Помпеи

Библиотека Министерства магии в час, когда все нормальные волшебники уже разошлись по домам, выглядит как склеп. Тусклые зелёные лампы горят только над двумя столами в дальнем крыле, и тишина здесь такая плотная, что слышно, как тонко поёт в ульях на чердаке магическая пыль. Гермиона Грейнджер не замечает этого пения уже пятый час подряд. Она сидит, ссутулившись, над манускриптом, чьи страницы пахнут плесенью и сухим мёдом, и пальцы её перепачканы коричневатой крошкой от истлевшего пергамента. Рядом, на расстоянии вытянутой руки, но будто за невидимой стеклянной стеной, устроилась Нарцисса Малфой. И эту сцену никто из их знакомых не увидел бы без шока. Леди Малфой — в простом чёрном платье без единого кружева, с заколотыми наверх волосами, и она не пьёт эльфийское вино, а листает фолиант, который, по идее, должна была бы сжечь «Книжная лавка Флориша и Боттса» как особо опасную ересь. Их свел вместе случай — и старый враг по имени Время. Четыре месяца назад, после суда над Люциусом Малфоем, Гермиона, работавшая тогда в Отделе магического правопорядка, получила задание: проверить семейное хранилище Малфоев на предмет незарегистрированных артефактов времени. Нарцисса, потерявшая мужа (отправлен в Азкабан) и почти потерявшая Драко (он уехал во Францию), согласилась сотрудничать с удивительной лёгкостью. «Мне нечего скрывать, Грейнджер, — сказала она тогда, глядя поверх её макушки. — Кроме того, я хочу знать, что именно мой муж хранил под полом спальни». Гермиона не поверила в альтруизм, но ухватилась за возможность законно покопаться в архивах древней чистокровной семьи. И вот — они вдвоём в закрытом крыле хранилища. Рука об руку (фигурально) разбирают стопки манускриптов, среди которых попадаются настоящие чудовища: гримуары с кожей младенцев, пророчества на стеклянных свитках, компас, указывающий на смерть. И один манускрипт, который Гермиона вытащила со дна окованного железом сундука, был не похож на остальные. Он пах не сыростью — он пах серой. Тонкий, почти прозрачный пергамент, на котором латынь перемежалась с каким-то доримским наречием. В верхнем углу тускло золотилось единственное слово: «Pompeii». Тот вечер стал переломным. Они разбирали этот манускрипт вдвоём, по слогам. Гермиона — свои школьные познания в латыни, Нарцисса — интуицию и остатки магии крови, которая умела читать то, что скрыто между строк. К полуночи они поняли страшное: это не пророчество и не хроника. Это — приглашение. Кто-то очень древний и очень жестокий оставил портал, запечатанный в тексте. И если прочитать последнюю строчку вслух, стоя в определённом месте, можно попасть в Помпеи за три дня до извержения. — Это безумие, — сказала Нарцисса, отодвигаясь от стола. — Даже если это правда. Зачем кому-то туда переноситься? — Затем, что вулканический пепел при определённых условиях консервирует магию, — ответила Гермиона, и глаза её горели. — Представьте: заклинание, наложенное за секунду до смерти, остаётся висеть в воздухе две тысячи лет. Это как слепок. Мы могли бы извлечь оттуда такие знания… — Мы? — Нарцисса подняла бровь. — Ты хочешь предложить мне отправиться в город, который завтра будет уничтожен? — Я хочу предложить вам проверить гипотезу. Только вдвоём. Никому не говорить. Это… нелегально. И тогда Нарцисса впервые за все месяцы их вынужденного сотрудничества усмехнулась по-настоящему. Не холодно, а почти весело. — Грейнджер, я думала, вы правильная до зубовного скрежета. А вы — контрабандистка времени. Мой муж был бы в ужасе. Они поспорили ещё полчаса. Потом Нарцисса взяла Гермиону за запястье (просто чтобы привлечь внимание, но касание вышло слишком долгим) и сказала: «Хорошо. Но если мы умрём, я с вас спрошу на том свете». И они прочитали последнюю строчку дуэтом. Голоса слились — низкий, бархатистый контральт Нарциссы и звонкое, чуть охрипшее от волнения меццо Гермионы. Комната взорвалась белым пламенем без тепла. Пол провалился, и они упали в никуда, цепляясь друг за друга, и Гермиона отчётливо помнит, как вцепилась ногтями в рукав Нарциссы, а ладонь Малфой легла ей на затылок — защищая, закрывая, словно та делала это сотни раз. Когда тьма рассеялась, они лежали на горячей брусчатке. Небо было чужое — слишком синее, слишком низкое. Вдали, прямо перед ними, возвышалась гора с пологим склоном, и из её вершины вверх тянулась тонкая струйка дыма, похожая на белую нить. Пахло серой, чесноком, потом и розами — потому что рядом, в полном цвету, рос огромный розовый куст, каких не бывает в Англии. Крупные, махровые, почти чёрные от насыщенности цвета. Нарцисса села первой. Её платье было разорвано на плече, из рассечённой брови текла кровь, смешиваясь с пеплом, который уже начинал сыпаться — нет, не сыпаться, падать хлопьями, словно снег, только серый и горячий. — Где мы? — спросила она голосом, в котором впервые за много лет звучал страх. Гермиона медленно поднялась на колени, огляделась. Улица из тёсаного камня, на стенах — неприличные граффити, вдали — гул голосов на латыни, а из-за угла на них уже бежал римский легионер в блестящем шлеме с красным плюмажем. — Мы в Помпеях, — выдохнула Гермиона, чувствуя, как