Помпеи

На второй день в Помпеях они проснулись от того, что кто-то бил ногой в дверь их камеры. Гермиона открыла глаза первая — и замерла. Она всё ещё чувствовала тепло тела Нарциссы, прижатой к её боку. За ночь они незаметно сползли на солому, и теперь голова леди Малфой покоилась у неё на плече, а рука — поперёк живота, собственнически, даже во сне. И Гермиона не отодвинулась. Вместо этого она осторожно посмотрела на лицо Нарциссы — в сером утреннем свете, пробивающемся сквозь затянутое пеплом окошко, оно казалось моложе. Без грима, без холодной маски, со следами вчерашней крови на разбитой губе. Красивое. Усталое. Чужое и одновременно пугающе близкое. — Откройте! — рявкнули за дверью по-латыни. И следом уже знакомый женский крик по-английски: «Просыпайтесь, вас выпускают!» Гермиона узнала голос — это была Кассия, дочь того самого купца, в чей дом их вчера привели после побега из гладиаторской школы. Она оказалась неожиданно доброй для римской аристократки: накормила, дала чистые хитоны, спрятала от стражников. Но её беспокойство было явно вызвано не только состраданием. Кассия смотрела на них с голодным любопытством, особенно на палочку Нарциссы, которую та так и не выпускала из рук. Нарцисса проснулась резко — как зверь, почуявший опасность. Отстранилась от Гермионы, села, поправила волосы. Её лицо мгновенно приняло обычное ледяное выражение. — Не смотри на меня так, Грейнджер, — сказала она тихо, не глядя. — Мне было холодно. Ты оказалась тёплой. — Я и не смотрела, — солгала Гермиона, хотя смотрела. Их выпустили во внутренний двор дома Кассии. Двор был маленьким, мощёным, с чахлым лавром в центре и клеткой с цыплятами. Но главное — там стоял он. Гермиона узнала его сразу. Даже без доспехов, в простой тунике, с грубыми верёвками на запястьях вместо браслетов, он был похож на ожившую статую воина. Короткие тёмные волосы, шрам через бровь, и глаза — тяжёлые, усталые, но с каким-то внутренним огнём, которого не могли погасить ни побои, ни цепи. Майло. Гладиатор. Беглый раб. И, по слухам, любовник Кассии. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на них без интереса — как на две странные чужеземки, которых хозяева велели охранять. Кассия представила их как «гостей с севера, попавших в беду». Майло кивнул, не поздоровался, и спросил: — Они умеют обращаться с оружием? — Мы не нуждаемся в оружии, — ответила Нарцисса на латыни, коверкая слова, но твёрдо. — У нас есть свои способы защитить себя. Майло хмыкнул. Смерил её взглядом — особым, мужским, который проходил навылет, оценивая, опасна она или нет. И что-то в его лице дрогнуло. Не восхищение, нет, скорее удивление: эта женщина с разбитой губой и грязным платьем говорила как царица, а смотрела — как на мусор под ногами. — Твои способы не спасли тебя от стражников, — сказал он по-английски. Чисто, почти без акцента. Гермиона вздрогнула — откуда раб-кельт знает английский? — Я рос среди римских солдат, — ответил он на её немой вопрос. — Они говорили на разных языках. Английский я выучил от одного пленного из Британии. Зачем вы здесь? — Это не твоё дело, — отрезала Нарцисса. — Моё, если вы принесли беду в дом, который я защищаю. Гермиона вмешалась, чувствуя, что напряжение становится опасным. Она объяснила быстро, сжато: мы учёные, изучаем старые тексты, попали сюда случайно, не знаем, как вернуться. Майло слушал, не перебивая, потом покачал головой. — Вы лжёте. Но мне всё равно. Через два дня, когда этот проклятый вулкан проснётся, лжецы и правдивые умрут одинаково. Если хотите жить — бегите к морю сегодня же. Корабли ещё уходят. Он развернулся и ушёл во внутренние комнаты, к Кассии. А Гермиона осталась смотреть ему вслед с чувством, похожим на зависть. У этого человека была цель. Любовь. И он знал, за что умрёт. Нарцисса стояла рядом, скрестив руки на груди, и тоже смотрела. Но её взгляд был другим — она рассматривала не Майло, а реакцию Гермионы. — Ты восхищаешься им, Грейнджер? — спросила она холодно. — Дикарём, который продаёт свою жизнь за честь коснуться знатной девчонки? — А вы нет? — парировала Гермиона. — Он хотя бы знает, что