Море волнуется

_________________________________ candelion - if you still qanted to be loved lord huron - the night we met _________________________________ Пхувин поморщился, и с трудом разлепил тяжелые веки, поворачиваясь на бок. Его взгляд тут же упал на пустую половину кровати, и он протянул руку, касаясь пальцами смятой, но уже холодной простыни, потерявшей тепло чужого тела. В комнате было так же прохладно. За окном шумел ветер, пробираясь через приоткрытую створку окна, заставляя покрыться мурашками кожу; солнца не было видно, хотя оно наверняка уже встало, и было скрыто за тяжелыми серыми тучами, нависшими над морем. Он сел, испуганно натягивая тяжелое, пропахшее чужим парфюмом одеяло до самого подбородка; острое осознание того, что произошло ночью, и что сейчас он находится в чужой комнате, совершенно раздетый, мгновенно смешалось с липким чувством стыда. Пхувин огляделся, собираясь позвать Понда, но тут же осекся: на тумбочке не было ни часов, ни телефона мужчины; у двери не стояли его туфли, на двери ванной не висела неизменно отглаженная рубашка. Не было ни одного следа, доказывающего то, что он вообще здесь когда-то был. Пхувин прикрыл глаза, медленно выдыхая сквозь стиснутые зубы. В носу защипало, но он не испытывал злости или обиды на то, что Понд уехал, пока он спал, обессиленный и опустошенный. Напротив, где-то в груди пошевелилась небольшая благодарность за то, что Понд его не разбудил. Пхувин знал, что физически не вынес бы этого момента: вида собранных чемоданов, неловкого прощания на пороге и звука удаляющегося мотора, который пришлось бы слушать. Так было проще и лучше для них обоих. Он ведь и сам вчера вечером упрямо сказал, что не будет просить Понда остаться: не стал цепляться за рукав и выпрашивать обещания, которые тот все равно не смог бы сдержать. Но его молчание вовсе не означало, что Пхувин этого не хотел. На самом деле ему хотелось больше, чем он мог озвучить, или признать даже для себя. Он лелеял маленькую, теплую надежду на то, что все это окажется красивой сказкой, и Понд сможет остаться. Что он не исчезнет утром, и не оставит его одного. Они оба знали это, и все равно позволили себе приблизиться друг к другу так близко, что расставание теперь казалось болезненным, и оставило раны. Дверь в комнату тихо скрипнула, и Пхувин вздрогнул. Тетя всегда ходила громко, оповещая о своем присутствии, но сейчас явно старалась не шуметь, ступая на цыпочках, словно по минному полю. Годжи появилась в дверном проеме со стопкой свежего постельного белья в руках; ее лицо было спокойным, и она быстро осмотрела комнату. Пхувин замер, сильнее вцепившись пальцами в край одеяла, готовый провалиться сквозь землю от стыда и страха увидеть в ее взгляде осуждение. Годжи остановилась, и позволила себе на мгновение нахмуриться: ее цепкий взгляд задержался на взъерошенном, бледном Пхувине, а затем скользнул по брошенной на полу одежде и пустой, смятой подушке рядом. Ей не нужно было объяснений, чтобы понять, что здесь произошло. В ее глазах не было злости, но Пхувин почти физически ощутил тревогу, исходящую от нее, и оседающую на его плечах. Женщина шумно вздохнула, и замялась. Ей хотелось подойти, обнять племянника и спрятать от всего этого мира; прижать к себе так же, как в детстве, когда он разбивал коленки. Но Годжи видела, как Пхувин сжался под одеялом, пряча лицо, и как ему невыносимо стыдно перед ней. Она понимала, что расспросы или жалость сейчас сделают только хуже, поэтому переборола желание подойти и мудро решила не топтаться по живому. Пхувин заворочался под одеялом, подтягивая колени к груди, и заломил брови. Он не понимал, какие эмоции Годжи испытывала, на самом ли деле она беспокоится, или все же злится на него за то, что он оказался слаб и импульсивен. — Тетя, я… Годжи качнула головой, аккуратно положила белье на край кресла, и все же заставила себя