, и заодно свериться с тем, что ты вчера разведал. — Сначала я был почтовым сычом. Теперь почтовый ворон. Ничего в этом мире не меняется? — Считай это повышением, — сухо сказала она. — Без жалования. — Я дочь самого богатого лорда континента. Когда-нибудь выплачу тебе золотом. — Золотом? — он каркнул. — И куда я его положу? В клюв? У меня крылья, а не руки. Я не могу носить кошелёк, Изольда. — Тогда что ты хочешь? — Свиток с благодарностью. В рамке. И чтобы ты зачитала его вслух при свидетелях. — Договорились. Она улыбнулась краешком губ, когда за дверью послышались тяжёлые, уверенные шаги. Бет. Тиций бесшумно перепорхнул на карниз. Изольда одёрнула рубашку и приготовилась играть роль. Исследование продолжится позже. Молитва и завтрак в этот раз закончились быстрее, так что до урока с мейстером оставалось ещё около четверти часа. Крепость, проводившая Изольду из малого зала, молча указала в сторону восточной башни и замерла. — Я хочу пройтись перед уроком, — сказала Изольда тоном, исключавшим вопрос «зачем». — Во двор. Ненадолго. Крепость недовольно шевельнула бровями, но двинулась следом. Во дворе было пусто. Утренняя морось осела на каменных плитах. Изольда остановилась, делая вид, что разглядывает небо, а сама обводила взглядом пространство. Плиты, поросшие мхом, бочка, тележка, тюк сена. И растения. У восточной стены, между плитами, пробилось низкое, с мелкими серо-зелёными листьями и бледно-жёлтыми цветками — словно кто-то нарисовал тысячелистник по неточному описанию. Она присела, аккуратно сорвала несколько стеблей и выпрямилась. — Готово. Можем идти. Крепость скользнула взглядом по её ладони, но ничего не сказала, лишь развернулась к башне. В башне пахло как всегда — чернилами, старым пергаментом и чем-то металлическим. Но сегодня к привычному букету примешивался ещё один запах: горький, как полынь, но с неожиданной сладостной нотой. Что-то местное, незнакомое. Изольда машинально вдохнула глубже, стараясь запомнить. Креган ждал за столом. — Леди Серсея. — Он поклонился. — Вы сегодня рано. — Я хотела спросить. — Она положила листья на стол. — Что это за растение? Растёт во дворе, у стены. Пахнет странно. Мейстер взял лист, повертел в пальцах, понюхал. — Серая мята. Сорняк, вообще-то. Где вы её нашли? — У восточной стены. Оно выглядело странно. Мне стало интересно. — И вы принесли его мне? — Вы же мейстер. — Изольда пожала плечами, будто это всё объясняло. — Разве не для этого вы здесь? Креган на мгновение замер, потом уголки его губ дрогнули. — Вообще-то, леди Серсея, у меня довольно много обязанностей, и одна из них — ваше обучение. Но такой подход заслуживает поощрения. — Он покрутил лист в пальцах. — Хорошо. Давайте разберём вашу находку. А заодно, если вас заинтересовало травоведение и языки, отложим сегодня геральдику: покажу вам травник и начнём валирийский. Изольда внутренне усмехнулась. Всё складывалось как нельзя лучше. Вслух она произнесла: — Я готова. Мейстер достал «Травы и снадобья Западных земель» и открыл на странице с серой мятой. Изольда слушала — где растёт, от чего помогает, как отличить от обычной. Запах травы смешивался с чернильным, и в башне вдруг стало уютно. Затем Креган закрыл травник и достал небольшую книгу в синем переплёте — «Начала валирийского». Изольда выпрямилась. — Вы уже начинали учить валирийский, — сказал он, листая страницы. — Не слишком прилежно, но кое-что должны помнить. Проверим? Она кивнула. Мейстер назвал несколько простых слов — существительных, которые Серсея должна была знать. Изольда тянулась к памяти тела, как к мутному колодцу, и слова всплывали: неохотно, с пробелами, но всплывали. Она отвечала медленно, иногда ошибалась, иногда попадала в точку. Креган поправлял, объяснял, урок потёк — настоящий, не игра. — У вас хорошая память, — заметил он, когда она правильно повторила фразу из трёх слов. — Гораздо лучше, чем раньше. Он отложил книгу. Несколько мгновений молча смотрел на Изольду — не как на ученицу, а как