Море волнуется

_____________________________ Следующие несколько дней слились для Понда в странное, тягучее марево. Его внутренний хронометр, обычно отсчитывающий секунды до начала совещаний с точностью до миллисекунды, начал давать сбои. Время в бухте измерялось теперь не цифрами, а длиной теней, ползущих по веранде, и тем, как менялся голос Пхувина — от звонкого утреннего клича до мягкого, сонного шепота в сумерках. На третий день Понд поймал себя на том, что перестал судорожно проверять телефон каждые пять минут. Он всё еще открывал ноутбук по утрам, но цифры в сметах казались выцветшими, безжизненными символами на фоне ослепительной, почти агрессивной синевы за окном. Остров методично стирал его прошлое, заменяя его звуками прибоя. — Пи’ Понд! Ты там еще не прирос к стулу? — Звонкий голос Пхувина ворвался в комнату вместе с порывом соленого ветра, доносясь с улицы. Понд выглянул в окно. Пхувин стоял внизу, по колено в воде, удерживая за канат качающуюся на волнах лодку. Суденышко, выкрашенное в когда-то яркий, а теперь облупившийся голубой цвет, было доверху завалено цветами — тяжелые охапки жасмина, лотосы в ведрах с водой и оранжевые бархатцы превратили его в плавучую оранжерею. Послеобеденное солнце, уже медленно клонящееся к закату, облизывало открытые майкой плечи парня. В этом хаосе красок он выглядел настолько правильно и на своем месте, что у Понда на мгновение перехватило дыхание. — Спускайся! Тетушка велела отвезти подношения к храму на той стороне, — Пхувин весело махнул свободной рукой. — Но мост еще перекрыт, поэтому поплывем. Если мотор заглохнет, мне пригодятся твои сильные руки. Пхувин озорно подмигнул ему, словно дразнясь, и Понд был готов поклясться, что увидел, как у его глаз от улыбки собрались мелкие морщинки. Он вздохнул, но поймал себя на том, что уже захлопывает крышку ноутбука. Понд спустился, на ходу закатывая рукава светлой льняной рубашки. Она была слегка жестковатой после стирки и пахла простым порошком, вместо привычного парфюмированного кондиционера. Лодка мерно покачивалась, разрезая зеркальную гладь воды. Мотор недовольно ворчал, захлебываясь, и и Пхувину то и дело приходилось подправлять курс длинным веслом, упираясь ногами в мокрые доски днища. Понд сидел на корме, стараясь не раздавить лотосы, и наблюдал за тем, как ловко и уверенно Пхувин управляет их маленьким судном — вопреки приглашению, весло мальчишка ему так и не отдал . Каждое движение парня было наполнено природной, ленивой грацией, не имея ни одного лишнего жеста. Аромат жасмина в нагретом,морском воздухе стал почти дурманящим. Понд смотрел на затылок Пхувина, на капли воды, блестящие на его руках и волосах, и внезапно почувствовал острый укол любопытства. — Сколько тебе лет, Пхувин? — спросил он, и его голос прозвучал неожиданно мягко в этой тишине. — Двадцать два, Пи’, — отозвался тот, и Понд услышал в его голосе улыбку. — Уже совсем взрослый, да? Понд усмехнулся, глядя, как парень обернулся и задорно сощурился на солнце. В Бангкоке, в двадцать два года, люди уже имели выгорание, три кредита и проблемы со зрением от постоянной работы за компьютером. — Ты сообразительный, Пхувин. Схватываешь всё на лету, — Понд подался вперед, опираясь локтями о колени и складывая руки в замок. — С твоей энергией в городе ты бы мог добиться многого. Почему ты до сих пор здесь? Пхувин перестал грести. Он заглушил мотор, и в наступившей тишине стал слышен лишь плеск воды о борт лодки. Парень медленно развернулся, вытирая ладонь о шорты. Его взгляд вдруг стал серьезным, лишенным привычного озорства. — А что ты называешь «многим», Пи’ Понд? — спросил он тихим, лишенным издевки голосом. —Костюм-тройку, в котором потеешь в пробках? Квартиру в бетонной коробке на сороковом этаже, где окна заблокированы ради безопасности? Понд, словно рыба, схватил ртом воздух. Он хотел возразить, сказать о возможностях, о статусе, но не успел, потому что Пхувин продолжил: — Здесь у меня есть всё это море, — Пхувин обвел рукой горизонт. — И тетушка, которая ворчит, потому что