Море волнуется

_______________________ txt - neverland _______________________ В среду размытые после внезапных затяжных ливней дороги наконец-то подсохли, покрывшись плотной, потрескавшейся на солнце глиняной коркой; остров медленно возвращался к своему привычному, ленивому ритму. Стоило погоде успокоиться, Годжи тут же понадобилось передать увесистую коробку для ее старой знакомой на другой конец острова. Пхувин не интересовался что там было, но вынужденно согласился отвезти посылку сам. К его удивлению, Понд, который до этого тихо караулил его на крыльце, молча поднялся со ступеньки, едва Пхувин переступил порог, и тут же забрал коробку из его рук: — Я поведу, — коротко бросил Понд, кивая на старенький, изрядно побитый жизнью мотоцикл, припаркованный у дома. Пхувин удивленно приподнял бровь, но спорить не стал — только хмыкнул, протягивая ему ключи и устраиваясь сзади. Если со ступкой и куркумой на кухне Понд потерпел сокрушительное поражение, то здесь его мужское эго было частично отомщено. Потому что водил он уверенно, на удивление быстро приноровившись к капризному, дребезжащему рулю древнего мопеда. Но Понд, при всей своей осторожности и мастерстве, все же недооценил местную дорогу: на дальних участках побережья асфальт давно закончился, уступив место глубоким песчаным ухабам, скрытым под пальмовыми листьями, и коварным корням деревьев, торчащим прямо из земли. На первом же крутом повороте, когда колеса увязли в песке глубже, чем нужно, мопед ощутимо вильнул в сторону. Пхувину пришлось резко податься вперед, чтобы не упасть. Он плотно вжался в широкую спину Понда, крепко обхватив его руками за талию и уткнувшись носом прямо между лопаток. Когда они наконец преодолели этот сложный участок и остановились в тени пальм, чтобы проверить колесо, Понд не выдержал. Он резко развернулся, обхватил лицо Пхувина ладонями и зацеловал его так жадно, словно они не виделись вечность. Пхувин отвечал ему, мягко и отчаянно, обвивая руками его шею и полностью растворяясь в этом моменте. За эти несколько дней они целовались так часто, что успели выучить вкус губ друг друга: это происходило украдкой на веранде, пока Годжи гремела посудой на кухне; и в тени старого навеса для лодок, прячась от полуденного зноя. Они оба были до беспамятства влюблены, и испытывали счастье, от которого кружилась голова. Но несмотря на это, Понд держал слово, которое дал самому себе. Как бы сильно ни полыхало у него внутри, и как бы отчаянно Пхувин к нему ни тянулся, Понд всегда находил в себе силы остановиться в самый критический момент. Он мягко разрывал объятия, убирал со лба мальчишки влажные волосы и отстранялся, не позволяя поцелуям перерасти в нечто большее. Он сознательно оберегал Пхувина, давая ему время привыкнуть, понять что происходит и принять правильное решение. Понд действительно боялся сломать его. И именно бережная сдержанность Понда медленно сводила Пхувина с ума. Мальчишка, ведомый вспыхнувшим чувством, неосознанно пытался пробить эту стену, методично прощупывая границы чужого терпения. Вечерами, когда Годжи наконец уходила к себе, и в доме гас основной свет, наступало время, когда им удавалось побыть наедине без опаски и лишних свидетелей. Они оставались на веранде вдвоем, не зажигая свет и слушая мерный шум прибоя. Пхувин, садился на деревянные перила, покачивая босой ногой, и то и дело дразнил Понда: с завидной настойчивостью его руки тянулись к лицу, к шее, и груди мужчины; он гладил горячую кожу, поправлял воротник, и заискивающе заглядывал в глаза. Пхувин проверял, насколько еще хватит чужого самообладания, совершенно не понимая, на какой пороховой бочке танцует. — Ты слишком много думаешь, Пи’Понд, — тихо сказал Пхувин однажды, склоняясь ближе. В полумраке его зацелованные губы влажно блестели, а в глазах плясали озорные искры. — Почему ты всегда останавливаешься? Понд шумно выдохнул сквозь зубы. Внутри него все выло, и когда Пхувин снова коснулся пальцами его щеки, терпение, натянутое струной, лопнуло. Понд резко шагнул вперед, и потянул Пхувина на себя, запуская пальцы в его мягкие волосы на затылке, и накрывая его губы своими. Пхувин испуганно выдохнул прямо ему в рот, а затем тихо всхлипнул, отчаянно подаваясь навстречу. Понд целовал глубоко, до темноты в глазах, сминая чужие губы с такой жадностью, что Пхувин едва не упал. Он ответил ему так же порывисто, и прижался к Понду всем телом, растворяясь в ощущении силы, с которой его сжали в объятиях чужие руки. Понд скользнул свободной ладонью вниз, по его тонкой шее, спускаясь по спине и сжимая пальцы на лопатках. Он вжимал Пхувина в себя так тесно, что внизу живота тут же жарко потянуло. Пхувин, опьяненный близостью, осторожно вел ладонями по груди Понда и, кажется, был полностью готов отдать себя в его власть. Понд подумал, что еще немного, и он действительно сдастся: поднимет Пхувина на руки и унесет в свою комнату. Но именно эта мысль его и отрезвила. Понд заставил себя остановиться, и это стоило ему нечеловеческих, диких усилий: все его существо противилось этому, но здравый смысл мертвой хваткой вцепился в остатки сознания. Он не должен