Скажи это снова

      Чейз не думал, что слова могут так ранить. Или лечить. Или заводить до потери пульса.       Он никогда не придавал значения похвалам—в его мире выживали без «молодцов» и «хороших парней». Но Бобби говорил иначе. Бобби вообще говорил редко, но когда открывал рот—Чейз замирал, как кролик перед удавом, и ненавидел себя за эту секундную слабость.       Первый раз случился в гараже. Чейз возился с мотором, злой, грязный по локоть, матерился сквозь зубы, потому что болт не лез, время поджимало, а Бобби просто сидел на старой покрышке и смотрел—спокойно, неотрывно, раздевая взглядом его напряжённые руки. — У тебя руки красивые,—сказал Бобби вдруг, будто между прочим.—Когда работают. Когда напрягаются. Ты не замечаешь, а я… я не могу оторваться.       Чейз выронил ключ. Металл звякнул о бетон—гулко, одиноко, слишком громко в тишине гаража. — Что? — Ты слышал.       Бобби поднялся и ушёл, оставив Чейза стоять с открытым ртом и сердцем, колотившимся где-то в горле.       Потом были другие разы. В темноте кинотеатра, когда Чейз заслонил его от толпы после сеанса—просто взял за плечо и отодвинул, чтобы не затоптали. Бобби прижался к его спине, уткнулся лбом между лопаток и прошептал в ткань куртки так, что Чейз едва расслышал: — Ты большой. Тёплый. Как стена. Мне нравится за тобой прятаться.       Чейз оглянулся—резко, недоверчиво. Бобби уже улыбался. Смущённо, с краснотой на скулах, отводя взгляд в сторону.       В машине, когда Чейз вёл слишком быстро, перестраивался резко, рискованно, потому что опаздывал. Бобби на пассажирском молчал, сжимая подлокотник, а потом выдохнул куда-то в стекло: — Ты уверенный. Мне нравится, как ты держишь руль. Как пальцы сжимают. Сильно. Надёжно.       Чейз чуть не вписался в отбойник. Он резко выкрутил руль, затормозил на обочине, повернулся к Бобби и схватил его за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Ты что, издеваешься? — Нет, — Бобби не отвел взгляда.—Тебе нравится, когда тебя хвалят. Я вижу. У тебя зрачки расширяются. И ты дышишь чаще. Я прав?       Чейз отпустил его, откинулся на сиденье, сжал руль так, что побелели костяшки. — Прав,—признал он тихо, сквозь зубы.       Той ночью они никуда не поехали. Бобби перебрался через ручник, сел к нему на колени в водительское кресло, тесно, жарко, прижался пахом к его паху и прошептал в самые губы: — Скажи, что я тебе нравлюсь. — Нравишься. — Скажи, как я целуюсь.       Чейз не ответил. Он поцеловал его сам—глубоко, жадно, сминая его нижнюю губу, вжимаясь в него бёдрами, чувствуя, как Бобби тает, обмякает, стонет ему прямо в рот. — Как никто,—выдохнул Чейз, отрываясь, тяжело дыша.—Ты целуешься так, будто умираешь. Будто я—твой последний. Это…пиздец. — Хороший пиздец? — Лучший.       В пустой квартире Бобби раздевал его медленно, почти благоговейно, словно снимал броню с рыцаря после долгой битвы. Коснулся губами ключицы—Чейз выдохнул. Провёл языком по груди—Чейз замер. Лизнул сосок—Чейз выгнулся, застонал и схватил его за волосы, вцепившись так, что Бобби негромко вскрикнул. — Скажи, что у меня получается,—выдохнул Бобби, целуя шрам на его ребре.—Скажи, что я…что я делаю всё правильно. — Получается,—голос Чейза был хриплым.—Охрененно получается. Ты… — Что я? — Ты идеальный. Самый идеальный из всех. Самый…самый горячий. — А ты?—Бобби провёл ладонью по его животу, ниже, сжал через ткань джинсов.—Ты чувствуешь, как я таю? Когда ты внутри. Когда ты просто рядом.       Чейз чувствовал. Каждое слово отдавалось пульсом в паху, делало его твёрдым, почти болезненно готовым рвать и метать. Но Бобби вёл, Бобби хвалил, Бобби говорил—тихо, вкрадчиво, с той интонацией, от которой у Чейза темнело перед глазами. — Ты такой сильный. Сожми мои бёдра. Сильнее. Оставь следы. Я хочу видеть их завтра. И послезавтра. Хочу вспоминать, как ты меня трахал, когда буду сидеть на лекции и не мочь усидеть на месте.       Чейз зарычал—низко, по-звериному. Перевернул его на живот, вошёл резко, одним толчком, без подготовки, только с его собственной слюной, чувствуя, как Бобби вскрикнул и тут же захлебнулся стоном, вжимаясь лицом в подушку. — Ещё,—прошептал Бобби, не видя его, но улыбаясь куда-то в ткань.—Сильнее. Ты меня разрываешь. Это небо, Чейз. Ты как небо—высоко, страшно, красиво.       Чейз двигался, слушал и кончал. Не от движений—от слов. От того, как Бобби хвалил его член, его темп, его тяжесть сверху. От того, как говорил «глубже», «быстрее», «ты мой, ты только мой», от того, как выгибался навстречу, принимая его всего, без остатка.       Кончал долго, судорожно, с кусанием плеча Бобби и хриплым — заткнись, заткнись, или я… — Или ты что?—выдохнул Бобби, не разжимая ног.—Ты останешься. Ты всегда остаёшься. Я знал.       Чейз рухнул на него—мокрый, обессиленный, с сердцем, колотившимся где-то в горле. Бобби погладил его по спине, по лопаткам, по затылку—медленно, успокаивающе, как гладят испуганного зверя. — Ты хороший,—сказал он просто.—Такой хороший. Тебе никто не говорил? — Никто,—прошептал Чейз куда-то в его шею, в солёную кожу, в бешено бьющийся пульс.—Только ты. — Значит, я теперь навсегда.       Чейз не ответил. Потому что это была правда. И он уже не хотел другой.