отвернуться, давая ему возможность не встречаться с ней глазами. Она придержала ручку двери с обратной стороны, чтобы он мог одеться в одиночестве, и тихо позвала: — Пхувин, все в порядке. Поднимайся и приходи поесть, ладно? Я приготовила на завтрак твой любимый омлет. Он скоро остынет. Дверь мягко закрылась, и Пхувин остался сидеть один, слушая, как звук ее шагов исчезает в коридоре. Годжи нарочно сделала вид, что не случилось ничего из ряда вон выходящего, спасая его остатки гордости и не заставляя оправдываться. Но от ее теплой, щадящей заботы на глаза навернулись горячие, едкие слезы. Пхувин поморщился, прикусывая губу, и стер тыльной стороной ладони влажные дорожки, против его воли стекающие по щекам. Он никого не винил, но не мог заставить себя не чувствовать. Понд уехал, и жизнь вокруг продолжалась. Но теперь Пхувину казалось, что ему нужно было учиться дышать заново. Первые три дня после отъезда Понда Пхувин жил на автопилоте: он чувствовал себя заводной игрушкой, механизм которой уже остановился, но она все еще продолжала дергаться. Тело двигалось само, ведомое привычкой совершать стандартные бытовые действия, пока разум упрямо отказывался принимать происходящее. Его едва хватало на то, чтобы есть и пить по необходимости, когда Годжи почти заставляла его, молча придвигая тарелку. На четвертый день он проснулся задолго до рассвета: небо над побережьем только начинало наливаться тусклым светом, и Пхувин наощупь пробрался на кухню, стараясь идти тише и не шуметь. Там, среди сонного полумрака, он машинально взял медную, облупившуюся турку, засыпал в нее кофе и выставил на стол две цветные чашки. Пальцы замерли на боку второй только тогда, когда вода в турке начала бурлить и заливать газовую конфорку. Вздрогнув, он все же налил в нее кофе, кинул туда два кубика сахара и оставил нетронутой до тех пор, пока ее молча не забрала тетя. Годжи унесла посуду к раковине, и Пхувин поджал губы, мысленно благодаря ее за то, что она по-прежнему не задавала вопросов и не пыталась заглянуть ему в глаза. Он не знал, сможет ли ответить хоть на один из них. Для Пхувина мир вокруг вдруг стал слишком просторным и пустым, и каждый случайный звук теперь имел свойство неизменно напоминать о Понде: скрип половиц, шорох занавесок, или шаги в коридорах гостевого дома. Пхувин ловил себя на том, что посреди дня замирал на веранде и вслушивался в далекий рокот машин на дороге. Внутри каждый раз вспыхивала безумная и глупая надежда; возможно, Понд забыл что-то очень важное: документы, часы, что-то из вещей — что-то, что заставило бы его вернуться. Но Пхувин знал, тот забрал с собой все. Включая его сердце. В середине третьей недели хрупкий кокон спокойствия, которым Пхувин старательно себя окружал, дал трещину. Годжи попросила его снять тяжелые шторы на веранде, чтобы постирать перед началом сезона. Пхувин не спорил, и без того постоянно стараясь занять себя хоть чем-то, что позволяла забить голову. Он забрался на верхнюю ступеньку шаткой стремянки и потянулся к ржавой гардине; старые кольца поддавались плохо, застревали, и он упрямо дергал плотную ткань, пока те наконец не поддались; но вместе с тем тжелая штанга выскочила из пазов, и обрушилась вниз, содрав острым краем кожу на его ладони. Руку мгновенно обожгло резкой, пульсирующей болью. Пхувин замер, прижимая раненые пальцы к груди, и поджал губы. Это была обычная царапина, которых он зарабатывал сотни и тысячи, будучи не слишком аккуратным. Но сейчас она стала последней каплей в реке, что размывала остатки его выдержки. Физическая боль вырвала его из состояния равновесия, и Пхувин позволил себе за нее зацепиться: он шмыгнул носом, снова уставившись на горящую ссадину, и прекрасно понимал, что плачет совсем не из-за нее. Он медленно опустился прямо на ступеньки стремянки, уткнулся лицом в колени и тихо расплакался, сотрясаясь всем телом. От