переходить черту, иначе Пхувин обязательно пожалеет. Понд тихо зарычал, и с усилием заставил себя оторваться от его губ. Пхувин покачнулся на перилах; его затянутые возбуждением глаза ошеломленно блуждали по чужому лицу, а дыхание срывалось на хриплые, частые вдохи. Он выглядел абсолютно растерянным от того, что Понд, даже доведенный до предела, сумел отпустить его. Пхувин поджал зацелованные, влажные губы, и потянулся обратно: — Пи’ Понд... — Иди спать, Пхувин, — приказал Понд, перехватывая его запястье и мягко, но настойчиво убирая от себя. Он и сам чувствовал, как ему не хватает воздуха; сердце колотилось в ребра как сумасшедшее, а по ладоням шла крупная дрожь. — Иди к себе в комнату, прямо сейчас. Пхувин вздрогнул, словно его окатили ледяной водой. Он посмотрел в потемневшие глаза Понда, на его тяжело вздымающуюся грудь, и его щеки вспыхнули пунцовым румянцем от смеси стыда, обиды и неутоленного, жгучего желания. Не сказав больше ни слова, он резко соскочил с места и почти сбежал в дом, с грохотом захлопнув за собой дверь. Понд опустился на ступени, сжав голову руками, и долго сидел в темноте, заставляя свой пульс прийти в норму. Эта украденная неделя становилась для него самым прекрасным, и в то же время самым изощренным адом на земле. Следующие два дня они почти не расставались: все время проводили на пляже, грелись на горячем песке и плавали. Напряжение той безумной ночи на веранде никуда не делось, но переплавилось в удивительную, очень плотную близость, от которой у Понда внутри все завязывалось в тугой узел. На этом острове он все еще учился жить “здесь и сейчас”, и никуда не торопиться. Под строгим, но ужасно комичным руководством Пхувина Понд даже пробовал готовить рыбу на углях: мальчишка безбожно смеялся над его неуклюжими попытками развести костер без специальной смеси и тем, как сурово хмурился Понд, когда дым попадал ему глаза. Но Понд не злился. Он послушно переворачивал решетку, ловя чужую озорную улыбку и чувствуя себя абсолютно счастливым. По вечерам они уходили подальше от дома, прячась от проницательного взгляда Годжи. Пхувин выпытывал у него интересные мелочи про Бангкок, и Понд сам не замечал, как разговор сворачивал куда-то не туда. Переплетая в темноте пальцы Пхувина со своими, он говорил обо всем, кроме работы: о бесконечных реках из фар в пробках, о вечном грохоте наземного метро, и о том, что солнце там кажется совсем другим. Пхувин слушал притихнув, словно пытался мысленно примерить на себя чужую жизнь, которую ему было тяжело понять, и задавал еще больше вопросов. Увлекшись, Понд вдруг озвучил то, о чем и сам забывал годами: в детстве он мечтал стать пилотом, чтобы улететь как можно дальше от ожиданий своей семьи. — Значит, ты всегда хотел сбежать, — тихо констатировал Пхувин, когда они лежали на пляже в полдень десятого дня. Жара на побережье стояла невыносимая, раскаленный воздух над линией горизонта дрожал и плавился, но здесь, под плотным навесом пальмовых листьев, им было хорошо. Пхувин устроился поудобнее, доверчиво положив голову Понду на живот. — Наверное, — ответил Понд, лениво перебирая волосы Пхувина и мягко массируя его голову, от чего мальчишка довольно жмурился, — Но я про это не вспоминал. Крутился целыми днями на работе, как дурак. Забыл обо всем, пока сюда не попал. — А теперь? — Пхувин поднял взгляд. Солнце сквозь листву ложилось бликами на его лицо, из-за чего его чайные глаза словно светились изнутри. — Когда время здесь закончится, ты снова захочешь стать пилотом? Или все будет как обычно? Понд замолчал, и его рука на секунду замерла в чужих волосах. Ему физически не хотелось думать о неизбежном «после». Он знал, что Пхувин говорит вовсе не о смене профессии, а о том, что его жизнь была серой и не приносила ему радости. Но в глубине души Понд отчетливо знал, что скоро ему придется сесть в самолет обычным пассажиром, и вернуться к своей привычной рутине. — Теперь я просто хочу, чтобы этот остров не исчез, когда я закрою глаза, — тихо ответил он. Пхувин перехватил его руку, уводя ее от своих волос, и прижал к своей горячей щеке, утыкаясь носом в ладонь. Его дыхание было теплым, а кожа мягкой и бархатистой. — Остров не исчезнет, Пи’. И я тоже. ______________________________________ Утро одиннадцатого дня выдалось на удивление душным и серым, словно сама природа не хотела, чтобы он наступал. Понд проснулся рано, когда еще не рассеялись последние сумерки, но уснуть больше не смог. Он лежал, глядя в потолок, и слушал, как где-то за окном просыпаются птицы, как шумит море, и как старый дом тихо потрескивает деревянными половицами. Вчера Бонни прислала ему сообщение на почту, указав время прибытия машины и вылета самолета, не забыв прикрепить сам билет. Понд думал о том, что завтра уедет. Эта мысль сидела где-то под ребрами, острая и неприятная, как заноза, которую никак не вытащить. Понд не привык к таким мыслям, потому что обычно он планировал отъезды с облегчением, особенно после успешных сделок, и никогда не оглядывался. Но сейчас все было иначе, и ему не хотелось признавать, почему внутри так паршиво свербило от одной мысли о возвращении