Помпеи

Они не добежали до моря. Гавань уже была в двух кварталах — за колоннадой базилики, за рядами горящих смоковниц, за дымом, который ел глаза и выворачивал лёгкие наизнанку. Гермиона слышала крики гребцов на триремах, лязг якорей, ржание лошадей — последние корабли уходили, забирая тех, у кого хватило золота или силы. Но когда толпа вынесла их на широкую эспланаду перед портиком, они увидели его. Квинт Аттий. Сенатор. Тот, кто приговорил Майло к смерти в амфитеатре. Тот, кто хотел заставить Кассию стать своей женой силой. Он стоял в окружении десятка преторианцев — в блестящей кирасе, с мечом, ещё не обагрённым кровью. Рядом с ним — раб с цепями, и две повозки. В одной уже лежала связанная Кассия — её закусили у него на глазах, когда она пыталась прорваться к причалу. Во второй, пустой, ещё ждали своего груза. — Я знал, что ты придёшь, гладиатор, — сказал Квинт по-латыни, улыбаясь узкими, влажными губами. — Ты всегда шёл туда, где смерть. Так иди же к ней. Майло шагнул вперёд, загораживая собой и Аттикуса, и беглянок. Гермиона почувствовала, как Нарцисса вцепилась ей в предплечье — ногти впились в кожу, почти до крови. — Не смотри, — прошептала Нарцисса. — Это будет бойня. — Я должна, — ответила Гермиона. — Потому что это наш последний урок. Как умирают те, кто любит. Аттикус выхватил гладий — короткий, римский, с обиженной гардой. Майло сделал то же самое. Они стояли спина к спине — кельт и нубиец, два бывших раба, два друга, которые больше никогда не увидят заката. — Аттикус, — сказал Майло негромко. — Ты как, готов петь на том свете? — Я всегда готов, брат, — оскалился Аттикус. — Там, поди, хороший хор. Квинт махнул рукой. Преторианцы бросились. Бой был страшным. Не таким, как в амфитеатре — с публикой, цветами и фанфарами. Здесь не было правил. Мечи входили в животы с мокрым чавканьем, люди падали на булыжники, истекая кровью, которая тут же смешивалась с пеплом. Аттикус сломал руку первому преторианцу, вырвал у него меч и зарубил второго — но тут же получил удар копьём в бок. Он охнул, упал на одно колено, но продолжал рубить, отмахиваясь как медведь от своры собак. — Майло! — закричала Кассия из повозки, дёргая верёвки. — Оставь меня! Беги! Но Майло не бежал. Он прорубился сквозь троих, подскочил к Квинту и ударил — меч скрежетнул по кирасе, не пробив, только высек искры. Квинт, не будь дураком, отступил за спины своих солдат и выхватил пилум — тяжёлое метательное копьё. — Ты умрёшь медленно, — сказал он. — Сначала я прирежу твоего друга. Потом — этих двух шлюх, что ты привёл. А потом Кассия сама приползёт ко мне, когда поймёт, что больше некому её защищать. Аттикус, истекая кровью, поднялся и встал перед женщинами — заслоняя их собой. — Маленькие леди, — сказал он сквозь зубы. — Отвернитесь. Это будет некрасиво. Преторианцы набросились на него. Гермиона не отвернулась. Она видела, как Аттикус принял два удара — в живот и в грудь — и всё равно успел зарубить четвёртого. Потом меч выпал из его руки, и он рухнул на колени, сжимая кулаком свои вывалившиеся кишки. Он поднял голову к чёрному небу, усмехнулся — и грохнулся лицом в пепел. — Аттикус! — заорал Майло, и его крик прозвучал как звериный вой. Он рванул к Квинту, не видя ничего вокруг. Преторианцы налетели на него со всех сторон, но он крушил их как куклы — ломал челюсти, вырывал кадыки, вонзал обломки мечей в глазницы. Это была уже не битва. Это была резня, и Майло в ней был мясником. Квинт, поняв, что проигрывает, сделал подлый шаг. Он подскочил к повозке, где была Кассия, схватил её за волосы и приставил кинжал к горлу. — Брось меч, гладиатор! Или я перережу ей глотку прямо сейчас! Майло застыл. Он смотрел на Кассию — на её расширенные глаза, на слезы, смешанные с пеплом. Она покачала головой. «Не бросай», — беззвучно прошептала она. «Убей его». А потом случилось то, чего никто не ждал. Нарцисса Малфой, у которой магия не работала почти двое суток, вдруг почувствовала, как палочка в её кулаке нагрелась. Это было похоже на электричество — древняя сила вулканов и пепла, искривившая пространство, на мгновение подчинилась чужой воле. Не заклинание, нет — просто чистая, яростная эмоция. Она выбросила руку вперёд, и с кончика палочки вырвался сноп искр — слабый, тусклый, но достаточный, чтобы ослепить Квинта на секунду. Он моргнул. Этой секунды хватило Майло, чтобы вонзить свой гладий Квинту под мышку — куда не доставала кираса. Меч