скопившейся внутри обиды ему было душно и тяжело, и он понадеялся, что это поможет ему отпустить. Но внутренний ресурс, на котором он держался все это время, в итоге иссяк. Пхувин физически не мог заставить себя выходить к прибывающим туристам, и выдавливать солнечную, лучистую улыбку, которая всегда была его визитной карточкой, и которая обычно заставляла даже самых хмурых людей улыбаться в ответ. — Пхувин, там приехала группа из Сингапура, — Годжи тихо приоткрыла дверь в его комнату, впуская внутрь узкую полоску яркого света, который разрезал душный полумрак, царивший в помещении: шторы были плотно задернуты, а окно закрыто. Пхувин лежал на кровати, отвернувшись к стене, и поджав колени к груди. У Годжи сжалось сердце от того, что мальчишка выглядел, словно испуганный зверек, который пытался стать маленьким и незаметным. — Скажи, что я заболел, — вяло пробормотал Пхувин в подушку, едва находя в себе силы открыть рот. И на самом деле он не врал, потому что и правда чувствовал себя отвратительно. — Ты же понимаешь, что дело не в простуде? — вздохнула Годжи, присаживаясь на край кровати. Она мягко положила ладонь ему на плечо, чувствуя, как сильно он напряжен. Пхувин не ответил, продолжая смотреть в стену, но не попытался отодвинуться или сбросить ее руку. — Пхувин, посмотри на меня, — голос женщины прозвучал мягко, но настойчиво: — Ты из-за отъезда кхун Понда за эти недели совсем себя потерял. Ничего не ешь, спишь через раз. При упоминании чужого имени Пхувин напрягся; он кожей чувствовал, как глубоко внутри тетя злится на Понда — за то, во что он превратил ее племянника. Она считала его эгоистом, и явно едва сдерживала крепкие слова в адрес мужчины, но ради Пхувина переборола себя. Годжи не стала бросаться обвинениями вслух, понимая, что это только сильнее ранит мальчишку. — Я же вижу, как тебе тяжело, и как ты пытаешься это спрятать, — уже тише продолжила она, сжав его плечо сильнее. — Но нельзя так изводить себя. Жизнь на этом не закончилась. Пхувин резко перевернулся и сел. В его глазах, обычно мягких и лучистых, сейчас плескалось столько невысказанных эмоций, что Годжи невольно отшатнулась, и поджала губы. — А что мне делать, тетя? — в отчаянии выдохнул Пхувин, и его голос жалко сорвался. — Скажи, что мне делать? Забыть? Сделать вид, что ничего не было? Я не могу. Я каждое утро просыпаюсь и сначала верю, что он еще здесь, а потом вспоминаю. И мне плевать, почему он уехал — испугался он там чего-то, или ему просто все равно. Мне просто очень плохо, и я ничего не могу с этим сделать. Несколько мгновений Годжи молча смотрела на него, а затем подалась вперед и крепко, без лишних слов, прижала его к себе. Пхувин уткнулся лицом в ее плечо, прячась от света, что все еще бил по глазам, и обнял ее в ответ. У него больше не осталось сил держать лицо, и он наконец-то перестал сопротивляться. — Знаю, маленький мой, все знаю… Поплачь если хочешь. Ничего не надо сейчас делать, просто поплачь. Я с тобой. Она не давала глупых обещаний, что все пройдет, потому что знала, что это не так; и не просила его взять себя в руки. Годжи осторожно гладила его по спине, баюкая, как в детстве, и позволила ему зарыдать, чтобы выпустить обиду, которую больше невозможно было носить в себе. Спустя еще несколько дней Пхувин все же вернулся к работе — потому что не мог больше лежать и убиваться собственными мыслями, и потому что его обязанности никто не отменял, а справляться одной Годжи становилось все сложнее. В конце концов, Пхувин был достаточно силен для того, чтобы не хоронить себя заживо в собственной постели. Он вовремя просыпался, проверял бронирования, встречал прибывающих гостей и вежливо, по-деловому кланялся, произнося заученные фразы приветствия. Ровно так, как, наверное, и должен был вести себя все это время. Из его движений исчезла прежняя легкость, а из разговоров — шутки, но туристы