в Бангкок. Он спустился вниз, надеясь, что кофе поможет ему привести мысли в порядок, или хотя бы собрать себя в состояние приличного человека, но на кухне уже была Годжи. Она стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле, но не обернулась, когда он вошел. Только ее плечи чуть напряглись, и деревянная ложка на мгновение замерла в руке. Понд успел заметить это краем глаза, и тишина вдруг стала напряженной, заставляя неуютно поежиться. — Доброе утро, кхун Годжи, — Понд прочистил горло, наконец нарушая тишину и останавливаясь у стола. — Доброе, — Годжи хмыкнула, продолжая возиться с завтраком. — Кофе на столе. Понд нашел взглядом кофейник, налил себе чашку и сел. Первый глоток заставил его поморщиться, потому что кофе был обжигающе горячим и горьким — сегодня Годжи сварила его без сахара, и он не стал тянуться к сахарнице, или как-то это комментировать. Годжи выключила плиту, вытерла руки о фартук, и наконец повернулась. Ее лицо оставалось удивительно спокойным, но в глазах Понд безошибочно определил отпечаток усталости и легкий укор, с которым он уже столкнулся однажды, в ночь после фестиваля: тогда он вернулся в гостевой дом с цветочной гирляндой на шее, и сердцем, заполненным смешанными чувствами. — Завтра ты уезжаешь, — Годжи прищурилась, и Понд сначала удивился, а затем подумал, что конечно же Бонни предупредила владелицу гостевого дома о том, когда ее гость освободит комнату, заранее. — Да. Самолет в восемь утра, — он согласно качнул головой, закусывая щеку изнутри. Почему-то он чувствовал себя, словно нашкодивший мальчишка, принесший домой дневник с плохой отметкой. Только дело было вовсе не в этом. Годжи кивнула и села напротив. Она отодвинула от себя пустую чашку, не став наливать себе кофе, и сложила руки перед собой, сцепляя пальцы — так же делал Пхувин в минуты волнения. Годжи посмотрела на Понда так, словно видела его насквозь. И хотя ее взгляд не был враждебным, Понду показалось, что она видит и бьет во все его трещины, страхи, и все, что он сам от себя упорно прятал. — Я не стану тебя спрашивать, какие у тебя планы, кхун Понд, — проговорила Годжи. — Ты взрослый человек, а я тебе не мать. Но Пхувин — моя семья. Я видела, как он плакал, как он не спал ночами, и как прятал взгляд. И я вижу, как ты на него смотришь, и как он смотрит в ответ. Понд сжал чашку обеими ладонями, чувствуя, как нагретые керамические бока обжигают кожу, но не спешил отнимать руки. Легкое жжение отрезвляло, потому что отвлекало от боли, с которой в него впивались слова Годжи. — Я не хотел причинять ему боль, — сказал он тихо, не решаясь поднять на женщину взгляд. — Но причинишь. — Годжи говорила уверенно, словно знала все, что произойдет. И хуже всего было то, что она была права. — Ты уедешь, а он останется здесь, с теми чувствами, что ты в нем поселил. И я снова буду собирать его по кусочкам, как уже делала однажды, после смерти его родителей. Ты понимаешь это? Понд сглотнул ком в горле, и все же поднял глаза. Теперь взгляд Годжи был твердым, хотя она все еще не стремилась разорвать его на куски и выбросить в море. Она поджала губы и на секунду отвернулась, тяжело выдохнув. Ей тоже давался непросто этот разговор, и Понд знал: не будь Пхувин ей так дорог, она бы близко к себе его не подпустила. — Понимаю, — ответил он. — Я не могу обещать ему того, в чем сам не уверен. Не хочу давать пустых клятв. Но поверьте, кхун Годжи, я с ним не играю. Годжи долго смотрела на него, словно взвешивая эти слова и приценивалась, можно ли ему верить. В ее взгляде за несколько секунд сменилось множество эмоций, прежде чем она медленно кивнула. — Это честно, — сказала она. — Но этого недостаточно. Ты все равно его разобьешь. Годжи поднялась, наконец наливая себе кофе, и направилась к выходу, прихватив чашку. Понд смотрел на ее прямую спину, на темные волосы, собранные в пучок, и чувствовал себя так, будто его пропустили через мясорубку и выплюнули обратно. Он был абсолютно выжат, но все равно ощущал благодарность за то, что она вообще стала с ним говорить. — Когда будешь уезжать, — добавила вдруг Годжи, ненадолго задержавшись в дверях, — Хотя бы скажи ему все прямо. Пхувин заслужил знать правду, а не тешиться надеждами. Понд не успел ответить, потому что Годжи уже скрылась на веранде, но он не был уверен, что у него найдется достаточно сил выполнить то, о чем она просила. Оставшийся день прошел как в странном, затянувшемся сне, в котором Понд жил с первого дня на острове. Сейчас это ощущение стало гуще, насыщеннее, но как бы он не хотел растянуть каждый момент — время стремительно ускользало сквозь пальцы. Пхувин отчаянно старался держаться бодро. Он шутил, забавно щуря глаза в маленькие щелочки, таскал Понда за руку, и показывал тропинки за деревней, по которым они еще не ходили. Пхувин рассказывал смешные истории про рыбаков, и про то, как соседка однажды гонялась за ним с полотенцем за то, что он стащил у нее манго. Понд слушал, и кивал, не в силах перестать смотреть на мальчишку, словно пытаясь запомнить каждую его черту, чтобы сохранить в памяти навсегда: его пушистые ресницы, сияющие глаза, и очаровательную