Ненавижу

      – Эй, гляньте-ка! Наша зубрила снова в своем репертуаре! – раздался за спиной знакомый насмешливый женский голос, полный нескрываемого презрения и ледяной циничной надменности. – Таскается, как чумная, забыв, что сейчас уже перемена, а не очередной ее тупой семинар! Сделай хоть фейс попроще, а то тошнит уже!              Неторопливо идущая по коридору на лекцию темноволосая девушка вздрогнула и замедлила шаг, стараясь не обращать внимания на прыснувших от смеха девчонок, преданной свитой таскающихся за их лидером и кумиром, а по совместительству ее вездесущей обидчицей. Жгучая досада и злость заклокотали в груди, грозясь выплеснуться наружу порцией встречных оскорблений, до которых примерная и порядочная студентка еще ни разу не позволила опуститься себе, но она, собрав всю свою подорванную волю в кулак, сглотнула и двинулась дальше в надежде, что навязчивая абьюзерша сменит фокус внимания и хоть на время соизволит отстать от нее.              Но не тут-то было.              – Где твои ботанские очки, Ким? – нарочно продолжила подначивать ее сокурсница, глумясь над беспомощным состоянием и культурными манерами младшей. – Неужто решила в кои-то веки стать похожей на нормального человека? Хотя ты что с ними, что без них одинаково стремно выглядишь. Неудивительно, что в свои несчастные двадцать два года ты до сих пор одна!              Минджон закрыла глаза и, глубоко вдохнув, мысленно сосчитала до десяти, как она делала всякий раз, чтобы успокоиться и не реагировать на наглые публичные провокации, призванные вывести ее из себя и опозорить перед глазеющими вокруг одногруппниками. Учинага Эри, дочь ректора, гроза всего университета и просто эгоистичная высокомерная девица, никогда не отличалась вежливостью и примерным поведением, по поводу и без цепляясь ко всем, кто не вписывался в ее идеальную картину мира, однако больше всего на свете она любила задирать и дразнить тихую застенчивую Ким Минджон, в лице которой видела главный раздражитель и нарушительницу своего спокойствия. По неизвестным причинам та досаждала ей одним фактом своего существования, непреднамеренно без конца попадаясь в поле зрения, сталкиваясь нос к носу в аудиториях и даже просто светясь своим именем на верхних строках доски успеваемости, откуда мстительная и злостно соперничающая с ней японка мечтала на веки вечные его стереть.              Наследница влиятельной и богатой академической семьи, Учинага привыкла жить во вседозволенности и роскоши, ставя себя любимую в центр Вселенной, а людей вокруг воспринимая лишь как обслугу и живой, удобный практически, технически и визуально фон. К Ким же она всегда питала особую иррациональную ненависть, шпыняя ее при каждом удобном случае, открыто высмеивая в присутствии других людей и пренебрежительно обращаясь исключительно по фамилии. За два года их совместного обучения в частном исследовательском университете Соган Минджон подверглась сотням издевок со стороны старшей, умылась литрами тайных слез, пережила тонну невыносимой боли и с трудом заставляла себя подняться с постели по утрам, чтобы хоть как-то пережить вблизи враждебно настроенной к ней японки очередной день.              И все же, пусть и униженная, оскорбленная, девушка старалась не обижаться, понимая, что подобное поведение является следствием не самой лучшей и счастливой жизни сокурсницы, ведь холодные, эмоционально закрытые и вечно занятые работой родители не смогли дать единственной дочери достаточно своего внимания и тепла, которые теперь в нездоровой, фактически насильственной форме Эри принудительно пыталась заполучить от других сама. Несмотря на несправедливость, абсурдность и даже дикость сложившейся ситуации, Минджон незаслуженно ее жалела, блокируя любые попытки задетого самолюбия как-либо ткнуть Эри в ответ и вместо нападения предпочитая скорей от нее ретироваться. Ее стремление избежать равноценной конфронтации и отказ идти у ее замыслов на поводу злили Учинагу, понуждая издеваться над младшей еще сильнее и больше, и девушка так и ощущала, как без того зашкаливающая ненависть японки к ней день ото дня растет: за ее смирение, несгибаемость, бесконфликтность и пассивный тихий отпор, против которого у привыкшей к активному социальному отклику дочери ректора не было никакой защиты.              И уж конечно, Эри ненавидела ее за то, что, в отличие от всех остальных ребят, вполне уже могущих считаться ее прислугой, Минджон никогда ее не боялась, не пресмыкалась и не раболепствовала перед ней.              – Что, Ким, сказать нечего или ты глухая? – снова процедила задира, и от ее неприязненного резкого тона Минджон как будто полоснуло ножом. Учинага оторвалась от стены, у которой, прислонившись, стояла, и хищно приблизилась к брюнетке с намерением все-таки выбить из нее ответ и заставить проявить слабость. – Вынь вату из ушей, я вообще-то с тобой разговариваю!              Она сложила на груди изящные руки и, хоть и была почти одного роста с Ким, в данный момент выглядела значительно выше. Свежая, новенькая, безупречно выглаженная форма сидела на ее фигуре идеально, подчеркивая узкие девичьи плечи, осиную талию и пару длинных, модельных, открытых под укороченной расклешенной юбкой ног. Как для студентки с особым статусом, ее форма всегда шилась индивидуально и на заказ в частном коммерческом ателье для спецклиентов, и, возможно, именно поэтому знойная японка выглядела в ней так, словно сошла с обложки модного глянцевого журнала. Профессиональный пошив, премиальные ткани, высококлассное внеочередное обслуживание. Она всегда была такой: яркой, дерзкой, прямолинейной, самоуверенной, имеющей при себе все только самое лучшее и завидное. Вопреки ее свинскому к себе отношению, Минджон не переставала ловить себя на мысли о том, насколько Учинага Эри оказывалась красива. Как шли ей эти длинные выпрямленные волосы, гармонично выкрашенные в естественный темно-русый цвет, которые пахли дорогим лаком или шампунем и которых так и хотелось хотя бы разок коснуться. Как восхитительно смотрелись на ней брюки прямого кроя и высокие трендовые каблуки, визуально вытягивающие ее фигуру и делающие ее еще стройнее. И как подходил ее эффектному азиатскому лицу дневной легкий макияж, подчеркивающий выразительные миндалевидные глаза, высокие скулы и пухлые, искривленные в презрительно-надменной усмешке уста.              Еще бы нашелся способ вытащить на свет божий всю ее внутреннюю красоту, чтобы объединить с красотой внешней, – и цены бы этой девушке не было.              – Я тебя слышу, Эри, – тихо парировала наконец Минджон и подняла на прожигающую в ней дыры японку взгляд. – Очки мне требуются только на занятиях, как ты могла заметить. К сожалению, у меня не столь острое зрение. Но... мне нравится твоя новая форма, которую я смогла разглядеть. Она хорошо на тебе сидит и преображает тебя и весь твой учебный образ.              Японка вспыхнула и отшатнулась, словно вместо ответа Ким дала ей пощечину, а стоящие рядом Ниннин, Юки и Йери тотчас глупо захихикали. Поверхностным и недалеким, им было невдомек, что ничего смешного Минджон не сказала, зато одной-единственной фразой искусно закончила диалог, который у их остолбеневшего от подобного заявления лидера уже не было сил продолжить. Терпение, искренность и душевность лишали Учинагу всей ее злой негативной силы, ввергая в пучину недоумения и растерянности, и Минджон с трудом сдерживала улыбку, наблюдая за проступающими на чужой вытянутой физиономии пятнами и ухоженными наманикюренными руками, бессильно сжимающимися в крепкие скрипящие кулаки.              – Вау. Да ты прям Ханна Монтана! Это была такая издевка или реальный комплимент? – непонимающе выгнула бровь Ниннин, переглянувшись с подругами, и они подошли ближе, образуя вокруг глазеющих друг на друга противниц живое устрашающее кольцо.              – Заткнись, Нин! – грубо отпихнув подругу назад, прошипела старшая. – Она просто хочет выставить меня идиоткой!              Но Минджон этого не хотела. Ни разу. Все, чего ей хотелось вопреки импульсивному желанию двинуть Эри кулаком прямо в ее холеное выбеленное лицо, – это подавить ее агрессию добротой, сломать симпатией ненависть, заменить отторжение пониманием, а заместо хамства проявить вежливость. Адский неблагодарный труд, который Учинага не признавала и не хотела признавать, но который подспудно чувствовала своей черствой, покрытой желчью сердечной мышцей, давным-давно уже будто не бьющейся от слова совсем.              И Минджон прекрасно знала, что это задевает норовистую, импульсивную, ждущую ее жалких слез и рыданий японку куда сильнее встречного гнева.              – Нет, Эри-чан, – невозмутимо пожала она плечами. – Просто ты правда красивая девушка. Вот и все.              «Ты красивая девушка».              Эта ботанша точно надумала скрыто над нею поиздеваться!              Выйдя из оцепенения и так и не найдясь с ответом, Учинага фыркнула и прошествовала мимо младшей, предварительно больно толкнув ее плечом. Ее подружки тут же дружно засеменили за ней, и Минджон наконец позволила себе выдохнуть, обнаруживая, что еще секунда – и переполошенное сердце точно бы выскочило из груди. Каждое нежелательное столкновение с Учинагой в скупых университетских стенах превращалось для нее в испытание духа и воли, которое уставшая от бесконечных распрей и противоборств девушка едва выдерживала, а неясное, колкое, ворочающееся внутри грудной клетки чувство лишь добавляло измученной тревогами и переживаниями девичьей душе проблем. Вместо того, чтобы плюнуть на все и убрать обидчицу из поля своего зрения, Минджон то и дело думала о ней, вспоминала, анализировала причины ее поступков, а главное, задавалась вопросом о том, почему объектом насмешек и издевательств зловредной дочери ректора не посчастливилось стать именно ей.              