все равно были довольны, и у тети не было причин его за это ругать. Во время одной из дневных экскурсий на катере навязчивая парочка туристов дернула его за рукав, и ему пришлось напрячься, чтобы разобрать их беглый английский: — Нам говорили, что на этом побережье по ночам светится планктон. Отвезете нас посмотреть сегодня после ужина? Пхувин замер со стопкой оранжевых спасательных жилетов в руках. В груди неприятно заныло, когда голова взорвалась воспоминаниями: ночное побережье, светящаяся в темноте вода — все это теперь было слишком личным, и связано в его мыслях только с одним человеком. Ему ужасно не хотелось делиться этим, но он не мог быть эгоистом, потому что работа есть работа. — Да, конечно, — вежливо кивнул он, растягивая губы в дежурной улыбке. — Я подготовлю лодку к девяти вечера. Вечером он действительно отвез их к дальней бухте. Пока туристы, восторженно переговариваясь, свешивались за борт и опускали руки в мерцающую воду, Пхувин сидел на корме, повернувшись к ним спиной. Он упрямо смотрел в противоположную сторону, и царапал пальцами весло. Наблюдать за влюбленными не хотелось, так же, как и опускать взгляд к ярким искоркам, расплывающимся под лодкой; он не двигался, разглядывая собственные руки, и оберегая свои чувства единственным доступным способом — отказываясь смотреть на это без Понда. Отработав положенный час, он отвез парочку обратно к берегу, проводив до гостевого дома, но так и не зашел внутрь. Возвращаться в пустую комнату не хотелось, даже не смотря на то, что было поздно и нужно было ложиться спать. Ноги сами унесли Пхувина дальше по побережью, на пустынный пляж, где он наконец мог побыть в одиночестве и не притворяться веселым. Он опустился на влажный песок, обхватывая колени руками и замер, уставившись на черные густые волны. Накатывающий прилив лениво заливал его босые ступни, и под мерный шум прибоя мысли сами собой потянулись назад. Пхувин с болезненным упорством снова и снова прокручивал в памяти детали их последней ночи: то, как горячие ладони Понда сжимали его тело, и то, как Понд смотрел на него с такой отчаянной, ранящей, нежностью, от которой у Пхувина до сих пор перехватывало дыхание и слабели ноги. Он достал из кармана телефон, и снял блокировку: экран загорелся синеватым светом, выхватив из темноты его бледное лицо. За весь этот бесконечный месяц он не получил ни одного пропущенного вызова, и ни одного сообщения. По правде говоря, Понд уехал, так и не оставив личных контактов. Все, что у Пхувина было — рабочий номер Бонни, который он выучил наизусть, но никогда бы себе не позволил набрать. Гордость оставалась последней уцелевшей броней, которую он не мог позволить себе снять. Одним из вечеров, когда последние туристы гулять по деревне, он сидел на кухне и машинально чистил фрукты тупым ножом. Нож ходил криво, деревянная доска ритмично стучала в темноте, и это отвлекало его от собственных мыслей. Годжи зашла со стороны веранды, тихо шурша длинной юбкой платья. Она долго стояла в дверях, молча наблюдая за его отстраненным лицом, а потом подошла ближе и настойчиво забрала у него нож. — Пальцы порежешь, — тихо сказала она, откладывая недочищенный плод в сторону. Пхувин согласно промычал в ответ, и потянулся за полотенцем, чтобы вытереть руки. Годжи присела рядом на край стола. Она долго молчала, внимательно всматриваясь в его осунувшийся профиль, словно внутри нее шла тяжелая, невидимая борьба. Меньше всего на свете ей хотелось идти на поводу у своего волнения и мыслей, которые она вынашивала уже несколько дней, но смотреть на то, как ее племянник превращается в тень самого себя, было уже невыносимо. Женщина глубоко вздохнула, переламывая собственное нежелание, и наконец заговорила: — Пхувин, я больше не могу на это смотреть. Давай я куплю тебе билет до Бангкока? Оставь гостевой дом на меня, я со всем справлюсь. Просто поезжай и