родинку на ухе. Но он видел, как Пхувин иногда замирает, глядя на море, и как уголки его губ опускаются, а пальцы, держащие ладонь Понда, сжимаются чуть крепче. Пхувин мысленно прощался с ним, будто готовился к моменту разлуки заранее, чтобы потом было не так больно. Они почти не говорили об отъезде. Пхувин избегал этой темы с привычным упрямством, которое Понд тоже считал милым, но сейчас оно было вынужденным и прятало за собой боль: мальчишка просто делал вид, что завтрашнего дня не существует, что время остановилось, и что этот день будет длиться вечно. Понд не нашел в себе силы спорить, и упорно поддерживал эту иллюзию. Они спустились к морю, где Пхувин тут же скинул сандалии и пошел по кромке прибоя, позволяя волнам облизывать его щиколотки. Понд шел рядом,тоже босиком,чувствуя какой песок под его ногами горячий и мягкий, и подумал, что раньше совсем не обращал на это внимания. Задумавшись, он едва не сбил Пхувина с ног, когда тот остановился и повернулся к нему. Солнце уже клонилось к закату, и его лучи окрашивали море в розовый и золотой. В этом свете лицо Пхувина казалось нереальным, а его глаза вдруг оказались слишком большими и блестящими. — Пи'Понд, — позвал он тихо. — Спасибо тебе. — За что? — Понд нахмурился, чувствуя, как внутри все сжимается. К этому разговору он готов не был. — За то, что ты остался. Тогда, после фестиваля, ты не уехал сразу. Поэтому спасибо за то, что подарил мне эти дни. Понд сглотнул тяжелый ком в горле, сжимая похолодевшие пальцы в кулаки. Ему хотелось врезать себе, потому что, он был готов поклясться, глаза Пхувина блестели из-за собравшихся в них слез. — Тебе не за что меня благодарить, Пхувин. — На самом деле, Понд подумал, что Пхувин имел полное право его ненавидеть. — Есть за что, — Пхувин снова мягко, немного грустно улыбнулся, и его ладонь нашла руку Понда, крепко за нее цепляясь. — Пойдем домой. Тетя, наверное, уже накрыла на стол. Ужин прошел быстро, и практически в тишине: Годжи не заговаривала, только изредка бросала на Понда долгие, изучающие взгляды, а Пхувин вяло ковырялся в тарелке. Мальчишка ел мало, но держался, хотя его пальцы заметно дрожали, когда он тянулся за стаканом с водой. Понд заметил это, и его сердце болезненно сжалось. — Пойду спать, — сказал Пхувин наконец, поднимаясь. — Что-то я сегодня устал. Он коротко, вымученно улыбнулся, и скрылся в глубине дома, оставив Понда одного за столом. Понд смотрел ему вслед и чувствовал, как что-то в груди сжимается в тугой, болезненный узел. Он поблагодарил Годжи, уже вставшую у раковины мыть посуду, за еду, и поднялся к себе. Ему не понадобилось много времени, чтобы сложить вещи — рубашки, пара брюк, ноутбук, и документы. Понд проверил папку с контрактом, еще раз сверился с билетами на самолет, и выдохнул, обводя взглядом опустевшую комнату. Все было так же, как и обычно перед отъездом из любой его командировки. Только на этот раз внутри была холодная, темная пустота. Совсем как море перед штормом. А море Понд ненавидел. Он принял душ, долго намыливая голову цветочным шампунем, который ему притащил Пхувин пару дней назад, а затем лег в кровать, надеясь избавиться от ощущения надвигающейся катастрофы. Но сон упорно не шел. За окном оглушительно стрекотали цикады, шумело море, а внизу наконец перестала звенеть посуда и хлопнула дверь. Понд настолько погрузился в собственные мысли, что далеко не сразу расслышал, как к монотонному шуму прибоя прибавился еще один звук. Понд сел на кровати, уставившись на дверь, в которую снова постучали. Сердце пропустило пару ударов, а затем быстро и гулко заколотилось где-то в горле. — Войдите, — отозвался он, уже прекрасно зная, кто стоит за дверью. Пхувин вошел, бесшумно скользнув из темноты коридора, прикрыл за собой дверь и замер у порога. На нем была свободная футболка, едва держащаяся на плечах, и шорты; волосы, еще влажные после душа, прилипали к вискам, и с них за воротник стекали тонкие струйки воды. Мальчишка переминался босыми ногами на прохладном полу, и Понд явно видел, что он пытался выглядеть куда более уверенным, чем был на самом деле. — Не спится, — сказал Пхувин тихо, опережая чужой вопрос. Его голос слабо дрогнул, и он повел плечом. — Мне тоже, — выдохнул Понд. Пхувин сделал несколько шагов вперед, все еще не решаясь смотреть ему в глаза, и разглядывая половицы, свои ступни и край кровати. Лишь остановившись на расстоянии вытянутой руки, он все же поднял взгляд, и Понд вдруг увидел в нем то, чего не было раньше — отчаянную решимость. — Я знаю, что ты завтра уезжаешь, — сказал Пхувин. — Но я не буду просить тебя остаться. Я не за этим пришел. Понд удивился, почувствовав болезненный укол за ребрами. На самом деле он думал, что Пхувин попросит его об этом. Или, по крайней мере, затаит на него обиду. — Тогда зачем? Пхувин сглотнул, снова опуская взгляд. Его пальцы теребили край футболки — ещё одна привычка, которую Понд успел выучить за эти дни и которая теперь отзывалась внутри щемящей нежностью. — Я хочу запомнить тебя, — проговорил он почти шепотом. — Я хочу... чтобы у меня было что-то, что останется со мной, когда ты уедешь. Что-то, что