Впрочем, забить на нее и делать вид, что Учинаги не существует, было попросту нереально хотя бы потому, что та сама без конца напоминала ей о себе, вырастая, будто из-под земли, стоило Ким переступить порог кампуса, донимая ее в столовой или на лекциях, выслеживая в коридорах и громко обсуждая на переменах с подругами. Несмотря на оставшиеся позади подростковые годы со школьной скамьей и свойственным тому времени буллингом, Учинага будто только сейчас распробовала всю прелесть активного преследования и травли, без которых не обходился ровным счетом ни один ее день. Учеба не была бы столь увлекательной и занятной без возможности зачмырить тупую зубрилу, и Минджон обреченно гадала, сколько еще миллионов нервных клеток вынуждена будет потратить и сколько слез пролить, прежде чем бессердечной японке наскучит ее унылый заумный вид и она выберет для своих жестоких неравных игр другую жертву.              В тот день Эри вела себя особенно придирчиво и агрессивно, в отместку за дневную выходку то и дело пытаясь задеть Ким, высмеять ее и пихнуть, а уже вечером Минджон удалось незаметно слинять домой, воспользовавшись назначенным группе старшей семинаром по международному праву. Свежий воздух и путь на метро до дома расслабил звенящие взвинченные нервы, вернув более-менее позитивный настрой с необходимым морально-физическим ресурсом, и девушка, перекусив раменом в местном кафе, после недолгого перерыва засела по обыкновению за учебу.              Обычно в начале учебного года на факультете политологии им задавали немного, позволяя студентам освоиться и плавно войти после каникул в новый семестр, однако в этот раз на подготовку домашнего задания мог сразу уйти весь вечер и даже ночь. Десятки исписанных листов лекций, практическая работа, презентации, коллоквиумы, а порой и масштабные проектные задачи отнимали массу времени и сил, в связи с чем загруженные до отказа студенты могли лечь спать лишь под утро. И если часть преподавателей не следила за качеством и полнотой лекций подопечных, то другая требовала их наличия в полном исчерпывающем объеме, отчего ответственная и прилежная Ким Минджон исправно проверяла свой рукописный текст, вспоминая и дописывая пропущенные слова и фразы там, где не успела их зафиксировать. Уже через две недели планировался первый промежуточный зачет по теории права, и девушка очень надеялась, что ей удастся сдать его без проблем, а там и получить автоматом итоговый экзамен.              Пронзительный звонок в одиннадцатом часу вечера – особенно громкий и неожиданный – застал Минджон врасплох, когда она заканчивала анализ стихотворения Альфреда де Мюссе по зарубежной литературе. Кто-то настойчиво принялся названивать и долбить кулаком в дверь, невнятно ругаясь и требуя его впустить, отчего в первую минуту девушке подумалось, что это грабители. В ее скромной съемной однушке в самом дешевом спальном районе города нечего было красть, за исключением старенького потрепанного планшета да доживающей прошлый век микроволновой печи, и напуганная посторонним вторжением кореянка в панике соображала, кому позвонить и кого позвать на помощь в случае, если к ней правда явились затем, чтоб обворовать.              Если не что-нибудь похуже, конечно.              Назойливый стук тем временем сделался громче, как и голос незваного гостя: грубый, запинающийся, хамоватый, кажущийся отчего-то смутно знакомым, от которого мурашки сами собой неслись по покрытой бисеринами пота спине.              Женский.              – Открывай, Ким, я знаю, что ты дома! – в подобной манере и тоне к ней имел привычку обращаться только лишь один человек, и Минджон, неслышно скользнув в прихожую и мельком глянув в глазок, обомлела. – Или я выломаю к чертовой матери эту дверь!              Не может быть. Что она здесь забыла в таком часу? Зачем пришла? И откуда вообще узнала, где Ким живет?..              Дрожащими руками девушка повернула тугую заедающую щеколду и открыла дверь, впуская в квартиру поток холодного уличного воздуха, смешанного с терпким запахом алкоголя и табака. Знакомый с детства аромабукет, въевшийся спиртовой горечью и бессвязным бредом в память, когда в состоянии полной невменяемости и отнюдь не мирных намерений возвращался поздними вечерами домой ее покойный ныне отец.              – Что?! Сидишь, как всегда, ботанишь? – вместо приветствия дерзко выпалила стоящая в коридоре брюнетка, и Минджон понадобилась всего секунда, чтобы убедиться в том, что Учинага Эри была в стельку пьяна. Обтянутые узкими брендовыми джинсами ноги тряслись, еле ворочающийся язык заплетался, в руках расплескивала содержимое наполовину пустая бутылка соджу, а в прищуренных карих глазах стоял такой лихорадочный и недобрый блеск, что на мгновение Минджон испугалась, в себе ли эта девчонка вообще.              – Привет... угадала, – только и смогла выдавить она, стараясь не вдыхать едкий алкогольный амбре, опьянеть от которого как неизменная трезвенница вполне могла бы сама.              Вместо того, чтобы закрыть дверь и вернуться к своим делам, девушка отворила ее шире, неспособная выгнать непрошеную гостью вон и до последнего недоумевая, что ей могло понадобиться. Обычно Учинага предпочитала травить ее в людных университетских местах в присутствии своих вездесущих подружек и как можно большего числа людей, усиливающих ее общественное влияние и неприкосновенный авторитетный статус, а вот до одиночных стычек с горячо ненавистной ею Ким пока не доходило еще ни разу. Сейчас же, по всей видимости, надумав это исправить, амбициозная и набравшаяся для храбрости японка выглядела так, словно не пила алкоголь, а в нем купалась, празднуя очередной день имени великой и неповторимой себя, и его резкий этиловый аромат смешивался с дорогим французским парфюмом, который Минджон слышала на ней сегодня днем.              «Bal d'Afrique» от BYREDO – сочный, дерзкий, дразнящий, прям как она сама, вынуждающий сильнее принюхиваться и тонуть в изысканных благородных нотах, подчеркивающих бойкий задиристый нрав его носительницы.              – Ты, блин, предсказуемая, как незнамо кто, – не сказала, а выплюнула Учинага и демонстративно сделала из бутылки большой глоток. – Хоть бы раз пластинку сменила!              Минджон прикрыла глаза, понимая, что старшая пришла не за чем иным, как вновь попытаться вывести ее из себя, и мысленно попросила Бога даровать ей еще немного спокойствия, мудрости и терпения. По всей видимости, испытание под названием Учинага Эри теперь свалилось на нее еще и дома, вторгаясь в личное пространство и нарушая заслуженный вечерний покой, и девушка не переставая спрашивала себя, где и чем она умудрилась согрешить, что разгневанные Небеса послали ей в наказание за содеянное вот это.              – А я люблю спокойную повторяющуюся мелодию, – вкрадчиво пояснила она, наблюдая за тем, как японка безуспешно силится сохранить себя в вертикальном положении. – Это, знаешь ли, расслабляет. Что ты здесь делаешь?              – Хочу и делаю! Решила... ик!.. зайти посмотреть, не превратилось ли наше чудо-юдо в книгу!              Она выдавила кривую издевательскую ухмылку, а потом, в очередной раз подведенная нетрезвой кондицией, вдруг качнулась и начала заваливаться на соперницу. Грузно, неловко, неконтролируемо. Вовремя метнувшиеся к ней руки придержали ее, обхватив за талию, и Учинага возмущенно брыкнулась, попытавшись осадить позволившую себе слишком много брюнетку и больно стукнувшись плечом о косяк двери.              – Убери лапы, Ким! Я не разрешала трогать меня!              Несмотря на прозвучавшее недовольство, Минджон не отпустила старшую, пока не убедилась, что та стоит на ногах, но даже после этого продолжила украдкой придерживать ее за локоть, сокрушенно сознавая, что просто так японка от нее не уйдет. Подобным деструктивным образом психически уравновешенная и здравомыслящая Эри не вела себя еще никогда, и Минджон надо было быть полной дурой, чтоб не понять, что на сей раз у нее действительно что-то случилось.              – Прости... Просто я вижу, что тебе плохо.              Учинага икнула и, ничего больше не сказав, бесцеремонно ввалилась в чужую квартиру, по пути запнувшись о свои же ботинки и чуть было не распластавшись поперек прихожей. Минджон удалось вовремя ее поймать, предотвратив травму головы об угол шкафа, и старшая бессильно осела на пол, флегматично крутя руками и выпутываясь из застрявших рукавов куртки, которую кореянка заботливо и предусмотрительно с нее сняла.              – А ты все такая же зануда, – небрежно процедила она, но на сей раз чужие руки не оттолкнула. – Как обычно!              У нее в горле что-то булькнуло, глаза закатились, и девушка поджала губы, часто дыша и сглатывая жидкую, водянистую, вмиг увеличившуюся в объеме слюну, сигнализирующую о стремительно нарастающей тошноте.              Что, в общем-то, неудивительно после такой попойки. И эту щедрую алкогольную радость она не поскупилась принести домой не к кому иному, как к ней!              – Да, Эри. Как обычно. А теперь пойдем. Похоже, тебе срочно нужно в ванную.              Она едва успела дотащить вяло сопротивляющуюся сокурсницу до уборной и опустить ее на колени, прежде чем литры бездумно выпитого Учинагой спиртного потребовали срочного выхода назад. Не думая об испорченном вечере и стараясь не брезговать, младшая стойко удерживала ее все то время, что желудок старшей производил мощную и тотальную самоочистку со всеми вытекающими в недавно вымытый унитаз прелестями. Ким не знала, как часто старшая позволяла себе алкоголь, но, судя по содержимому, кроме соджу и пары коктейлей она ничего сегодня больше не ела и не пила. Отсюда и быстрое продолжительное опьянение, потеря ориентира, тремор и, как следствие, крайняя мера в виде прихода домой к той, кого Учинага ненавидела больше своей кичливой, пустой, хоть и благословенно процветающей, жизни.              Пять минут возле агонизирующей, дрожащей, выворачиваемой наизнанку девушки показались ей пыткой, однако не могущая оставить ее без помощи Минджон выстояла. С трудом приподняв кажущуюся отчего-то особенно тяжелой и неповоротливой японку, она усадила ее на край ванны и включила холодную воду, чтобы умыть. Слабая и инертная, та уже не сопротивлялась и лишь сонно взирала на нее, пока Ким орошала освежающими каплями ее лицо, возвращая более-менее приличный, естественный и почти трезвый вид. После начальных восстановительных процедур младшая сбегала на кухню за двумя стаканами чистой воды, первый из которых Эри выпила залпом, мучимая неимоверной жаждой с потребностью убрать изо рта мерзко приторный и горчащий вкус.              – Это… ничего не меняет, – с недовольством пробурчала она и потянулась ко второму стакану, который Ким услужливо ей протянула. – Считай, ты просто отсрочила свое наказание.              Она лениво прополоскала рот, предварительно расплескав половину стакана на свою толстовку, после чего попыталась встать, ожидаемо вновь чуть не рухнув навзничь. Спотыкаясь и ругаясь себе под нос, она все же позволила довести себя до комнаты младшей, которую с придирчивым интересом осмотрела, прежде чем свалилась на незаправленную кровать, не потрудившись даже разуться.              Скромные, поклеенные бежевыми обоями стены с несколькими плакатами мужских поп-групп, заваленный учебниками письменный стол, кресло, большой шкаф-купе и открытые полки с книгами. На подоконнике покачивали от сквозняка широкими зелеными листьями фикус и калатея, а в углу бесшумно пускал пузыри воздуха небольшой декоративный аквариум. Конечно, не ее пентхаус-хоромы с бассейном и игровой зоной во дворе, но тоже весьма неплохо. Безопасно. Уютно. Тихо. Учинага прикрыла глаза, расслабляясь и лишь в последний момент вспоминая, что почти насильно ворвалась и оккупировала чужой дом, куда ее ни разу не приглашали. Дабы ничего не объяснять и не вступать в нежелательные дискуссии, девушка зарылась головой в пахнущую цветочным кондиционером подушку и притворилась, будто она спит. Немыслимым образом ей хотелось остаться здесь и провести хоть немного времени, а насчет того, что сказать Ким по поводу своего неоднозначного опрометчивого поступка, она подумает, как следует отоспавшись, завтра.              Убедившись, что японка чуть-чуть оклемалась, Минджон присела на кровать рядом с ней и поправила задравшийся подол ее белого трикотажного худи. Что с ней произошло, почему она так сильно напилась и пришла к ней? Чего в конечном итоге добивалась? И отчего вообще уделяет столько своего бесценного внимания ей? Туманная, но единственно разумная логическая догадка крутилась в голове назойливой липкой мыслью, которую привыкшая все оценивать, анализировать и изучать девушка никак не могла прогнать, и, глядя на лежащую ничком на ее постели японку, она решила попытаться напрямую спросить у нее об этом.              Естественно, на трезвую голову, да еще в присутствии других людей, Учинага бы ни за что ей ничего не сказала, но сейчас, у нее дома, одинокая, уязвимая, пьяная, лишенная привычной безопасной подушки в виде трех шестерящих за ней подруг, вполне могла выдать информацию, который месяц упорно не идущую у младшей из головы.              – Эри... можно задать вопрос? – неуверенно начала она, теребя серебряные подвески в форме звездочек на своем браслете. Учинага нахмурилась, но не ответила, на что Минджон, набравшись смелости и готовая снести очередной злословный абсурд, осведомилась: – Почему ты меня задираешь?              