найди его. — И что я там буду делать, тетя? — Пхувин коротко хмыкнул, даже не подняв головы; его голос тихим и уставшим. — Искать его по офисам? Стоять под дверями? Он вздохнул и уставился на пеструю скатерть перед собой. — Я не нужен Пи’Понду там. Здесь, на острове, все было по-другому. А у него там есть своя, настоящая жизнь. И если я появлюсь на его пороге, я просто все испорчу. Я не хочу, чтобы он смотрел на меня с виной или с жалостью. Не поеду я никуда. Годжи вздохнула, и погладила его по голове, в очередной раз поражаясь тому, какой все таки Пхувин был упрямый. Не смотря на то, что в глубине души она надеялась на то, что он ответит ей отказом, придумать как еще ему помочь она не могла. ______________________ Бангкок заливался бесконечными дождями уже второй месяц; тяжелые тучи каждый день нависали над городом так низко, что казалось, еще немного, и они зацепятся за шпили небоскребов. Вода барабанила по крыше автомобиля, размывая огни улиц за стеклом в уродливые пятна. Понд сидел на заднем сиденье, бездумно уставившись в запотевшее окно. Телефон в его руке не умолкал, как и каждый вечер, стоило ему покинуть офис: десятки пропущенных, сотни писем, и бесконечные сообщения от Бонни. Мир, который всегда вращался вокруг него с точностью швейцарских часов, продолжал нестись с бешеной скоростью. Все вернулось в привычное русло, в которое сам он никак не мог войти. — Кхун Понд, — позвал водитель осторожно, и посмотрел на него через зеркало заднего вида. — Приехали. Понд моргнул, словно просыпаясь, выдернутый из собственных мыслей. Автомобиль уже остановился на подземной парковке его жилого комплекса, и он вздохнул, благодаря пожилого мужчину за рулем и покидая салон. Квартира встретила его привычной тишиной; система умного дома автоматически включила приглушенный свет, кондиционер ожил тихим гулом, а робот-пылесос выполз из своей станции. Понд бросил ключи на консоль и замер посреди гостиной, долго не решаясь сделать лишний шаг. Раньше он любил это место, где царил идеальный порядок. Ему нравился минимализм, отсутствие ярких красок и раздражающих глаз деталей. Но последние несколько недель его собственный дом казался ему чужим. Не то, чтобы раньше у него было время или желание проводить здесь больше времени, чем требовалось для сна, но сейчас возвращаться сюда было тяжелее обычного. Он прошел на кухню, открыл холодильник, посмотрев на аккуратные ряды контейнеров из доставки, на которых стояла сегодняшняя дата. Аппетита не было, и он тут же закрыл дверцу обратно, ограничившись выпитым стаканом холодной воды. Понд подошел к панорамному окну, повернув затвор вентиляции и впуская немного свежего воздуха — на такой высоте окна, ожидаемо, не открывались. Под ногами раскинулся огромный ночной город: тысячи людей, миллионы огней, сотни строек, в которых крутились миллионы бат. Часть этого сверкающего муравейника принадлежала ему, но в груди перестало вспыхивать привычное удовлетворение. Понд прикрыл глаза, устало опираясь лбом о холодное стекло, и подумав о том, что больше всего ему хотелось бы выйти на деревянную террасу, вдохнуть полной грудью соленый морской воздух, и услышать знакомый голос: «Пи', ты опять работаешь? Отдохнул бы…» Наваждение было таким реальным что, казалось, он действительно слышал шум моря и чужой звонкий смех. В горле встал жесткий, колючий ком, который пришлось сглотнуть. Он выдохнул сквозь зубы, и с силой потер переносицу, пытаясь избавиться от чувства, что грызло его изнутри день за днем. — Черт, — выругался Понд, и резко задернул тяжелую штору, чтобы не видеть город, который вытягивал из него силы. На следующее утро его рабочая рутина началась в шесть тридцать: совещание, подписание документов, переговоры с юристами. Дальше была встреча с инвесторами, дотошными и въедливыми до каждой мелочи; затем еще одно совещание. Он принимал десяток решений, от которых