никто не сможет отнять. Понд закрыл глаза, почувствовав, как больно и сладко одновременно сжалось все внутри. Дыхание перехватило, и он с трудом заставил себя снова посмотреть на мальчишку. — Пхувин, — выдохнул он, поднимаясь на ноги. — Так будет сложнее, нам обоим. Тебе нужно уйти. Пожалуйста. — Нет, — Пхувин упрямо качнул головой, и нахмурился, в упор глядя на него темными глазами. — Я хочу быть с тобой, хотя бы раз. Ты думаешь, что все можно сделать еще сложнее, Пи’? Он сделал последний шаг, и теперь стоял совсем близко, так, что Понд чувствовал тепло его тела, и смесь запахов, которыми пах только Пхувин: все тот же цветочный шампунь, манго и солнце. И прежде, чем Понд успел что-то сказать, или снова выстроить между ними стену, Пхувин подался вперед и поцеловал его. Поцелуй вышел немного робким и отчаянным одновременно. Губы Пхувина дрожали, и он дышал через раз, словно каждую секунду ждал, что его оттолкнут, неуверенно цепляясь ладонями за чужие плечи. Понд почувствовал вкус влажной соли на его губах, и на этот раз он не сомневался в том, что Пхувин снова плакал. Понд замер. Он хотел отстраниться; мягко отвести руки Пхувина, покачать головой и сказать: «Пхувин, остановись, пока не поздно». Но он не смог, потому что и сам отчаянно хотел. Понд опустил руки на талию мальчишки, сминая тонкую ткань футболки, и Пхувин тихо всхлипнул ему в губы. — Пи'Понд, — пробормотал он, отстраняясь на секунду и заглядывая в его глаза. В его взгляде смешались мольба и горькая, светлая нежность, от которой Понд на мгновение ослеп и сжал пальцы сильнее. — Пожалуйста. Я знаю, что это конец, но пусть он будет таким. Я не прошу ничего больше, кроме этой ночи. И Понд сдался, подумав, что он был абсолютно слаб перед Пхувином, который смотрел на него так, словно он являлся для него целым миром. Он поднял ладони и накрыл ими лицо Пхувина, так мягко, как только мог, словно держал в руках что-то бесконечно хрупкое; скользнул большими пальцами по скулам, стирая влажные дорожки, и Пхувин прикусил губу, прикрывая глаза. Его мокрые и слипшиеся ресницы дрожали, и Понд наклонился, чтобы поцеловать каждое веко по очереди, заставляя Пхувина зажмуриться. — Тише, — прошептал он, хотя сам не был уверен, успокаивает себя, или Пхувина. — Я здесь. Пхувин судорожно выдохнул и уткнулся лбом в его плечо; вода с его растрепанных волос пропитала ткань чужой рубашки. Понд крепко обнял его за дрожащие плечи, давая привыкнуть и понять, что он никуда не денется. Пхувин стоял так несколько долгих мгновений, а потом поднял голову и снова потянулся к его губам. Второй поцелуй вышел медленным и нежным, и ощущался совсем иначе. Пхувин приоткрыл губы, и Понд ответил ему, мягко, но настойчиво, перехватывая инициативу. Он скользнул ладонями, по плечам, по лопаткам, снова останавливаясь на талии. Пхувин вздрогнул от прикосновения и прижался теснее, позволяя вести. Понд отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в его глаза. — Ты уверен? — спросил Понд, отчаянно пытаясь найти в чужом взгляде хоть крупицу сомнения, которая могла бы заставить его остановиться. Он чувствовал, что держит в своих руках сокровище, которым ему отчаянно хотелось обладать, но не мог позволить себе причинить ему еще большую боль. — Да, — выдохнул Пхувин, вздергивая подбородок, словно это могло придать веса его словам. — Я никогда не был так уверен. Понд кивнул, принимая этот ответ, и, не разрывая зрительного контакта, уцепился за край его футболки, потянув ее вверх. Пхувин поднял руки, помогая, и ткань скользнула, почти бесшумно упав на пол. В полутьме комнаты, рассеянной только небольшим торшером, его кожа казалась золотистой, и Понд на мгновение замер, глядя на него. Пхувин под его взглядом внезапно смутился, словно не щеголял перед ним без майки уже десятки раз, и попытался прикрыться, но Понд перехватил его запястья и мягко развел руки в стороны. — Не прячься, — попросил он тихо. — Пожалуйста. Он склонился и коснулся губами его ключицы. Пхувин затаил дыхание, откидывая голову, когда Понд повел губами выше: по шее, к подбородку, оставляя дорожку из теплых, влажных поцелуев, а затем снова спускаясь вниз. Он поцеловал его плечи, и прижался губами к внутренней стороне запястья, ловя тонкие пальцы своими. Понд медленно опустился на колени, скользнув горячими губами по его животу, чувствуя, как подтянутые мышцы Пхувина судорожно сокращаются от каждого прикосновения. Пхувин тихо застонал и вздрогнул, когда чужие пальцы легли на пояс его шорт. Понд замер, давая возможность отстраниться, но Пхувин только запустил ладонь в его волосы и чуть сжал, поощряя. Ткань скользнула вниз. Пхувин переступил через упавшие шорты, и остался стоять совершенно обнаженным, чуть поежившись от легкого ветра, пробивающегося через незакрытое окно, так что по его золотистой коже пробежала мелкая дрожь. Понд поднял голову и посмотрел на него снизу вверх: в его взгляде было столько обожания, что у Пхувина перехватило дыхание. — Ты красивый, — сказал он тихо, и его голос прозвучал непривычно хрипло. Понд бережно, едва касаясь, провел ладонями вверх по его бедрам, притягивая к себе ближе и