любит. Люди, которые улыбаются мне, потому что мы вместе росли, а не потому, что я их начальник, или торчу им отчет. Понимаешь? Он снова взялся за весло, но теперь его движения стали медленными, будто он глубоко задумался и теперь не мог найти привычную связь между головой и телом. — Иногда мне кажется, что вы там строите не дома, а красивые, очень дорогие клетки. Да, в них тепло, там есть вай-фай, но в них тяжело жить свободным. А я… не хочу клетку, Пи’. Даже золотую. Понд промолчал, чувствуя, как внутри начало что-то болезненно ворочаться. Его собственная квартира в центре столицы, с панорамным видом на город, и умной системой климат-контроля, сейчас, со слов Пхувина, была не больше, чем просто местом куда он приходил спать. На самом деле так и было, потому что Понд не помнил, чтобы когда-то в его доме появлялись вещи, не связанные с работой, или не были жизненно необходимы для существования. Он смотрел на Пхувина, на его босые ноги, на его руки, увитые плетеными браслетами, и в груди свербило от странного, почти завистливого осознания: этот мальчишка обладал той роскошью, которую Понд не мог купить ни за какие деньги — свободой быть счастливым просто потому, что солнце встало над заливом. Лодка мягко, с глухим толчком ткнулась в илистый берег у подножия храма. Пхувин спрыгнул в воду, зашипев от соприкосновения с мелкими камнями, и притянул нос лодки к вкопанному в песок колышку. Аромат благовний здесь смешивался с запахом гниющих водорослей и влажной древесины, окончательно стирая грань между привычной реальностью Понда, и миром, в котором он вынужденно оказался. Храм был небольшим, сложенным из камня и дерева, и не ослеплял золотом, как столичные исполины Бангкока. Стены, изъеденные соленым ветром, хранили прохладу, которая после полуденного зноя ощущалась как истинное благословение. Понд нерешительно переступил порог, глубоко вздохнув, и гулкая тишина тут же обрушилась на него, заставляя невольно замедлить шаг. По стенам гуляли блики от масляных ламп — крошечные огоньки в бронзовых плошках дрожали от каждого вздоха. Пхувин шел рядом, и двигался почти бесшумно. Его босые ноги мягко касались каменных плит, и Понд, следуя за ним, внезапно остро ощутил нелепость своего присутствия. В этих стенах его статус, его умение вести переговоры, и нули на банковских счетах не значили ровным счетом ничего. Он словно резко сделался маленьким и никчемным. — Пи’, помоги мне, — прошептал Пхувин, указывая на тяжелые корзины с лотосами. Они подошли к алтарю, где в мерцании огней возвышалась позолоченая статуя Будды. Пхувин осторожно опустился на колени, складывая руки у груди в характерную для молитвы лодочку, и притих; сейчас его лицо казалось необычно серьезным и спокойным. Понд перенес корзины ближе к нему, стараясь не шуметь, прежде, чем Пхувин наконец открыл глаза и обратил на него внимание. Понд замер рядом. Он вспомнил, как в детстве мама водила его в такой же храм, но это воспоминание было погребено под слоями рабочих задач и нехваткой времени в сутках. Он не был уверен, что его молитвы вообще слышат, но точно знал, что его работа гарантированно принесет ему деньги, которые и без этого исполнят любое желание. Глядя на то, как Пхувин аккуратно доставал цветы, расправляя каждый лепесток, прежде чем положить для подношения, Понд почувствовал странный укол стыда. Не перед высшими силами, а скорее перед тем, как просто он забыл обо всем, что было важно до начала его стабильной карьеры; а еще о том, что здесь, помимо участка под застройку, может быть что-то глубоко духовное и важное для местных жителей. — Пи’ Понд, — Пхувин протянул ему три палочки благовоний и нежно-розовый лотос, еще немного влажный от воды. Понд неуверенно взял цветок, чувствуя, как дрогнули пальцы. Лотос казался невероятно хрупким в его ладонях, привыкших к крепким рукопожатиям. — Я не знаю, как… — начал было он, но Пхувин мягко перебил его, накрыв своей ладонью его руку: — Просто закрой глаза. Будда не слушает слова, Пи’. Ты сам найдешь ответ на свой вопрос, когда попробуешь. Понд