такое верность. В отличие от вашего мужа, который продал всех ради собственной шкуры. Нарцисса побледнела. Гермиона сразу пожалела о сказанном — не потому, что боялась мести, а потому что увидела, как дёрнулся уголок губ Нарциссы, как будто та получила пощёчину. — Простите, — сказала Гермиона тихо. — Это было жестоко. — Да, — ответила Нарцисса через паузу. — Но не лживо. Они замолчали. В углу двора цыплята копошились в пыли. С неба всё ещё падал мелкий пепел, но уже реже — затишье перед бурей. Вечером того же дня Кассия устроила ужин во внутреннем дворике. Было тесно: она, её старый раб-воспитатель, Майло, Гермиона и Нарцисса. Горели масляные лампы, пахло тушёным мясом и вином, разбавленным водой. Кассия пыталась поддерживать светскую беседу, но получалось натужно. Майло почти не ел, сидел в тени и наблюдал за Нарциссой. Та же делала вид, что не замечает, но Гермиона видела, как напряглись её плечи. — Вы, леди с севера, — сказал Майло негромко, обращаясь к Нарциссе. — Вы потеряли что-то важное. Я вижу это. Такая же складка между бровей была у моей матери, когда убили отца. Нарцисса замерла. Её палочка, лежавшая на коленях, чуть дрогнула. Магия почти не работала, но остатки силы ещё теплились. — Ты не смеешь говорить со мной о моей семье, — тихо сказала она. — А я и не говорю, — пожал плечами Майло. — Я говорю о том, что вы всё ещё здесь. Не убежали к морю. Значит, вам некуда и незачем бежать. Как и мне. Гермиона почувствовала, как у неё защемило сердце. Она посмотрела на Нарциссу. Та не отрицала. Сидела, вцепившись в подлокотники грубого деревянного кресла, и смотрела в одну точку — на амфору с вином. — У меня есть сын, — сказала Нарцисса вдруг, так тихо, что едва можно было расслышать. — Драко. Он там, в нашем времени. И он, наверное, думает, что я умерла. — Тогда ради него ты должна выжить, — ответил Майло без тени сомнения. — Я иду к морю завтра на рассвете. Пойдёте со мной — и, может быть, сядете на корабль. Нарцисса подняла на него глаза. В них впервые не было надменности. Была усталость и — что удивило Гермиону больше всего — что-то похожее на благодарность. — Я подумаю, — сказала Нарцисса. А потом повернулась к Гермионе. И их взгляды встретились — не враждебно, а как у двух людей, которые только что узнали друг о друге что-то настоящее. Майло стал тем зеркалом, в котором каждая увидела свою боль и свою надежду. Гермиона — свою вечную борьбу за право быть услышанной. Нарцисса — свою тюрьму из гордости, из которой она боялась бежать даже от смерти. В ту ночь они снова спали рядом на соломе. Но теперь Гермиона сама нашла руку Нарциссы в темноте и сжала её. И когда Нарцисса прошептала: «Ты не боишься, что я предам тебя при первой же возможности, Грейнджер?» — Гермиона ответила: — Предадите. Но не сейчас. Сейчас вы боитесь так же, как я. Нарцисса не ответила. Но её пальцы переплелись с пальцами Гермионы и не разжались до самого утра. За окном снова застучал пепел. А где-то внизу, под землёй, начинало рокотать. *** Глава 3. Земля дрожит, и мы дрожим: Они не дошли до моря. На рассвете, когда Майло уже вывел их из дома Кассии и они пробирались по восточной улице, мощённой ноздреватым базальтом, земля под ногами вдруг встала на дыбы. Гермиона не успела даже вскрикнуть. Мир качнулся так резко, что её швырнуло на стену какого-то терма — она ударилась плечом, посыпалась штукатурка. Сразу следом — грохот, какого она никогда не слышала: низкий, утробный, будто сам мир разрывал себе живот. Из домов выбегали люди — полуодетые, с круглыми глазами, падали, кричали по-латыни: «Терра! Терра!» Земля тряслась снова и снова, как в лихорадке, и над всем этим — голос Майло, ледяной и чёткий: — Бегом! К форуму, там шире! Аттикус, прикрой их! И тут же из переулка вынырнула огромная тень. Аттикус — под два метра ростом, чёрная кожа блестит от пота и пепла, на груди шрамы от кнута, в руках тяжёлый гладий. Он улыбнулся Гермионе — широко, страшно и почему-то ободряюще. — Не бойтесь, маленькие леди, — сказал он на ломаном английском, подхватывая под руку пошатнувшуюся Нарциссу. — Сегодня или завтра — всё равно