целуя тазовые кости. — Я должен был сказать тебе это раньше. Пхувин судорожно выдохнул от этого прикосновения, чувствуя, как внутри все переворачивается. Его щеки залились очаровательным, смущенным румянцем, и он мягко потянул Понда за плечи вверх, заставляя его подняться с колен, чтобы они наконец оказались на одном уровне. — Скажи сейчас, — прошептал Пхувин. Он смотрел прямо на него, и в его глазах, блестящих от вновь подступающих слез, было столько оголенной надежды, что Понд едва в ней не захлебнулся. — Скажи еще раз, Пи’Понд. Пожалуйста. Понд поднялся, мгновенно закрывая его собой от сквозняка, и крепко прижал к своей груди, утыкаясь носом в его влажные волосы, и заговорил прямо ему в макушку: — Ты красивый. Ты самый красивый из всего, что я видел в жизни, Пхувин. Пхувин всхлипнул, жмурясь сильнее, и пряча лицо в изгибе чужой шеи; его пальцы судорожно вцепились в ткань рубашки Понда, словно пытаясь удержаться за него. Понд, все еще полностью одетый, чувствовал жар его обнаженной кожи сквозь ткань своей футболки, и это сводило с ума. — Я хочу чувствовать тебя, — прошептал Пхувин, дрожащими пальцами начиная расстегивать пуговицы на его рубашке. Понд помог ему, отстраняя его руки и стягивая мешающую одежду прямо через голову и отбрасывая в сторону; следом полетели брюки. Теперь между ними не было ничего, и когда их тела соприкоснулись, оба замерли, прислушиваясь к жаркой волне ощущений: кожа Пхувина была прохладной и гладкой, но мгновенно потеплела, прижавшись к горячему телу Понда. Понд бережно подхватил Пхувина на руки и опустил на кровать. Мальчишка лег на спину, глядя на него снизу вверх. Теплый, рассеянный свет торшера мягко очерчивал его плечи, широко распахнутые, блестящие от слез глаза и чуть приоткрытые губы. Понд склонился над ним, опираясь на локти и удерживая собственный вес, будто стремился укрыть его собой и защитить от внешнего мира., На мгновение Понд замер, жадно выхватывая взглядом все, что видел перед собой; ему хотелось отпечатать волшебный образ Пхувина на внутренней стороне своих век, чтобы никогда не забывать этот момент. — Я запомню тебя таким, — прошептал он, признавая свою беспомощность перед ним. Пхувин снова всхлипнул и порывисто потянулся навстречу, упрямо притягивая его к себе за шею. Понд целовал его долго и мягко, пока его ладони бережно исследовали чужое тело: очерчивали плечи, скользили по груди, животу и бедрам — каждое прикосновение было трепетным, скрывая под собой страх причинить вред. Пхувин извивался под ним, прерывисто постанывая ему в губы; его пальцы то слепо сжимали простыни, то отчаянно впивались в крепкую спину Понда, оставляя отросшими ногтями алые полосы на коже. Понд спустился губами ниже, обжигая поцелуями его грудь, живот, и задерживаясь на выступающих тазовых косточках. Пхувин выгнулся навстречу, запустив пальцы в его волосы и, путаясь в них, схватил ртом воздух. Понд покрывал поцелуями каждый сантиметр его кожи, и каждый раз, когда мальчишка слишком сильно вздрагивал, он послушно возвращался обратно — к его мокрым векам, и искусанным губам, чтобы дать ему передышку. Но Пхувину казалось, что время уходит слишком быстро. Он упрямо притягивал Понда обратно к себе, требовательно и нетерпеливо, и его тело горело под чужими ладонями. — Пи'Понд... — жалобно выдохнул Пхувин, утыкаясь носом в чужую ключицу, когда горячая ладонь Понда мягко скользнула между его бедер. — Пожалуйста... Понд остановился, давая ему время принять новые ощущения, и бережно прижался губами к его влажному виску. Он вслепую потянулся к тумбочке, нащупал там небольшую баночку с кремом и открутил крышку. На секунду его рука замерла, и Понд перевёл взгляд на Пхувина, тихо спросив: — У тебя ведь это впервые? Пхувин замер, на мгновение перестав дышать, и радуясь, что полумрак скрывает краску, залившую его лицо. Его напускная смелость окончательно сошла на нет, обнажая обычный страх перед неизвестным, и он сглотнул робко кивая. — Да, — шепнул Пхувин, наблюдая за каждым его движением из-под подрагивающих ресниц, и его дыхание было неровным и частым. Понд подготовил его бережно, ни на секунду не отрывая взгляда от его лица. Пхувин под его пальцами то испуганно замирал, то нетерпеливо выгибался навстречу, а его рот то и дело раскрывался в тихих стонах. Понд чувствовал острую ответственность за то, что имел право быть у него первым, и потому непрерывно шептал ему прямо в губы глупые, бессвязные слова утешения, ощущая, как медленно Пхувин расслабляется и тянется к нему навстречу. И от его абсолютного доверия у Понда щемило сердце: еще никогда он не чувствовал настолько глубокой и пугающей близости. Почувствовав, что Пхувин больше не сжимается от напряжения, Понд медленно и осторожно вошел в него. Пхувин звонко вскрикнул и судорожно вцепился пальцами в его широкие плечи, но почти сразу обмяк, когда Понд замер внутри, позволяя ему привыкнуть к чувству наполненности. — Посмотри на меня, — хрипло прошептал Понд, нависая над ним. Пхувин открыл помутневшие глаза, в которых все еще стояли слезы, и вместе с тем на его губах расцвела трепетная улыбка, которая была все так же ярче