Японка фыркнула и все-таки повернулась, мутным расфокусированным взором таращась на однокурсницу, будто в попытках разглядеть в привычном эрудированном лице с милой крохотной родинкой что-то для себя новое. Раскосые карие глаза сощурились, пытаясь стабилизировать зрение, которое, очевидно, двоилось, но в целом Эри выглядела куда более сносно и адекватно, чем двадцать минут назад, еле стоящая на ногах и лыка не вяжущая из-за зашкаливающего в крови градуса.              – Потому что ты меня бесишь, Ким, – буркнула она и зевнула. – Вся такая хорошая, умная, правильная... аж тошнит. Ты хоть когда-нибудь ошибаешься? Делаешь что-нибудь не так?              Минджон моргнула и улыбнулась, обрадованная худо-бедно завязывающимся диалогом и, к ее безграничному удивлению, отсутствию оскорблений со стороны старшей. Быть может, прояви она честность, Эри захочет последовать ее примеру, и тогда у обеих появится шанс наладить общение и снизить степень их бессмысленной и напрасной вражды хоть на треть.              Впрочем, это был бы слишком легкий вариант развития событий, в который наученная горьким опытом взаимодействия с темпераментной и принципиальной японкой девушка не верила от слова совсем.              И все же попробовать поговорить с ней стоило.              – Делаю. И гораздо чаще, чем ты можешь представить, – честно парировала она, следя за тем, как та рассматривает и крутит в руках ее игрушечного плюшевого Стича. – Никто из людей не идеален, и я тоже. Просто я стараюсь работать над собой, чтобы быть терпимее и добрее, как бы они ни относились ко мне, и... возможно, тем самым помочь стать терпимее и добрее другим.              Эри вскинула оформленные фигурные брови и с явным вызовом, хоть и без прямого наезда, спросила:              – Это сейчас был такой намек на то, что я – неконтролирующая себя дрянь?              – Нет. Это был всего лишь ответ на твои вопросы.              Японка не нашла, что на это ответить, и лишь продолжила молча перебирать длинные пушистые уши забавного космического зверька, которого прямо сейчас так сильно сама напоминала. Дерзкий, упрямый, но незлобивый, скрывающий свою любопытную человеколюбивую натуру за острыми зубами, грозным рыком и усыпанными когтями лапками, Стич нравился Минджон тем, что всегда был настоящим и непосредственным, как ребенок. Тем, что, несмотря на свою изначально разрушительную безэмоциональную сущность, сумел подружиться и найти общий язык с другой одинокой, ищущей понимания, теплоты и простейшего присутствия рядом с собой душой. В неярком расслабляющем свете прикроватной лампы Учинага Эри виделась ей такой же: невинной, растерянной, сбитой с толку; потерянной в гигантском, слепом, не слышащем ее мире, который лишь без конца отвергал ее и не желал увидеть под маской гнусной циничной стервы маленькую забитую девочку, несправедливо лишенную с ранних лет заботы, внимания и любви.              И хоть это не могло служить оправданием ее вседозволенному хамскому поведению, Минджон не в силах была игнорировать навязчивую мысль о том, что эта девушка не совсем та, за кого себя выдает. Ее резко сменившаяся кондиция, двойственные поступки и факт того, что из всех знакомых людей она явилась именно к ней, грозили разрушить ее тщательно выстраиваемую два года вражескую стену, сквозь мизерную в ней щелочку позволяя младшей разглядеть куда более дипломатичные, мирные и взаимоприемлемые цели для них двоих.              Ким подозревала, что ей не стоит в это лезть и будить спящего посреди дикого леса зверя; допускала, что ее предположения и гипотезы по части личности Учинаги могут статься ошибочными, однако, полная эмпатии, единодушия и надежды помочь, рискнула сделать еще один шаг навстречу несговорчивой колючей японке, уважительно и тактично отметив:              – Слушай... это, конечно, не моего ума дело, но все же, – она сделала паузу, набираясь сил и мысленно готовясь быть посланной на три буквы. – Я знаю, что ты не такая вредная и плохая, какой стремишься казаться. В тебе есть отзывчивость, мягкость и доброта, просто ты их скрываешь, потому что не привыкла получать этого в ответ. Это… трудно, Эри. Люди предпочитают брать, но никогда – отдавать, и со временем этот здоровый обменный баланс рушится. Злость и агрессия же – это защитные механизмы психики, которые в том числе призваны показать, что человеку требуется помощь...              Естественно, договорить она не успела, поскольку Учинага, едва услышав задевшую за живое фразу, гневно подскочила на месте и тут же перебила ее:              – Что?! Да пошла ты знаешь куда?! Мне не нужна помощь!              Вот оно. Точное попадание прямо в цель по самому острому и больному. Возмущение, недовольство, ярость и моментальный оборонительный рефлекс. Естественная защитная реакция Учинаги была очевидна и предсказуема, только понявшая наконец, чтó с ней такое творится, Минджон упорно нацелилась сломать ее все негативные импульсивные рамки с барьерами, несмотря на то, какие последствия могут за этим наступить.              – Не нужна? – усмехнулась она, но в ее голосе не было слышно ни толики веселья. – Так ты поэтому пришла ко мне на ночь глядя с бутылкой соджу и таким отчаянием в глазах? Приехала в незнакомый спальный район, просто чтобы напомнить, как я тебе противна? Я думала, тебя окружают куда более достойные и приятные люди, чем я.              Не ожидавшая подобной словесной атаки старшая хотела возразить, однако лишь немо открывала и закрывала рот, досадно не находя против чертовой заумной ботанши ни одного внятного контраргумента. Слишком поздно до нее, пьяной и невнимательной, дошло, что люди, испытывающие ненависть, не ходят друг к другу в гости, не напиваются из-за разрывающих в клочья чувств и не ищут повода встретиться, пусть даже чтобы выкинуть очередную гадость, и за эту неуместную дотошную вдумчивость, за эти невыносимые искренние попытки пробиться и достучаться до нее вопреки всем протестам рассерженная и растроганная японка была готова придушить Ким прямо не сходя с места.              – Да ты... ты... – пыхтя от негодования и злобы, шептала она.              Но Минджон, испытывая потребность быть ближе и доказать, что она на самом деле не враг, подсела к старшей вплотную и взяла ее дрожащие потеющие ладони в свои.              – Не надо, Эри. Отдохни хотя бы сейчас. Здесь ты можешь снять свою суровую университетскую маску и просто побыть собой. Без лжи, без свидетелей, без вечно ждущих от тебя чего-то друзей. Со мной ты можешь быть такой, какой ты правда хочешь быть. Какой тебе нравится. И я обещаю, что никому не выдам тебя.              Их сцепленные так правильно и надежно вместе руки, окутавшая обеих комфортным шелковым флером тишина и зародившаяся в этом пробном пугливом прикосновении идиллия застали Учинагу Эри врасплох. Неприученная к чьему-либо участию, неравнодушию и поддержке, не знающая даже, как толком реагировать на них, она невольно отпрянула, а когда категоричная и настойчивая Минджон ее не пустила, срывающимся от безысходности и заочного поражения голосом промолвила:              – Я тебя ненавижу, Ким Минджон. До боли, до безумия, до зубного скрежета и ломоты в костях. Ненавижу тебя за твою честность, бесстрашие, скромность и благородство. Ненавижу за то, что ты со мной делаешь из раза в раз. Ненавижу за твою улыбку, которую ты адресуешь не мне, а еще за то, что вместо того, чтобы тебя избить, я хочу ласкать тебя, целовать, прижимать к себе и слышать, как ты подо мною стонешь.              Шокированная подобным признанием младшая открыла рот, но не успела ничего сказать, потому что Эри вдруг порывисто подалась вперед и врезалась в ее губы своими так смело, требовательно и горько, что тем самым едва не выбила из Минджон дух. Горячие, напористые и властные, пахнущие алкоголем и ментоловым табаком, они лишили ее возможности не только говорить, но и дышать, пока обе руки разгоряченной японки обездвижили ее, судорожно обвившись вокруг талии и повалив встревоженную девушку на кровать. Приятная тяжесть чужого тела прижала Минджон к матрасу, пряча субтильную женственную фигурку под чуть более плотным высоким станом, и Ким затрепетала, в неверии обнаруживая новую, доселе неведомую сторону своей противницы, под толщей показной ненависти и пренебрежения, очевидно, хранящей к ней куда более нежные, теплые и глубокие чувства.              Те, что смогли-таки пробиться наружу, не выдержав напора честности, понимания, доброты и безусловного принятия такой, какая она есть, даже при самом грубом и отвратительном ее поведении.              Эри шумно и нетерпеливо выдохнула, кусая, сминая, оттягивая чужие уста с размазанным по ним тинтом и то и дело жадно скользя между них своим языком, а потом, будто осознав наконец творящееся, резко прервала поцелуй и отстранилась. Пребывающая в полнейшей растерянности Минджон приподнялась вслед за ней и коснулась обеими руками ее плеч, не желая разрывать такой заманчивый и внезапный момент сближения, в течение которого у нее появился исключительный шанс узнать эту странную противоречивую девушку совсем с другой стороны.              – Эри...              – Из... вини, – смущенно пробормотала японка и отвернулась, тряхнув головой в тщетной попытке протрезветь и прогнать нашедшее на нее наваждение. Все сожаление, стыд и вина от ее двойственных и нелогичных поступков мгновенно отразились на ее ухоженном красивом лице, которое Минджон необъяснимо хотелось рассматривать вечно, и младшая улыбнулась, мягко убирая темную выбившуюся прядь волос Эри за ухо и отмечая, что такой смятенной и обезоруженной она ей нравится еще больше.              