умирать. Но лучше с песней. Нарцисса вырвалась от него с такой гордостью, что Аттикус только присвистнул. Она сжимала в кулаке палочку — бесполезную, как палка, — и шла сама. Но Гермиона заметила, как дрожит её спина. Не от страха перед смертью. От того, что у неё больше нет власти ни над чем. Второй толчок оказался сильнее. Где-то впереди рухнул портик, подняв облако известковой пыли. Гипс смешался с пеплом, и дышать стало нечем. Гермиона нащупала руку Нарциссы — на этот раз не в темноте, а среди бела дня, когда вокруг кричали и умирали люди. — Не отпускай меня, — прошептала Нарцисса. Это прозвучало не как приказ. Как мольба. — И не собиралась, — ответила Гермиона. Они побежали. Мимо разбитых амфор, по которым текло вино, смешиваясь с кровью (первая кровь, которую Гермиона увидела — упавшая женщина, разбившая голову о край фонтана). Майло прокладывал путь, расталкивая людей. Аттикус прикрывал тыл. Когда очередной подземный удар сбросил с крыши черепицу, он прикрыл Нарциссу своим телом — и та не отшатнулась. Только выдохнула: «Благодарю». Впервые за всю жизнь, наверное. К полудню они добрались до большого заброшенного склада за амфитеатром. Майло знал это место — здесь раньше держали львов для игр. Клетки пустовали, но в углу сохранилась старая лежанка сторожей и кувшин с прогорклым маслом. Зато стены — толстые, каменные. И одно узкое окно, выходящее на Везувий. — Переждём здесь, — сказал Майло, закрывая тяжёлую дверь на засов. — До темноты. Потом попробуем пробиться к гавани. Аттикус молча опустился на пол, прислонился к стене и закрыл глаза. Он был ранен — рассечена рука, но он даже не смотрел на неё. Майло вышел проверить окрестности. И они остались втроём. Но Аттикус быстро захрапел — солдатский сон, в любую минуту. Остались двое. Нарцисса сидела на лежанке, обхватив колени. Пепел покрывал её волосы тонким серым налётом, делая их похожими на серебро. Гермиона села рядом — осторожно, как садятся рядом с диким зверем, который ещё не решил, кусать или нет. — Ты не боишься? — спросила Гермиона. — Я боюсь с самого детства, — ответила Нарцисса. — Только раньше я думала, что страшно потерять статус, мужа, имя. А теперь я поняла, что боялась не того. Я боялась остаться одной. Без магии. Без семьи. Без... — она запнулась. — Без того, чтобы кто-то посмотрел на меня как на человека. Гермиона взяла её за подбородок и повернула к себе. В полумраке склада глаза Нарциссы казались чёрными — бездонными, расширенными от усталости и чего-то ещё. Чего-то, что Гермиона видела в зеркале прошлой ночью. — Я смотрю на вас как на человека, — сказала Гермиона. — Точнее, как на женщину. Которая не дала мне умереть в камере. Которая вправила мне плечо. Которая спала в обнимку со мной, потому что ей было холодно. — Это был не только холод, — прошептала Нарцисса. И вот тогда — когда за окном снова загудело, и стены дрогнули, и где-то далеко закричали опять — Гермиона сделала то, чего не планировала. Она наклонилась и поцеловала Нарциссу. Не нежно. Вкусно, солёно — на губах был пепел, вкус крови от разбитой губы Нарциссы, и горечь страха. Но внутри этого поцелуя горело что-то яростное, живое, отчаянное. Нарцисса не отстранилась. Наоборот — её рука вцепилась в затылок Гермионы, притягивая ближе, и она ответила — сначала неумело, словно забыв за годы холодных брачных церемоний, как это делается, а потом всё жаднее, голоднее, кусая нижнюю губу. — Ты с ума сошла, — выдохнула Нарцисса, когда они оторвались друг от друга на секунду. — Мы умрём через несколько часов. — Именно поэтому, — ответила Гермиона. — Если не сейчас, то никогда. Аттикус не проснулся. Или сделал вид — настоящий друг. Майло всё не возвращался. Земля снова затихла — страшное затишье перед главным ударом. Нарцисса смотрела на Гермиону несколько секунд. Потом её лицо сломалось — маска ледяного спокойствия треснула, и под ней оказалась живая, дрожащая, голодная женщина, которую никто никогда не любил по-настоящему. Люциус брал её как вещь — ради наследника. Семья использовала как пешку. А Грейнджер — грязнокровка, враг, ребёнок — смотрела так, будто видела не леди