солнца. Понд смотрел на него и не мог отвести взгляд, потому что мальчишка в эту минуту был невозможно прекрасен. Он начал плавно двигаться, давая Пхувину поймать общий ритм и ощутить каждое движение. Тот тихо застонал, снова прикрывая глаза, и подался бедрами навстречу. Его тело отзывалось на каждое касание так чутко, будто они с самого начала были настроены на одну волну. Понд все еще подсознательно сдерживался и болся причинить боль, но Пхувин сам порывисто притянул его ближе, обхватывая ногами его поясницу и вжимая в себя так крепко, словно хотел раствориться в нем без остатка, и стереть любую границу между ними. Они двигались вместе, и их дыхание смешивалось с шумом моря за окном. Пхувин обнимал его за плечи, прижимал к себе все сильнее и шептал его имя, как отчаянную молитву. Каждое движение отдавалось в его гибком теле легкой дрожью, и Понд чувствовал, как тесно и жарко Пхувин сжимается вокруг него. Он наклонился и снова поцеловал его, ловя губами очередной сорвавшийся стон. — Ты в порядке? — спросил Понд, на мгновение замирая на самом пике. — Да... — выдохнул Пхувин, сводя брови к переносице и упрямо качнув бедрами вверх. — Не останавливайся. Пожалуйста, не останавливайся. И Понд послушно ускорился; его движения становились глубже и требовательнее. Пхувин запрокинул голову, вжимаясь затылком в подушку, и из его горла вырвался долгий, протяжный скулеж, растворившийся в душной тишине комнаты. Пальцами он скользил по влажной от пота спине Понда, и сходил с ума от ощущения того, как этот большой, всегда контролирующий себя мужчина крупно дрожит от напряжения и захлестнувшей их страсти. Они растворились друг в друге окончательно,отгоняя мысли о неминуемо приближающемся утре. Сейчас между ними было только ощущение правильной близости, заполняющее все тело от кончиков пальцев до макушки. Пхувин всхлипнул, смазано прижимаясь губами к чужой щеке, и Понд почувствовал, как его тело начинает сотрясать мелкая, неконтролируемая дрожь. — Ты мне очень нравишься, — простонал Пхувин, и его голос сорвался, сокрушенный эмоциями. — Я так сильно в тебя влюблен, Пи'Понд... Так сильно, что мне страшно. Его слова с треском сломали в Понде последнюю опору, на которой держалось его самообладание. Он зарылся лицом в изгиб чужой шеи, впиваясь губами в нежную кожу, и позволил себе окончательно потерять разум в безумном тепле, сладком запахе, исходящем от тела Пхувина, и руках, крепко обнимающих его за плечи. Он двигался в нем, совершенно не сдерживаясь, быстро и отчаянно, а Пхувин послушно отвечал на каждое движение, выгибаясь навстречу и сжимаясь вокруг него так сильно, что перед глазами мерцали искры. Понд задыхался, чувствуя, как к горлу подступает невыносимо горячий, давящий ком. Он крепко зажмурился, и Пхувин ощутил, как прямо там, куда Понд утыкался лицом, кожа стала влажной. Мужчина беззвучно плакал, ломая собственную гордость, и не пытался это спрятать: его затопило чувством, от которого негде было укрыться. Он чуть отстранился, позволяя Пхувину посмотреть на себя, и погладил его по щеке. — Мне кажется, я сошел с ума, — выдохнул Понд, кончиками пальцев очерчивая чужие острые скулы. — С самого первого дня. Ты забрался мне под кожу так глубоко, что я ничего не могу с этим поделать. Они смотрели друг другу в глаза, и развязка накрыла их одновременно: Пхувин громко вскрикнул и выгнулся под ним в последнем, сладком спазме. Понд сорвался следом, вжимая его в кровать и собирая поцелуями соль с кожи на вновь доверчиво открытой шее. Он еще долго тяжело дышал, обессиленно прижимаясь лбом к чужому плечу, и чувствовал, как прямо под его губами бешено, раненой птицей колотится пульс Пхувина. Они лежали на смятых, влажных простынях, крепко сплетенные в объятиях, словно все еще пытались удержать ускользающие минуты. Море за открытым окном все так же шелестело волнами, и его ленивый прибой заполнял комнату прохладой и запахом соли. Пхувин уткнулся лицом в изгиб плеча Понда, скрывая раскрасневшееся лицо, и его рваное, горячее дыхание постепенно выравнивалось, согревая чужую кожу. Понд медленно гладил его по спине, очерчивая пальцами каждый позвонок, и перебирал все еще влажные на кончиках волосы. Он смотрел в потолок, и отчетливо чувствовал, как внутри, на месте барьеров, которые он выстраивал для себя долгие годы, разрастается огромное, до боли распирающее грудь чувство. Теперь он, переступив через гордость и страх, наконец-то мог дать ему настоящее название, но от этого становилось еще более тошно. — Не уходи, пока я не засну, — совсем тихо пробормотал Пхувин. Его веки были тяжело опущены, а голос звучал устало, потому что он балансировал на грани, проваливаясь в сон. Понд опустил взгляд, смотря на его подрагивающие ресницы, и сглатывая подступивший к горлу ком; он прижал мальчишку к себе еще крепче, пряча в своих руках. — Не уйду, — выдохнул Понд прямо в его макушку. — Спи сладко, Пхувин. Когда дыхание Пхувина выровнялось, он остался лежать неподвижно, боясь пошевелиться и нарушить его хрупкий покой. Понд терпеливо дождался, пока тонкие пальцы, крепко сжимавшие ткань простыни,которой они укрылись, наконец расслабятся и