зависели миллионы бат и работа тысяч людей. Около полудня, когда партнеры наконец покинули кабинет, в дверях появилась Бонни со стаканом кофе. Она поставила его на стол, скрестила руки на груди и оглядела руководителя скептичным взглядом. — Кхун Понд, у меня к вам серьезное предложение, — деловито начала она, постукивая пальчиком по своему локтю. — Давайте я запишу вас к психотерапевту. Или к шаману. Ну, или хотя бы купим вам боксерскую грушу в кабинет. Понд поднял голову от папки с отчетами, и выгнул бровь, устало потирая переносицу. — Бонни, если это шутка, то у меня нет на это времени. — Какие уж тут шутки, — она фыркнула, позволяя себе эту вольность только потому, что работала с ним шестой год и знала о нем больше, чем он сам. — Вы уже два месяца ни на кого не ругались за опоздания. Маркетологи на прошлой неделе принесли вам отчет с кучей косяков, а вы молча подписали его и отпустили их с миром. Ребята в отделе продаж вообще думают, что вы планируете всех уволить, раз вам стало так наплевать. — И ты думаешь, что мне нужен психотерапевт? Мне казалось, вы спите и видите, как на мое место приходит кто-то добрый. — Кхун Понд, вы уехали в командировку требовательным трудоголиком, а вернулись… как будто вас там подменили. Может, стоило свернуть проект, и найти другое место для застройки? Если вам так не понравился этот курорт, почему вы никак не придете в себя? Понд замер, закусив щеку изнутри. Вопрос Бонни попал слишком близко к цели, и он не знал как на него ответить. Как объяснить исполнительной, преданной, но все же чужой девушке эти две недели своей жизни? Две недели шумного моря, пальмовых листьев над головой и закатов, от которых перехватывало дыхание; свежего ветра, теплого песка; И Пхувина. Он сделал глоток кофе, горячего и с двумя ложками сахара — идеального на вкус, и захлопнул папку с бумагами, поморщившись. — Все нормально, Бонни. Займись текущими задачами, пожалуйста. Она вздохнула, понимая, что Понд не собирается с ней откровенничать, и раздраженно топнула каблуком. Однако, все равно привычно собрала оставшийся после долгих переговоров беспорядок на столе, и развернулась к выходу. — Ладно, как хотите. Но если решите вернуть мне старого, злого босса, дайте знать. К нему хотя бы инструкция прилагалась. Понд фыркнул ей вслед, и уставился в экран своего ноутбука. Бонни была до ужаса проницательна, и всегда видела его насквозь. То, что сейчас она ткнула его носом в очевидные вещи, начинало его раздражать. — Параграф четыре, пункт два со стороны инвесторов сформулирован некорректно. Они пытаются урезать нашу долю в чистой прибыли, — голос Понда разносился по конференц-залу, перекрывая негромкий гул кондиционеров. Он обращался к переводчику, не утруждая себя тем, чтобы переходить на китайский. — Мы на это не пойдем. Либо они переписывают этот пункт, либо сделка будет заморожена до следующего квартала. Встреча с партнерами по новому проекту в Шанхае шла уже четвертый час. Понд сидел во главе длинного стола, покручивая в пальцах свою любимую ручку, и оглядывал присутствующих цепким взглядом: вокруг сидели мужчины в одинаковых серых костюмах, шуршали соглашениями и распечатками с аналитикой. Понд легко парировал аргументы чужих юристов, и указывал на скрытые лазейки в договорах — он привык контролировать такие вещи самостоятельно, когда дело касалось крупных проектов, и не любил затягивать рассмотрение условий, как часто случалось в крупных компаниях. Со стороны он выглядел как всегда: собранным, погруженным в процесс и увлеченным своим любимым делом. Но когда финальные подписи были поставлены и делегация инвесторов покинула этаж, Понд вернулся в свой кабинет. Тяжелая дверь закрылась за ним с тихим хлопком, и он подошел к своему столу, опускаясь в кресло. Усталость, которую он все эти недели глушил работой, тут же навалилась на него как тяжелый снежный ком. Кроме