вошёл по самую рукоять, вышел из спины с лязгом позвонков. Квинт всхлипнул, выронил кинжал, упал на колени. Его голова склонилась, как у сломанной куклы. — Кассия... — прошептал он перед смертью. Но Кассия уже была в объятиях Майло. Гермиона посмотрела на Нарциссу. Та стояла, тяжело дыша, палочка дымилась в её руке. Потом она перевела взгляд на Гермиону и сказала: — Я ненавидела тебя, Грейнджер. За твою кровь. За твою гордость. За то, что ты была лучше меня. Но теперь... теперь я хочу только одного — умереть, глядя на тебя. Но времени на нежности не осталось. Земля взорвалась. Не толчок, нет. Взрыв. Везувий выплюнул в небо стену огня высотой в три мили, и эта стена уже падала обратно — горячей волной, которая шла по склону со скоростью лошади. Пирокластический поток — смерть в белом платье. Он сжигал всё на своём пути: дома, деревья, людей. За секунду. — К морю! — заорал Майло. — Бегом! Они побежали. Майло схватил Кассию на руки, она обвила его шею. Гермиона и Нарцисса, держась за руки, бежали рядом. Но у самого спуска к морю случилось то, что предопределил рок. Обломок колонны, сорванный ветром, ударил по ногам Гермионы. Она упала, потащила за собой Нарциссу, и они покатились по скользкому от пепла камню, ударяясь о статуи, о парапеты, о тела мёртвых. Когда они остановились, было уже поздно. Волна была в ста шагах. Белая, ослепительная, жужжащая как миллион пчёл. Она поднимала в воздух камни и людей, как щепки. — Майло! — крикнула Гермиона. — Бегите! Оставьте нас! Но Майло не побежал. Он опустил Кассию на землю, повернулся и встал перед обеими женщинами — и своей любимой, и этими двумя чужестранками, которых он знал всего день. — Я не бросаю своих, — сказал он тихо. — Никогда. Кассия встала рядом. Взяла его за руку. И улыбнулась — без страха, с той странной радостью, которая бывает только у тех, кто понял: это конец, и он прекрасен. И тогда Гермиона поняла. Она посмотрела на Нарциссу. У той по щекам текли слёзы — не от боли, от отчаяния, что они не успели наговориться, не успели налюбиться, не успели прожить ту странную, невозможную жизнь, которую обе заслуживали. — Поцелуй меня, — сказала Гермиона. — Ты сумасшедшая, — ответила Нарцисса. — Мы сейчас умрём. — Именно поэтому. И они поцеловались. Не так, как на складе — жёстко, собственнически. Нет. Теперь — нежно. С такой осторожностью, будто лепили из пепла что-то хрупкое. Губы Нарциссы пахли серой и кровью, но Гермиона чувствовала на языке только соль — свои слёзы, её слёзы, слёзы всего мира, который горел вокруг. Рядом, в двух шагах, Майло и Кассия тоже целовались. Он обхватил её лицо своими грубыми ладонями, она вцепилась в его мокрую тунику. И он прошептал ей в губы: — Я любил тебя с первого взгляда. В амфитеатре. Когда ты бросила мне розу. — А я тебя — когда ты убил первого гладиатора, — прошептала она в ответ. И рассмеялась сквозь рыдания. Волна накрыла их всех одновременно. Было не больно. Гермиона успела заметить, как белый жар съедает сначала края её хитона, потом кожу на руках. Но через секунду она уже ничего не чувствовала, кроме тела Нарциссы, прижатой к ней. И губ Нарциссы на своих губах. И голоса — её или своего собственного? — который пел в голове: «Не отпускай, не отпускай». Пепел, камни, огонь. А потом — ничего. Только покой. Послесловие. Ceneri e rose Settembre 79 dopo Cristo. Scavi di Pompei, millenovecento anni dopo. Due coppie trovate abbracciate. L'uomo e la donna: lui con le mani sul suo viso, lei con le braccia intorno al suo collo. Le altre due donne: le loro dita intrecciate, le loro labbra ancora unite, come baciassero per l'eternità. Nessuno seppe mai chi fossero. Ma gli archeologi piansero, perché anche nella morte, avevano la faccia di chi ha vinto l'amore. Non c'era sangue sulle loro tuniche. Solo cenere. E una rosa — nera, secca, perfetta — stretta nel pugno della più giovane. Перевод на русский: Сентябрь 79 года нашей эры. Раскопки в Помпеях, девятнадцать столетий спустя. Найдены две пары, обнявшиеся в вечности. Мужчина и женщина: его руки на её лице, её руки обвивают его шею. Другие две женщины: их пальцы переплетены, губы всё ещё слиты в поцелуе — будто они целуются навсегда. Никто никогда не узнал, кем они были. Но археологи плакали, потому что даже в смерти у них были лица тех, кто победил любовь. Не было крови на их туниках. Только пепел. И одна роза — чёрная, сухая, совершенная — зажатая в кулаке младшей.