соскользнут на подушку; он всматривался в его лицо в слабом свете торшера до тех пор, пока Пхувин не перестал тревожно хмуриться, а на его лбу не разгладилась последняя складка. Пхувин спал, беззащитный и теплый, жмущийся к нему, как потерянный котенок, и Понду хотелось завыть от желания отдать все на свете, лишь бы не выпускать его из своих объятий. Спустя несколько часов Понд нехотя заставил себя осторожно высвободиться из чужих рук, стараясь не потревожить сон Пхувина. Пронизанный сквозняком воздух показался холодным после тепла чужого тела, и Понд потянул за край упавшее одеяло, бережно укрывая Пхувина до самого подбородка. Он замер над ним, опираясь ладонью о подушку, и еще раз погладил по голове. Мальчишка смешно съежился от щекотки, но не проснулся, зарываясь в мягкое одеяло сильнее и пряча нос. Прежде чем подняться, Понд наклонился и коснулся губами его виска, а затем скользнул ниже, к щеке. Губы Понда задержались на бархатистой коже гораздо дольше, чем было нужно, запоминая это ощущение, чтобы забрать его с собой. Утром такси приехало слишком рано. Машина уже ждала у калитки, растворяясь в предрассветных сумерках и тихо урча мотором. Остров еще спал, окутанный сизым туманом, но море продолжало шумно плескаться, не успокаиваясь ни на секунду. Понд медленно спустился по деревянной лестнице, словно намеренно оттягивая каждую секунду, и прислушался к скрипу половиц под ногами. Чемодан оттягивал руку, но это было ничем по сравнению с тяжестью, что давила на грудь.Перешагнув последнюю ступень, он замер перед выходом, прежде чем наконец шагнуть на улицу. На крыльце, зябко кутаясь в накинутый на плечи тонкий платок, стояла Годжи. Она смотрела на него все с тем же непроницаемым выражением лица, к которому он привык за эти недели, но теперь в ее глубоких, темных глазах читалось тоскливое принятие неизбежного. — Он спит, — сказал Понд. Собственный голос в утренней тишине показался ему чужим, хриплым и сорванным после бессонной ночи. — Я не стал его будить. — Очень благородно, — хмыкнула и коротко кивнула Годжи, даже не взглянув на окна второго этажа. — Избежал слезливого прощания, кхун Понд. Или просто не нашел в себе смелости выполнить то, о чем я просила? Понда словно наотмашь ударили по лицу. Он вспомнил их разговор, и внутри противно заворочалось чувство вины: возразить было нечего, потому что он и правда не нашел в себе сил разрушить то, что было между ними ночью, и заставить Пхувина плакать еще на рассвете. Этот разговор разбил бы их обоих. Он замялся у подножия крыльца, уязвленный ее комментарием. Все слова, которыми обычно принято прощаться, вылетели из головы. Они казались неуместными и жалкими здесь, на пороге дома, где он собирался оставить свою душу. Понд аккуратно поставил чемодан на еще не прогретые солнцем доски веранды, и низко, почтительно поклонился. — Спасибо вам, кхун Годжи. За все, что вы для меня сделали. Она выдохнула, и ничего не ответила на этот жест. Лишь медленно сошла на одну ступеньку вниз, оказываясь с ним почти на одном уровне, и уверенным, резким движением поправила воротник его рубашки. Этот жест вышел скупым и чисто машинальным. У Понда защипало в носу, потому что он не почувствовал в этом тепла, но уловил заботу, с которой Годжи обычно относилась к Пхувину, и к тому, что ему было дорого. Годжи убрала руки, складывая их на груди, и наконец без тени жалости посмотрела на него в упор. — Он сам во все это вляпался, я знаю, — тихо, но отчетливо произнесла она. — Я не могу запретить ему любить. Но тебя, кхун Понд, я за это не прощу. Она больше не добавила ни слова, прежде чем развернулась и скрылась за дверью дома. Понд нахмурился, глядя как закрывается дверь, и поморщился, услышав щелчок замка, который отрезал его от всего, что произошло за эти долгие две недели. Он больше не имел на это права. Понд сглотнул стоящий в горле ком, подхватил чемодан и быстро зашагал к машине. Он сел на заднее сиденье, хлопнув дверцей, и такси плавно тронулось, шурша колесами по гравию, смешанному с песком. Понд упрямо смотрел прямо перед собой, до боли в суставах сжимая кулаки на коленях. Он принципиально не оглядывался назад, потому что ужасно боялся, что если обернется хотя бы на секунду, то увидит, знакомый тонкий силуэт на пороге. И тогда он просто не найдет в себе сил уехать. Только когда они отъехали достаточно далеко, он перевел взгляд в окно, и всю дорогу до аэропорта слепо смотрел на убегающие назад пальмы и на бескрайнее синее море, сливающееся с небом, с которого вот-вот должен был обрушиться ливень. Остров провожал его тишиной и мрачными тучами. Понд подумал, что даже если бы через их тяжелую завесу пробилось солнце, теплее бы ему не стало. И только когда самолет, тяжело взревев двигателями, оторвался от взлетной полосы, а побережье превратилось в тонкую полоску между водой и облаками, Понд наконец закрыл глаза. Он устало прижался лбом к холодному стеклу иллюминатора, проваливаясь в беспокойную темноту. Перед глазами стояло лицо Пхувина. _________________________ буду рада вашим отзывам ~ и можете заглянуть на канал, там много интересного: https://t.me/vegestpondphu