кивнул, и закрыл глаза. Сначала в голове был привычный шум: обрывки разговоров с Бонни, недовольство мэра, поджимающие сроки контракта. Но постепенно, сквозь этот гул, просочился запах ладана и цветов, а еще тепло, исходящее от Пхувина, сидящего совсем рядом. Понд вдруг понял, что у него нет желаний, которые можно было бы измерить деньгами. В этой тишине он ощутил покой, который позволил ему расслабиться. Он медленно опустился на колени рядом с парнем. Камень был холодным, но Понд не обратил на это внимания. Он положил лотос к подножию алтаря и склонил голову. Понд почувствовал себя человеком, который давно потерял, а сейчас внезапно нашел дорогу к свету, благодаря внезапно появившемуся мальчишке, ставшим его проводником. Когда они наконец поднялись, Пхувин посмотрел на него и смешно тряхнул головой. В его глазах читалось глубокое, понимающее тепло, и не было ни капли насмешки. Он протянул руку и аккуратно поправил воротник льняной рубашки Понда, тут же смущенно ее отдернув и спрятав за спину. — Ты выглядишь так, будто сбросил пару тонн груза, Пи’, — тихо заметил Пхувин, и его улыбка на этот раз была не солнечной, а мягкой, словно лунный свет. Понд не нашелся, что ответить. Он просто кивнул, чувствуя, как внутри разливается странное тепло. Он смотрел на Пхувина и понимал, что этот храм — не просто здание на той стороне залива. Это место где он, наконец-то, смог услышать самого себя. И это, к его собственному удивлению, ему понравилось. — Нам пора, — Позвал его Пхувин. — У нас еще много дел. — Идем, — согласился Понд. Он не посмотрел на часы, и даже не вспомнил, где оставил телефон. Они провели в храме достаточно времени, чтобы на улице успело стемнеть. Лодка мерно покачивалась на почти черных волнах, унося их всё дальше от берега, туда, где огни гостевого дома, казавшиеся крошечными янтарными точками, стремительно приближались. Понд сидел, наконец вытянув ноги из-за освободившегося от цветов места, кожей чувствуя, как влажная вечерняя прохлада пробирается под тонкий лен рубашки. Тишина здесь была успокаивающей, топя в себе все мысли о работе. — Смотри, Пи’ — Вдруг негромко произнес Пхувин. Его голос, обычно громкий и звонкий, сейчас звучал так же, как ощущалось трогать мягкий бархат. Он перестал грести. Весло замерло в воздухе, роняя тяжелые капли, а затем Пхувин медленно опустил лопасть в воду, лениво помешивая густую темноту за бортом. И мир взорвался. Из-под весла брызнули тысячи пронзительно-голубых искр. Вода вспыхнула призрачным, неоновым светом, расходясь от лодки яркими всполохами, и затем так же стремительно угасая. Каждое движение порождало новую вспышку, превращая черную бездну в расплавленное созвездие. — Планктон, — выдохнул Понд с нескрываемым восторгом. Он видел это на фотографиях в социальных сетях, и в фильмах в высоком разрешении, но ни одна камера не могла передать этой жутковатой, неземной красоты. Это выглядело так, будто море решило превратиться в небо, и сияло мириадами ярких звезд. — Попробуй сам, Пи’, — Пхувин чуть подвинулся на узкой скамье, освобождая место рядом с собой. Понд помедлил секунду, а затем нерешительно пересел. Лодка ощутимо качнулась, и в тесном пространстве их бедра соприкоснулись. Понд мгновенно почувствовал жар, исходящий от парня — Пхувин, босой, в одной лишь легкой майке, казался раскаленным ядром солнца. Понд опустил руку за борт, почувствовав, как ледяная вода обожгла пальцы. От каждого его движения его пальцев во тьме расцветали лазурные вихри. Жидкий свет стекал по его коже, задерживаясь в складках ладони, прежде чем раствориться в глубине. — Знаешь, — голос Пхувина прозвучал совсем рядом, Понд почувствовал его теплое дыхание у самого уха. — Тетушка говорит, что море светится только для тех, кому пора увидеть что-то волшебное. Оно словно подсвечивает путь, когда человек заблудился. Понд коротко усмехнулся, хотя внутри у него всё сжалось от ощущения, которому сложно найти объяснение. Словно Пхувин видел его насквозь, и знал, о чем он сейчас думал. — Я не заблудился, Пхувин. У меня есть