на загадку. — Леди Серсея, — произнёс он наконец, — за два года я не услышал от вас ни одного вопроса, который не касался бы того, скоро ли закончится урок. Теперь же вы приносите мне растения, требуете валирийский и слушаете так, будто хотите запомнить каждое слово. Я знаю вас достаточно, чтобы видеть: что-то произошло. Я не спрашиваю, что именно. Но как ваш наставник я хотел бы понять — это новая прихоть, или мне следует готовиться к тому, что вы и дальше будете меня удивлять? Изольда хотела ответить сразу. У неё была заготовлена фраза — что-то про долг леди, про обязанности, про то, что в семь лет дети меняются. Но слова застряли в горле, а перед глазами пронеслись чужие воспоминания — яркие, смазанные, болезненные. И внутри поднялось то, что она не сама создала: одиночество. Грусть. И страх оказаться ненужной. — Мой брат, — сказала она и сама удивилась тому, как тихо это прозвучало. Слова выходили медленно, будто их выталкивали из груди. — Близнец. Джейме. Мы... мы всегда были вместе. А теперь он там, а я здесь. И у меня появился ещё один брат, и я даже не знаю, какой он... Я просто... — голос сорвался на полуслове. — Мне страшно, что про меня забудут. Что Джейме вырастет, а я ему стану не нужна. Что отец посмотрит на Тириона и больше никогда не вспомнит, что у него есть я. Повисла пауза. Креган молчал. Потом медленно кивнул. — Что ж. — Голос его прозвучал мягче. — Тогда не будем терять время. Откройте учебник, леди Серсея. Начнём с фонетики. Изольда склонилась над книгой, не позволяя себе думать о том, чей голос только что звучал в этой комнате. Остаток урока прошёл в усердной работе. Валирийский давался легко — гораздо легче, чем она ожидала. Возможно, дело было в том, что после разговора с мейстером она наконец перестала сдерживаться и позволила себе просто учиться. А возможно — и эта мысль была куда более интересной — имел место редкий, но не единственный в своём роде эффект, когда сильные переживания закрепляли магическое знание. Такое случалось с заклинаниями, выученными в момент опасности: они впечатывались в самую суть, минуя обычные этапы запоминания. Похоже, с языками это тоже работало. Затем Креган перешёл к счёту и чистописанию. С первым проблем не было, а вот второе по-прежнему не давалось: перо не слушалось, строчки съезжали, пальцы пачкались в чернилах. Мейстер дважды поправил её — хват слишком напряжён, наклон не тот. Она стиснула зубы и продолжила. Когда урок закончился, Изольда вышла в коридор, прижимая к груди синий учебник и небольшой томик травника, который мейстер согласился одолжить. Валирийский — язык драконьих всадников. И сегодня он не просто поддался ей — он отозвался так, словно само тело помнило его на каком-то глубинном уровне. Любопытно. Вернувшись в комнату после обеда, Изольда плотно закрыла дверь. Леди Марбранд сегодня была занята, урок рукоделия отменили, а сидеть в компании скучных дам и молчаливой септы не хотелось. Подарок судьбы — несколько свободных часов. Она положила книги на подоконник и на мгновение прикрыла глаза, прислушиваясь к телу. Вчера она рухнула в постель, едва успев перекинуться с Тицием парой фраз, и сон сморил её мгновенно — такого с ней не случалось даже после многочасовых ритуалов. Вероятно, разум взрослого мага требовал больше ресурсов, чем мог предоставить незрелый мозг. Отсюда и прорывы чужой памяти — барьеры попросту истончались. Следовало понаблюдать, будет ли эта связь углубляться или со временем сойдёт на нет. Она открыла травник и развернула травинки мяты. Два листа, серо-зелёные снизу, тёмные сверху, с мелкими зубчиками. Цветок почти засох. Несколько тонких веточек. Растёрла между пальцами — маслянистый. Понюхала: камфора, воск, ничего похожего на шалфей. Оторвала крошечный кусочек и положила на язык. Холодок — но не ментоловый, сухой, вяжущий. Затем горечь, прокатившаяся в нёбо. И странное, лёгкое онемение, будто язык на секунду стал чужим. — Местное обезболивающее, — прошептала она. — Довольно