сердце пропускает удар. — 24 августа 79 года. У нас есть примерно тридцать шесть часов до того, как весь этот город исчезнет под пеплом. И моя палочка… — она похлопала по карманам, — моя палочка пропала. Нарцисса сжала в кулаке свою — чёрную, гладкую, с серебряной инкрустацией — и прошептала тестовое «Люмос». Кончик палочки мигнул один раз тусклым светом и погас. — Магия не работает, — сказала Нарцисса совершенно спокойно, и эта спокойствие было страшнее любых криков. — Точнее, работает процентов на десять. Может быть, из-за вулкана. Или из-за времени. Легионер был уже в десяти шагах. Он выхватил меч и заговорил быстро и громко: «Barbarae feminae! Quid hic facitis? Unde venitis?» Гермиона поняла только каждое третье слово, но этого хватило, чтобы понять: их принимают за рабынь-беглянок или шпионок. — Бежим? — одними губами спросила Нарцисса. — Не успеем. Они не успели. Легионер свистнул, и из-за поворота высыпали ещё двое. Гермиону схватили за руки, вывернули локти, и она вскрикнула от резкой боли. Нарцисса попыталась вырваться, даже ударила одного из солдат палочкой, но это было всё равно что бить тростинкой. Её грубо толкнули, и она упала на колени, разбив губу о булыжник. Их поволокли. Сквозь пелену боли и унижения Гермиона слышала, как Нарцисса, эта гордая женщина, которая никогда ни перед кем не преклонялась, злобно шипит по-английски: «Вы заплатите, грязные маглы, я заставлю вас жрать свои внутренности». Но магия молчала. Их бросили в камеру — сырой подвал под гладиаторской школой. Там пахло смертью, железом и чем-то сладковатым, от чего тошнило. Гермиону швырнули на солому, и она приземлилась на больное плечо, вывихнутое при захвате. Из глаз брызнули слёзы — не от страха, от дикой, невыносимой боли. — Дайте посмотрю, — раздался голос Нарциссы. Она уже была рядом, и её пальцы, холодные и уверенные, ощупывали плечо Гермионы. — Вывих. Не смертельно. Я сейчас… Нарцисса стиснула зубы, взяла головку плеча Гермионы одной рукой, предплечье — другой и резко дернула. Хруст. Крик, который Гермиона не сдержала. И тут же облегчение — тепло разлилось по руке, боль ушла до ноющей. — Вы умеете вправлять вывихи? — прошептала Гермиона, вытирая слёзы тыльной стороной здоровой руки. — Драко в детстве постоянно вылетал из метлы, — ответила Нарцисса, отворачиваясь. — И Люциус был не из тех, кто пачкает руки о собственного сына. Она села напротив, прислонившись спиной к холодной стене. Камера освещалась только узким окошком под потолком, и в этом сером свете Гермиона вдруг увидела, как Нарцисса стара — не возрастом, а усталостью. Под глазами тени, губы в запёкшейся крови от удара о камни, и палочку она до сих пор сжимает в кулаке, хотя та бесполезна. — Мы умрём здесь, да? — спросила Нарцисса тихо. Без пафоса, без высокомерия. Просто констатация факта. — Если не выберемся — да. Извержение уничтожит город послезавтра. Но до этого… здесь могут убить нас раньше. Как дезертирок или лазутчиц. Нарцисса кивнула, словно принимая условия игры. Она не плакала. Но Гермиона заметила, как её пальцы дрожат, сжимая древко палочки. — Я не хочу умирать в этом свинарнике, — сказала Нарцисса после долгой паузы. — И я не хочу умирать одна. Грейнджер… ты ведь тоже этого не хочешь? Она впервые назвала её по имени-фамилии без яда. И Гермиона почувствовала, как что-то сжимается в груди — не страх, а странная, незнакомая нежность к этой надменной, сломленной и всё ещё смертельно опасной женщине. — Не хочу, — ответила Гермиона. И подвинулась ближе. За окном небо начало темнеть. Первый пепел застучал по черепице, и маленькое отверстие стало затягиваться серой пылью. В камере сделалось совсем темно. Гермиона не видела лица Нарциссы, но чувствовала её дыхание — прерывистое, горячее. А потом чья-то рука нащупала её руку в темноте, и пальцы переплелись. Сначала осторожно, как спрашивая разрешения. А потом крепко, почти до боли. — Расскажи мне что-нибудь, — попросила Нарцисса шёпотом. — Что угодно. Просто чтобы не слышать, как засыпает этот проклятый пепел. — Хорошо, — так же шёпотом ответила Гермиона. И начала рассказывать про первую книгу, которую прочитала в своей жизни — «Хоббита», про то, как её отец читал ей вслух, и как пахли страницы. Обычные магловские страницы. И пока она говорила, она чувствовала, как большой палец Нарциссы гладит тыльную сторону её ладони, рисуя бессознательные узоры. Магия не вернулась. Но между ними начало происходить что-то другое, не менее опасное. Первый подземный толчок случился через час. Стены дрогнули, сверху посыпалась земля. Нарцисса рывком прижала Гермиону к себе, закрывая своим телом — автоматически, бездумно, как мать, которая защищает ребёнка. А потом поняла, что сделала, и замерла. — Прости, — сказала она, пытаясь отодвинуться. — Не надо, — ответила Гермиона и положила ладонь ей на щеку. Щека была мокрой. От крови или от слёз — в темноте не разобрать. Они так и остались сидеть, прижавшись друг к другу, пока над крышей барабанил пепел, а где-то далеко, в недрах Везувия, вызревал ад. Глава кончилась тем же, с чего началась их общая гибель: тишиной и одним несказанным словом, которое обе боялись произнести.