карты, навигатор, и четко выверенный план на пять лет вперед. — План — это просто способ не смотреть по сторонам, Пи’? — Пхувин повернул голову, и их лица оказались в опасной близости. В этом призрачном полумраке, подсвеченном лишь тусклым фонарем в лодке, и миллионами искорок в воде, лицо Пхувина было безупречно гладким и пугающе прекрасным. Понд замер, забыв, как дышать. Он видел каждую капельку воды, застывшую на шее парня, и как мерно и часто бьется жилка у него на виске. Пхувин смотрел на него прямо, без привычного озорства или вызова: в его глазах застыло тихое ожидание неизбежного, от которого Понду захотелось кинуться за борт, чтобы остудить голову. Расстояние между ними сократилось до нескольких сантиметров. Понду достаточно было просто чуть качнуть головой, чтобы наконец узнать, какой вкус у приоткрытых губ Пхувина; они преследовали его в мыслях весь вечер, как бы он ни пытался выстроить между ними стену из логики и здравого смысла. Пхувин не двигался, не пытаясь податься навстречу, или предпринять хотя бы малейшую попытку соблазнить его к действиям. Он смотрел ему в глаза, открытый и пугающе теплый, но не выказывающий ни малейшего сопротивления напряжению, которое натянулось между ними струной. Его доступность, и легкая искренность оказались для Понда опаснее любого шторма, потому что против них у него не было совершенно никакой защиты. Пальцы Понда, всё еще мокрые и светящиеся от планктона, невольно вцепились в край лодки, замирая в миллиметре от ладони Пхувина. Тот опустил взгляд на их руки, вздрагивая плечами, но так и не пошевелился. Воздух стал таким плотным, что казалось, пространство между ними наэлектризовалось. Понд чувствовал, как теряет самое главное, что у него было и позволяло двигаться по жизни вперед — контроль над ситуацией. Ему хотелось сорваться, забыть про рабочие звонки, про контракт, про свою репутацию, и просто проверить, соленая ли кожа на щеках Пхувина от морской воды и ветра. — Пи’ Понд... — прошептал Пхувин, наконец задевая кончиками пальцев руку Понда. Его голос почти утонул в мягком шелесте волн. Понд резко пришел в себя, не позволяя последней капле упасть в озеро, в котором утонул его рассудок. Он резко отдернул руку, не заботясь о том, что это могло показаться грубым, и сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Физическая боль помогла немного прийти в себя и вернуться в реальность. — Возвращаемся, — голос Понда прозвучал строже и громче, чем он хотел на самом деле. Он пересел обратно на свое место, пытаясь спрятаться за отстраненной холодностью от собственного желания. — Уже поздно. Завтра будет тяжелый день. Пхувин медленно выпрямился. В его глазах на мгновение мелькнула тень легкой обиды, но в то же время невероятного понимания. Понд, воспользовавшись его заминкой, забрал весло, и лодка, повинуясь его сильным движениям, начала разворачиваться и продолжила свой путь. — Как скажешь, Пи’, — Отозвался наконец Пхувин за его спиной. — Завтра действительно тяжелый день. Начинается фестиваль. Будет много шума, и тебе, наверное, не понравится. Понд закусил щеку изнутри. Ему хотелось обернуться и посмотреть на мальчишку, но он чувствовал, как внутри него закипает беспричинная ярость. Он злился на море, на этот дурацкий планктон и впитавшийся в дерево аромат цветов. Но больше всего он ненавидел себя: за то, что в ту секунду, когда Пхувин произнес его имя, он сильнее всего на свете хотел, чтобы эта лодка никогда, ни при каких обстоятельствах, не причалила к берегу. Остаток пути прошел в тяжелом молчании. Свечение планктона теперь казалось Понду не магией, а навязчивой галлюцинацией, от которой хотелось зажмуриться. Пхувин сидел тихо, не издавая ни звука, и только тихий скрип весла о борт нарушал внезапное безмолвие. Когда киль лодки с мягким шорохом врезался в песок, Пхувин первым выпрыгнул в воду. — Помочь, Пи’? — Неуверенно спросил он, протягивая руку, но не поднимая взгляда Понд проигнорировал жест. Он перемахнул через борт сам, чувствуя, как теплые волны мгновенно пропитали штанины