сильное. Если экстрагировать... Способность определять свойства по вкусу была знакома любому зельевару ранга мастера. Когда-то она поспорила с наставником, что отличит подвид мандрагоры вслепую, и выиграла. К тридцати пяти годам могла по листу сказать, вызовет ли он сон или жар. К пятидесяти — чувствовала магическую составляющую. А к семидесяти трём — просто клала зелье на язык и перечисляла ингредиенты. Этот навык остался с ней и здесь. Удивительно. Ещё одна загадка. Но сейчас её занимала не только травология. Магия. Вчера проверить её не удалось — не хватило времени. Сегодня время было. Она подошла к двери, проверила засов, вернулась к постели и села, вытянув раскрытую ладонь. Первое заклинание, которое она выучила в жизни. Свет. Простейшая формула, доступная даже самым бестолковым первокурсникам. Она помнила движение палочки. Помнила ощущение магии в пальцах. Но слова — слова не было. Она попробовала жестом и намерением — пусто. Попробовала произнести «свет» по-вестеросски — ничего. Попробовала просто представить свет, не называя его, — тишина. Искра внутри отзывалась, но наружу не выходила, будто запертая в груди. Тогда она остановилась и заставила себя подумать. Магия в её мире была завязана на точную формулу: жест, слово, намерение. Латынь не была священным языком — так сложилось исторически. Первые волшебники записывали заклинания на том языке, который знали, поколения выучили это наизусть, вбили в мышечную память. Теперь её память молчала — ни латыни, ни английского. Остались только вестеросский и обрывки валирийского. Без палочки ещё можно обойтись. Без слов — невозможно. Значит, требовался другой язык. И если магия в этом мире существовала — а мейстер подтвердил, что валирийцы колдовали, — значит, у местной магии были свои ключи. Возможно, валирийский. Стоило проверить. Она потянулась к памяти Серсеи. Та учила язык нехотя, но учителя были хорошие, а детская память — цепкой. Слово всплыло сразу: ōños — свет. Изольда выдохнула, подняла раскрытую ладонь и произнесла его вслух. Серебристый свет вспыхнул мгновенно — с первого раза. Ровный, холодноватый, совсем не похожий на тёплое золотое сияние, которое она помнила. Он не мерцал, горел спокойно, пока она удерживала внимание, и погас, едва мысль соскользнула. Изольда опустила руку и несколько секунд сидела неподвижно. Магия работала. Не через привычное заклинание на латыни, а через одно-единственное слово на валирийском. Не через палочку — через слово и намерение. И цвет заклинания был другим. Это был не просто «иначе окрашенный Люмос». Это был другой свет. Значит — другая магическая система.

***

      Ужин прошёл тихо и быстро. Леди Марбранд сегодня выглядела уставшей, лорд Дамон был немногословен, и Изольда, воспользовавшись отсутствием внимания, покинула стол раньше обычного. В спальне ещё горел дневной свет — серый, сочащийся сквозь мутное стекло. Она села на кровать, раскрыла травник и погрузилась в чтение. Навыки, наработанные десятилетиями в библиотеке Хогвартса, никуда не делись: она скользила по строчкам быстро, без усилий, впитывая текст. И понимала его. Весь. От корки до корки. Некоторые термины явно выходили за пределы знаний семилетней Серсеи. Названия растений, медицинские пометки — девочка наверняка споткнулась бы о них, переспросила мейстера или просто пропустила. Изольда не спотыкалась. Словарь был от Серсеи, но понимание — её собственное. Значит, память тела — не точная копия чужих знаний, а язык. Инструмент. Остальное делает разум. Когда за окном совсем стемнело и глаза начали уставать, она отложила книгу. И почти сразу услышала шорох за окном. Тиций проскользнул в щель между створками и спикировал на подоконник, подняв тучку пыли. Рядом с ним немедленно образовалась куча растительного мусора — стебли, листья, сморщенные ягоды, комочки коры. — Я старался, — сообщил он, перехватив её взгляд. — Я вижу. Ты принёс мне половину склона. — Ты просила всё, что найду. Я нашёл. Если тебе не