того, стоило ему хоть на секунду остаться в тишине, как мысли об этом проклятом острове снова начинали затягивать его в свою воронку. Понд вздохнул, откидывая голову на спинку кресла, уставился в потолок. Совсем недавно он поймал себя на том, что не понимал, зачем продолжает все это делать, потому что работа по какой-то причине перестала приносить ему удовольствие. В дверь кабинета тихо постучали, и Понд выпрямился, возвращая на лицо привычное серьезное выражение. По манере стука он прекрасно знал, кто за дверью, но все равно не хотел, чтобы помощница видела его растерянным и уставшим. — Входи. Дверь открылась, впуская девушку в кабинет. Под вечер Бонни выглядела так же уныло, как и он сам: из ее прически выбилась непослушная прядь, а глаза уже не сияли так же, как это бывало по-утрам. Она процокала каблуками прямо к его столу, и положила перед ним папку, которую он привез с собой два месяца назад, и сразу же сгрузил ей на регистрацию документов. — Кхун Понд, я закончила аудит по южному направлению. Все договоры заархивированы, соглашения подписаны. Возвращаю оригиналы, они понадобятся Вам при запуске проекта. — Спасибо, Бонни. — Понд кивнул, в очередной раз мысленно радуясь, что его помощница делала свою работу безупречно, и потянулся к папке. — Можешь идти. Но Бонни от чего-то замялась, вновь привлекая его внимание. Словно сомневаясь до последнего, она все же достала из своего рабочего планшета плотный, сложенный вдвое листок шероховатой бумаги и протянула Понду. — Это… тоже было там. Среди промежуточных актов, — тихо сказала она. — Я случайно увидела, когда сканировала документы. Извините. Понд нахмурился, не понимая о чем идет речь, и взял листок в руки. Бумага, явно вырванная из блокнота, выглядела действительно незнакомо, и он тут же ее развернул, поперхнувшись воздухом. С листа, выведенный простым карандашом, на него смотрел он сам. Он сидел на веранде гостевого дома, чуть прищурившись от солнца, с чашкой кофе в руке; набросок был быстрым, линии нечеткими, но его руки все равно дрогнули, потому что он прекрасно помнил тот день: Пхувин тогда впервые притащил свой блокнот, и говорил, что рисует море, отказываясь показывать Понду результат своих стараний. Справа в углу стояла аккуратная приписка: «Пи’Понд» и маленькое, кривое сердечко. В кабинете повисла тишина, нарушаемая только их дыханием. Понд смотрел на рисунок, чувствуя, как в груди начинает ворочаться что-то тяжелое, а Бонни неловко переступила с ноги на ногу. Она старалась смотреть по сторонам, чтобы не смущать мужчину, но не удержалась и все же хихикнула: — Теперь я еще больше уверена, что в Вашей командировке что-то произошло. Понд резко вскинул на нее ошеломленный взгляд, и по привычке нахмурился, собираясь выставить ее за дверь. Но Бонни только развела руками, окончательно развеселившись. — Да ладно вам, ваша реакция сама за себя говорит, — она продолжала уверенно щебетать, едва не подпрыгивая на месте от возбуждения, и теряя остатки субординации. Она и без того никогда его не боялась, но теперь Понд чувствовал, что Бонни определенно могла его задавить. — Не похоже, чтобы это нарисовал уличный художник. Да и сердечко в углу явно не просто так оставили. — Бонни! Ты, кажется, торопилась куда-то? — прорычал Понд, попытавшись взять ситуацию в свои руки, хотя выходило, откровенно говоря, плохо. Бонни же, заметив, как он окончательно растерялся, победно улыбнулась, не упуская возможности подшутить над боссом: — Кхун Понд, Вы бумаги привезли, а вот голову, по-моему, на том пляже и забыли. Сделайте с этим что-нибудь, ладно? Я побежала! Она коротко кивнула, и тут же быстро повернулась и выскочила в коридор, аккуратно прикрыв за собой тяжелую дверь, словно опасалась что терпение Понда может лопнуть, и он действительно на нее разозлится. Понд шумно выдохнул, подавляя в себе желание кинуть ей вслед что-то тяжелое. Он