брюк, которые тут же облепили щиколотки. — Иди отдыхай, — так же не глядя на парня, ответил Понд. Его голос все еще звучал сухо и отстраненно; обычно это предвещало увольнение сотрудников или, слезы его секретарши. Но сейчас, к его большому сожалению, он не мог уволить сам себя. — Мне нужно поработать. Он почти позорно бежал к гостевому дому, чувствуя, как жизненно необходимо было коснуться чего-то понятного, и знакомого, в отличии от чувств, которые распирали грудь изнутри. Оказавшись в комнате, Понд не зажег свет. Он упал в кресло и тут же открыл ноутбук. Экран ослепил его, выплеснув в лицо холодный свет не свернутых ранее документов. Он впился глазами в текст, пытаясь заставить себя анализировать смысл прочитанного, но буквы плыли. Вместо отчета он видел влажный блеск в глазах Пхувина, а вместо шума кулера слышал его шепот. — Проклятье, — прорычал Понд, захлопывая крышку компьютера так резко, что звук эхом отразился от стен, заставляя пластик жалобно затрещать. Он встал и подошел к зеркалу в ванной. Умылся ледяной водой, пытаясь смыть с себя все, что произошло с ним за эти несколько дней. В отражении на него смотрел человек, которого он едва узнавал: волосы растрепаны соленым ветром, воротник рубашки смят, а в глазах читалась растерянность, которую он обычно не принимал в других, считая слабостью. Понд оперся руками о края раковины, глядя, как капли воды срываются с подбородка и разбиваются о фаянс. Он физически ощущал, как его привычный мир дает трещину, которая стремительно расползается и рушит все, что он строил годами. Он всегда знал кто он, куда идет и сколько стоит его время. Но здесь, на этом проклятом острове, его ценности не имели никакого значения, и никому не были нужны. Он выключил воду и вышел в комнату, переодевшись. Мокрая одежда упала на пол бесформенной кучей — обычно он никогда не позволял себе такого беспорядка, но сейчас не было сил даже донести её до корзины. Понд натянул сухую футболку, которая пахла всё тем же порошком, и сел на край кровати. За окном стрекотали цикады, а издалека, со стороны деревни, доносились глухие удары молотков и обрывки смеха — остров готовился к полнолунию, и спать из-за этого радостного гула было невозможно. Понд лёг, закинув руки за голову, и уставился в потолок. Простыня под ним была чуть влажной от вечерней сырости, и это ощущение — ткань, прилипающая к лопаткам, лёгкий сквозняк из-под двери, и далёкий лай собаки — почему-то не давало провалиться в сон, который обычно приходил легко и быстро. Сейчас он слишком остро чувствовал собственное тело: кожу на лице, обветренную за день на море, мышцы, ноющие после гребли и, самое мучительное, фантомное тепло Пхувина, которое всё ещё отпечаталось где-то в подсознании, хотя с момента их возвращения прошло уже больше часа. Он перевернулся на бок, нахмурившись и уставившись в стену. Перед глазами снова всплыло лицо Пхувина, беззащитное в своей открытости. Понд вспомнил, как несколько месяцев назад сидел в ресторане Бангкока напротив красивой женщины, и сейчас он даже не помнил как ее звали. Она что-то рассказывала о своей работе в галерее, улыбалась идеально ровными зубами, и он думал только о том, что через час нужно будет ответить на письмо от инвесторов. Тогда редкие попытки скрасить одиночество в приятной компании казались нормальными. Сейчас же воспоминание отдавалось странным чувством неправильности, словно это было в его прошлой жизни. Сквозь поток мыслей он с трудом услышал, как в дверь постучали. Он сел, не сразу сообразив, что делать, и стук повторился — деликатный, но настойчивый. — Войдите, — сказал он, прочистив горло. Дверь приоткрылась. На пороге стояла тётушка Годжи с подносом в руках. Чашка, над которой поднимался пар, даже на расстоянии источала приятный аромат; рядом стояла маленькая пиала с чем-то тёмным. — Не спится? — спросила она вместо приветствия. — Я так и думала. После моря всегда тяжело заснуть, если голова не на месте. Она вошла, и поставила поднос на стол, поправляя салфетку под чашкой — движение, которое Понд видел уже