нужно, я... — Сиди, — оборвала она и принялась разбирать образцы. Лист за листом, корешок за корешком. Нюхала, тёрла между пальцами, надкусывала. Тиций наблюдал с видом курьера, ожидающего отзыва. — Крапива, — произнесла она, откладывая первый образец. — Дикий щавель. Что-то похожее на вереск. Ягоды — кислые, вяжущие. Кора — дубильные вещества. — Она отодвинула последний стебель. — Пусто. — То есть я зря летал? — Нет. — Она вытерла пальцы. — Теперь мы знаем, что магия здесь не растворена во всём подряд. Она в чём-то другом. В чардревах, например. Но не в сорняках у дороги. — Значит, с зельями пока глухо? — Почему же. Сушёный вереск можно заваривать от кашля. Крапива годится для полоскания. — Она помолчала. — Но я не травница. Я никогда не варила маггловские снадобья. И не могу сказать, будут ли они действовать. — Парадокс. — Скорее задача. — Она отодвинула образцы. — Но есть кое-что поважнее. Я сегодня пробовала колдовать. Тиций замер, потом переступил с лапы на лапу. — И ты молчала? — Ждала тебя. Мне нужен был свидетель с холодным рассудком. — Тогда рассказывай. Я — весь внимание. Изольда не ответила сразу. Вместо этого она подняла раскрытую ладонь — так, как делала сотни раз в своей лаборатории, — и открыла рот, чтобы произнести простейшее заклинание. Свет. Первое, чему учили детей. Губы шевельнулись, язык дёрнулся — и замер. Вместо знакомого слова из горла вырвался лишь невнятный, сдавленный звук, будто она поперхнулась. Она попробовала снова. Ещё раз. И ещё. Результат был тем же: рот открывался, язык принимал нужное положение, но слово не выходило. Словно кто-то вырезал его из памяти, оставив только мышечное воспоминание о движении губ. — Что ты делаешь? — спросил Тиций, наклонив голову. — Пытаюсь произнести заклинание. — Она опустила руку. — Не могу. Вообще. — То есть как не можешь? — А вот так. — Она сжала пальцы в кулак. — Я знаю это слово. Помню, как оно звучало. Помню движение палочки, помню ощущение магии. Но произнести не могу. Это не забывчивость, Тиций. Мне не просто отшибло память — мне заменили язык. Я говорю на вестеросском, читаю на вестеросском, думаю на вестеросском. Английский исчез. Латынь исчезла. Всё, на чём я колдовала семьдесят три года, просто стёрто. Тиций молчал. Он видел, как она пыталась — мышцы лица напрягались, язык двигался, но звука не было. Не просто забыла — не могла. — Значит, ты потеряла не только палочку, — медленно произнёс он. — Я потеряла всё. — Она разжала кулак. — У меня нет палочки. Нет языка. Нет ни одного работающего заклинания. Искра есть — но она заперта. Представь, что ты помнишь, как летать, но у тебя связаны крылья. Вот что я чувствую. — И ты, разумеется, не могла с этим смириться. — Разумеется. — Она чуть улыбнулась. — Я попробовала просто жест и намерение. Без слов. Искра отозвалась, но наружу не вышла. Тогда я попробовала слово «свет» — просто, по-вестеросски. Ничего. — Логично. На этом языке обсуждают урожай, а не читают заклинания. — Именно. И тогда я просто... — Она пожала плечами. — Серсея учила валирийский. Это был единственный другой язык, который у меня остался. Я попробовала сказать «свет» на нём. Просто чтобы попробовать хоть что-то. — И получилось? — спросил Тиций. — Да. — Она подняла ладонь. — И когда я его сказала — свет зажёгся. С первого раза. Без палочки. В детском теле. Просто слово — и магия потекла. Тиций нахохлился: — То есть магия та же. — Не совсем. Свет в моей руке был серебристый. Холодный, ровный. Совсем не такой, как я помню. — И что это значит? — Мерлин, Тиций, не заставляй меня сомневаться в твоём уме. Это значит всё. Магия имеет свой вкус, запах, цвет и звук. И если одно из них меняется — это означает многое. Что магия здесь другая. — Она вернулась к постели, села. — Цвет не случаен. Это как с зельем: если заменить один компонент, настой меняет оттенок. Здесь заменилось всё. Не только язык, не только отсутствие палочки — сам фон другой. Магия течёт иначе, и на выходе я получаю другой цвет. Это признак