еще раз посмотрел на рисунок, который продолжал держать в руках, а затем бережно сложил листок пополам и убрал во внутренний карман пиджака. Бонни смеялась и откровенно издевалась над ним, но при этом продолжала бить прямо в нужную точку. Посидев над документами еще несколько минут, Понд сдался и все же вышел из кабинета следом. Ему нужно было прийти в себя и проветрить голову, потому что рутина, которая помогала раньше, больше не работала. В знакомом закрытом баре, практически в самом сердце Бангкока, Понд не бывал уже очень давно. Теперь же он сидел за угловым столиком у дальней стены, откинувшись на кожаную спинку дивана, и медленно покачивал в руке низкий стакан с виски; твердые кубики льда с тихим стуком бились о стекло. Напротив него сидел Тханабун — его давний друг и партнер по старым проектам, и единственный человек кроме Бонни, который мог позволить себе говорить с ним без оглядки на статус. — …и они закрыли вопрос за два дня, представляешь? Слили инфу в прессу, обрушили акции азиатского филиала на пятнадцать процентов, а под вечер скупили весь контрольный пакет за копейки. — Тханабун увлеченно раскрывал детали недавнего громкого скандала в сфере недвижимости но, заметив что собеседник вообще его не слушает, постепенно замолчал. Понд действительно пропустил его рассказ мимо ушей, уставившись рассеянным взглядом в свой стакан. Алкоголь привычно обжигал горло, но он не чувствовал ни расслабления, ни хотя бы легкого опьянения; фоновый шум бара, состоящий из музыки и смеха за соседними столиками доносился до него словно через толщу воды. Тханабун внимательно всмотрелся в лицо друга, подмечая поджатые губы и нахмуренные брови. Наконец он поставил свой бокал и подался вперед, оперевшись локтями о стол, чтобы пощелкать пальцами перед чужим лицом. — Наравит, хорош, — Тханабун недовольно поморщился. — Ты меня вообще слышишь, или мне перед тобой поплясать? Понд медленно, с трудом вернулся в реальность и перевел на него взгляд. Его губы тронула кривоватая, натянутая улыбка. — Был тяжелый день. Голова забита новым проектом, не обращай внимания. Тханабун покачал головой, явно не поверив, а потом кивнул куда-то в сторону барной стойки, где сидела компания ухоженных, привлекательных девушек. Одна из них уже пару раз заинтересованно оборачивалась в сторону их столика, что не ускользнуло от его внимания. — Так давай разгрузим твой мозг! Видишь вон ту дамочку в черном? Она с тебя глаз не сводит последние полчаса. Хочешь, позову их к нам? Посидим, отвлечешься, съездите куда-нибудь. Тебе нужно переключиться. Понд мельком проследил за взглядом друга, и хмыкнул. Девушки были симпатичные, и раньше он, возможно, даже согласился бы скрасить себе вечер при наличии свободного времени. И если время у него сейчас было, то желание отсутствовало полностью. Раньше все это было частью его мира, но сейчас вызывало только раздражение и скуку. Он вернул взгляд обратно на свой стакан, где таял лед, и покачал головой. — Не надо. Не хочу. — Ну как знаешь, Святой отец. — Тханабун отпил из своего бокала, перевел взгляд на девчонок у барной стойки, а потом снова посмотрел на Понда и понимающе ухмыльнулся. — Сиди, кайфуй в одиночестве. Не думал, что доживу до дня, когда ты откажешься посидеть в приятной компании. Стареешь? Понд ничего не ответил, и крепче сжал ладонью холодное стекло стакана. Врать себе дальше просто не получалось. Он мог сколько угодно разгребать завалы в офисе, проводить встречи, и делать вид, что все вернулось на круги своя. Но правда была в том, что все, что имело для него хоть какой-то смысл, теперь не стоило ни единого бата. А его сердце осталось на песчаном берегу, у ног одного упрямого мальчишки с улыбкой, похожей на солнце, и соленым ветром в волосах. _________________________ буду рада вашим отзывам ~ и можете заглянуть на канал, там много интересного: https://t.me/vegestpondphu