десятки раз за эти дни. В нём было что-то материнское, и от этого внутри вдруг стало теплее и одновременно кольнуло где-то под ребрами. — Чай с имбирём, — пояснила она. — И немного мёда, чтобы горло не першило. Ты сегодня на ветру весь день, простудишься ещё. Понд кивнул, поймав себя на том, что уже привык к фамильярности, которая здесь, на острове, была чем-то привычным для людей. Особенно старшее поколение — что мэр Чатри, что Годжи — продолжали обращаться к нему так, словно он был несмышленным ребенком. И он, незаметно для себя, подхватил правила местного общения. — Спасибо, тётушка. Она не ушла сразу. Постояла, глядя на него с прищуром, в котором читалось такое же понимание, с которым на него смотрел Пхувин, и от которого Понду захотелось отвести глаза. — Фестиваль завтра, — сказала она наконец. — Весь остров гулять будет. Ты тоже приходи, не сиди в четырёх стенах. Понд кивнул, не зная, что ответить. — Мой племянник тебе все покажет, — добавила она, и в её голосе мелькнуло что-то похожее на усмешку. — Он всё равно без тебя никуда не пойдёт, я его знаю. Годжи вздохнула и, не дожидаясь ответа, наконец вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Понд остался сидеть, глядя на чашку с имбирным чаем. Пар поднимался вверх, растворяясь в полутьме, и комната пропиталась пряным, согревающим ароматом. Он взял чашку в ладони, чувствуя, что она слишком горячая, но не отдёрнул рук. Физическое тепло было приятным, оно возвращало в тело, которое, казалось, всё ещё плыло в той лодке, в море звёзд. «Мой племянник тебе все покажет». Слова крутились в голове, как припев навязчивой песни. Тетушка Годжи выглядела так, словно знала больше, чем он сам, и это пугало. Потому что, если этот остров принимает его целиком, со всей его растерянностью и злостью на самого себя, то сам он не знал как с этим справиться. Допив чай, и поднявшись, Понд вышел на веранду. Деревянные доски под босыми ногами были прохладными и чуть влажными от ночного тумана. Луна стояла высоко, заливая море серебром, и в этом свете всё казалось вырезанным из перламутра — и пальмы, и старая лодка, перевёрнутая у кромки воды, и одинокая фигура, привалившаяся спиной к ее борту. Понд нахмурился, безошибочно узнавая Пхувина. Он сидел спиной к дому, обхватив колени руками и прижав их к груди. Босые ступни утопали в песке, а плечи были опущены так, словно сейчас он был не хозяином этого места, а случайно заброшенным на необтаемый остров путником. В его позе было что-то беззащитное, почти детское, а в неподвижности — больное и печальное. Понд замер, скрытый тенью навеса. Сердце глупо и нелепо забилось чаще, ведь Пхувин его даже не видел, но в груди вдруг стало тесно, словно кто-то сжал лёгкие в кулак и не отпускал. Он смотрел, как Пхувин медленно поднимает руку и начинает водить пальцем по дереву лодки, будто рисуя что-то на облупившейся краске. Понд смотрел на него, пока ночной ветер не пробрался под тонкую футболку и не заставил поёжиться. Ему хотелось окликнуть Пхувина, но он так и не придумал вескую причину, кроме как извиниться, хотя сам не понимал за что. За то, что не поцеловал его в лодке? За то, что хотел? За то, что его желание было больше, чем он мог себе позволить? Он тряхнул головой, взъерошив волосы, и молча вернулся в комнату. Понд лег обратно в постель, уставившись в потолок, и подумал что завтрашний день пройдёт без его участия. Просто потому, что он не умеет быть частью праздника, обычно занимая позицию стороннего наблюдателя. Но где-то глубоко ему хотелось увидеть Пхувина на этом фестивале — беззаботного, счастливого, с венком из цветов в волосах и блестящими глазами. Хотелось увидеть, как он улыбается. И, всего на мгновение, прежде, чем здравый смысл снова взял верх, он подумал что ему хотелось быть причиной этой улыбки. С этой мыслью он наконец провалился в неспокойный, рваный сон, полный синих вспышек планктона и чужого звонкого смеха. __________________________ буду рада вашим отзывам ~ и можете заглянуть на канал, там много интересного: https://t.me/vegestpondphu