Малфой, а просто её. — Тогда не говори ни слова, — сказала Нарцисса, расстёгивая пряжку на своей тунике. — Просто будь здесь. Они целовались снова, уже грубее. Руки Гермионы скользнули под грубую ткань, находя горячую, напряжённую кожу. Нарцисса пахла пеплом, вином и чем-то сладким — розой, которую она наверняка вплетала в волосы ещё в Лондоне. Гермиона уткнулась лицом в её шею, проводя языком по солоноватой впадинке у ключицы, и услышала, как Нарцисса ахнула — тихо, почти беззвучно. — Ты забыла, каково это? — спросила Гермиона, не переставая целовать. — Я никогда этого не знала, — ответила Нарцисса, и в голосе её не было стыда. Одна правда. Тогда Гермиона отстранилась, заглянула в глаза — голубые, влажные, прекрасные в своей панике. И медленно, показывая каждое движение, стащила с себя тунику. Осталась голая в сером полумраке склада, и пепел оседал на её плечах, груди, животе. Нарцисса смотрела не отрываясь. — Ты прекрасна, — сказала она шёпотом. — Как статуя в храме, которого больше нет. Они рухнули на лежанку, сплетаясь телами, и внешний мир исчез. Толчки земли, крики за стеной, даже рокот Везувия — всё стало далёким фоном. Остались только стоны, хриплое дыхание, влага и тепло. Гермиона целовала каждый шрам на теле Нарциссы — их было больше, чем можно было предположить у леди Малфой. Следы осады особняка, проклятые раны, которые магия не полностью исцелила. Она целовала их как реликвии. Нарцисса перевернулась, нависла сверху, рыча от удовольствия, когда Гермиона провела ладонями по её ягодицам, сжала, притягивая к себе. Они двигались вместе — в ритме, который подсказывало не сердце, а сам подземный гул. Каждый толчок земли отдавался в телах, и они не знали уже, где кончается землетрясение и начинается их собственное содрогание. — Смотри на меня, — приказала Нарцисса голосом, в котором наконец не было ни капли аристократической чопорности. Только жар и отчаяние. — Смотри, Грейнджер. Я хочу, чтобы ты запомнила моё лицо, когда... Она не договорила. Гермиона кончила первой — с тихим, почти детским всхлипом, вцепившись в плечи Нарциссы. А следом — та, уронив голову на грудь Гермионы, закусив губу, чтобы не закричать. В последний момент земля дрогнула снова, и её стон слился с гулом рушащегося города. Они лежали, облизывая высохшие губы, переплетённые как корни старых деревьев. Гермиона гладила волосы Нарциссы, спутанные, полные пепла, и думала: «Почему мы ждали так долго? Почему мы ждали конца света?» Нарцисса подняла голову, поцеловала её в уголок губ. Без страсти. Без надрыва. Нежно, как мать, которая прощается с дочерью. — Если мы выживем, — сказала она тихо, — я хочу попробовать жить по-другому. Без крови и зла. С тобой. — А если не выживем? — спросила Гермиона. — Тогда, — Нарцисса усмехнулась с горькой нежностью, — хотя бы умрём с улыбкой. В первый раз за много лет. За дверью раздался голос Аттикуса (он наконец «проснулся»): — Дети мои, вы как там, живы? Потому что нам пора. Гора сейчас чихнёт по-настоящему. Они оделись молча, помогая друг другу завязать лямки туник. И когда Гермиона поправила волосы Нарциссы, та вдруг поймала её руку и прижала к своей щеке на секунду — просто потому что могла. В дверях их ждали Майло и Аттикус. Майло скосил глаза, увидев их растрёпанные причёски и покрасневшие губы, но ничего не сказал. Аттикус же широко улыбнулся и подмигнул Гермионе: — Это хорошо, когда перед смертью есть что вспомнить. Даже в аду будет о чём поболтать с дьяволом. Они вышли наружу, и небо над ними было чёрным. Не ночь — пепел. Густой, горячий, падающий хлопьями величиной с монету. Везувий на горизонте полыхал оранжевым, и из его жерла бил столб огня и камней высотой в десять миль. Земля больше не тряслась — она вибрировала. Как живая. Как зверь перед прыжком. И в этой вибрации Гермиона чувствовала пульс своей любовницы — или то был её собственный? Майло закричал, перекрывая гул: — К морю! Все за мной, бегом! И они побежали. Рука Гермионы в руке Нарциссы. Пепел забивает рты. А где-то сзади, навсегда, оставался склад со львиными клетками, в котором две женщины на миг стали счастливыми.