другой магической системы. — Всё с моим умом в порядке, и заметить ты лишь узнала то, что мы знали изначально. Магия здесь другая, потому что мир другой. — Где-то ты прав, мой пернатый друг. Но это также может означать, что у магии здесь другие правила. И теперь мне нужно понять, по каким правилам она работает. — Она взяла учебник. — Поэтому я хочу проверить другие слова. — Прямо сейчас? — Прямо сейчас. — Она открыла первую страницу, где значился список для заучивания. — Я знаю только два слова. Ōños — свет, работает. Dracarys (драконий огонь) — проверять не будем, если не хочешь ночевать на пепелище. Но в учебнике есть ещё несколько. «Вода», «земля», «ветер», «открой», «закрой», «поднимись». — И ты хочешь проверить их все? — Именно. Если сработает хотя бы одно — значит, валирийский действительно проводит магию. Если нет — значит, ōños было исключением. Или я что-то сделала не так. Она подняла ладонь над чашей для умывания: — Ōndor (вода). Ничего. Ни капли, ни испарины. Тиций смотрел молча. — Tegon (земля). — Тишина. — Ēlī (ветер). Мне показалось, или я почувствовала лёгкое дуновение — или это был сквозняк от окна. — Непонятно, — честно сказал Тиций. — Хорошо, тогда давай ещё раз попробуем. Ēlī. Хм, всё же сквозняк. Дальше. Rȳbās (открой). — Ничего. — Tēmās (закрой). — Тишина. — Ūbrās (поднимись). — Опять ничего. Изольда опустила руку и несколько секунд сидела молча. Потом удовлетворённо кивнула: — Пять слов — и ни одно не сработало. Это хорошо. — Хорошо? — Тиций склонил голову. — Ты хотела сказать «плохо», но случайно сказала «хорошо»? — Я хотела сказать именно то, что сказала. — Она закрыла учебник. — Если бы любое слово на валирийском давало магический эффект, это был бы хаос. Любой ребёнок, выучивший язык, становился бы магом. Магия — это не слова. Это формула. Слово — только часть, такая же, как жест и намерение. Древние маги не просто произносили слова — они создавали заклинания. Кто-то находил нужную словесную формулу, подбирал жест, вкладывал намерение, проверял. Неудачные попытки отбрасывал. Удачные записывал. Именно так строилась любая магическая традиция. Не на языке — на инженерии. — То есть ты собираешься изобрести все заклинания заново. — Не все. Но многие. Я знаю принципы. Знаю, какие заклинания существовали. Я помню, как они работали, — просто не могу произнести старые слова. У меня есть теория и есть искра. Мне нужно подобрать ключи. — И сколько времени это займёт? — Без палочки — прилично. — Она посмотрела на свою ладонь. — Однако начинать нужно сейчас. Ōños (свет) — ключ к свету. Dracarys (драконий огонь) — предположительно, ключ к огню. Остальное — гипотезы, требующие проверки. Тиций перелетел на изголовье и, устроившись, сменил тон: — Кстати, видел сегодня ту женщину, септу. Ну, которая молится в комнате с цветными окнами. Она там постоянно на коленях. Я за все эти дни больше провёл в воздухе, чем она на ногах. — Он помолчал. — Не нравится она мне. Слишком старательно грехи замаливает. А у кого нет грехов, тот не молится до мозолей. — И что, по-твоему, она сделала? — Не знаю. Может, придушила кого-то во славу своих Семерых. Может, просто характер скверный. Изольда хмыкнула: — Если казнить всех, у кого скверный характер, то мы с тобой давно бы покинули мир живых. — Я вообще существо неземной кротости. Это ты у нас с норовом. — Я — сама невинность. Спроси кого угодно. — Начну с твоей служанки. Она, кстати, до сих пор не оправилась после того, как ты отказалась от помощи при мытье. — Ничего, переживёт. — Изольда натянула одеяло до подбородка. — За септой я послежу. Как говорил старый дурак Дамблдор: странный не значит опасный, но странный — значит, заслуживающий внимания. Тиций кивнул и устроился на спинке кровати, привычно коснувшись крылом её плеча. — Завтра, — сказала Изольда, закрывая глаза. — Тоже будет урок валирийского. И я попробую какие-нибудь простые слова. В любом случае, спокойной ночи. — Постарайся не взорвать замок во сне. — Постараюсь.