Живой, честной, настоящей, открытой. Такой, какой ее больше не мог увидеть никто.              – Все хорошо, Эри, мне понравилось, – успокаивающе шепнула она, разворачивая ее к себе и заглядывая в опущенные карие глаза со слегка потекшей и осыпавшейся тушью. – Я все понимаю, и я совсем не против... не против такой тебя.              Японка в недоумении на нее уставилась, с трудом напрягая свой все еще хмельной ум и откровенно не понимая, кто из них двоих помешался больше, и теперь уже сама младшая охотно подалась к ней навстречу, захватывая чужие губы во встречный сознательный поцелуй и обвивая обеими руками Учинагу за шею. Просяще. Неумело. Отчаянно. Огонь пронесся по венам задиры, сжигая остатки здравомыслия и неприязни к той, что на самом деле давно и неправильно сводила ее с ума, и Эри расслабилась, приподнимая руки и позволяя Минджон стащить через голову ее толстовку. Тонкие девичьи пальцы щекотно пробежались от открывшейся линии шеи и ключиц вниз по обтянутой черным кружевным бюстгальтером груди и, накрыв две круглых поролоновых чашечки, слегка их сжали, чтобы ощутить завидный объем и упругость манящих женственных половинок. Гладкая медовая кожа старшей покрылась мурашками, стоило Ким едва лишь ее коснуться, и Минджон оставила пару нежных успокаивающих поцелуев на шее и плече девушки, с трепетом отмечая, как та затаила дыхание и сильнее впилась длинными отполированными ноготками ей в затылок.              Она подтолкнула старшую, заставив ее лечь на постель, и, склонившись над ней сверху, с восхищением окинула взором распластанное под ней полуобнаженное тело с блестящими на нем бисеринками пота, которое слабо подрагивало, шевелилось и почти уже умоляло сделать его своим.              Умоляло сделать с ним наконец что-нибудь.              Под левой грудью, прямо на ребрах, виднелась маленькая татуировка – изящная витиеватая надпись «Impress», и Минджон наклонилась ниже, с упоением разглядывая диковинную отметку и кончиками пальцев бережно обводя контур.              Уж что-что, а впечатлять эта девушка в самом деле умела. Как минимум, самыми сокровенными и неожиданными своими гранями.              – Когда я сегодня сказала, что ты красивая, я даже понятия не имела, насколько слабым и недостаточным окажется для тебя этот комплимент, – прошептала Минджон, и от ее лестного сластолюбивого тона темная опаловая радужка глаз Эри сделалась еще темнее и гуще. – Вся твоя истинная красота спрятана под слоем одежды, и теперь я понимаю всех тех, кто теряет от тебя голову, мечтая с тобой встречаться и быть рядом.              Учинага дернулась, когда кореянка игриво прикусила ее за ухо, пустив заряд тока по нервным клеткам вкупе с ударной волной наслаждения, сравнимой с дозой амфетамина или марихуаны. Никогда прежде она не находилась в таком жалком, податливом и зависимом положении, готовая кончить от одного-единственного касания той, кого всю жизнь убеждала себя ненавидеть, и вместо того, чтобы прогнать или оттолкнуть на удивление взаимно липнущую к ней Ким, цеплялась и удерживала ее, боясь, что вот-вот проснется и окажется в своей роскошной, но пустой комнате совсем одна.              Гордо пришла затем, чтобы разобраться и выяснить отношения, грозилась заставить ее стонать, а в итоге позорно лежит голая на ее кровати и стонет, как сучка, под ней сама.              – Хватит, Ким... уф!.. я знаю, что это не так, – облизнув пересохшие губы, отозвалась она, и в ее хриплом, сдавленном, полном неприкрытой страсти и нетерпении голосе больше не было слышно ни толики алкогольного бреда – только желание, только секс, только немое безотчетное «Я твоя!». – Просто... дай мне свою руку... дай, прошу... потому что я больше не могу терпеть...              Джинсы, ботинки и нижнее белье девушки были незаметно сброшены с нее на пол, пока Ким увлеченно исследовала губы японки, больше не отрываясь и не отпуская их, а ее теплая ласкающая ладонь опустилась туда, где было так тесно, мокро и горячо, что в первые секунды она опешила от того, насколько Эри оказывалась заведена. Вся ее крутость, бескультурье и наглость с норовом испарились, как дым, стоило Минджон до нее дотронуться и объять всей возможной для себя нежностью и любовью, и, теперь старшая, снедаемая потребностью получить их еще сильнее и больше, льнула к ней, как котенок, самостоятельно ориентируя и направляя ее.              Дочь ректора выдохнула и выгнулась дугой, выпуская в рот Ким пылкий блаженный стон, когда младшая после небольшой внешней стимуляции вульвы и клитора наконец глубоко вошла внутрь нее. Тугие узкие стенки лона сомкнулись вокруг начавших активно двигаться пальцев, препятствуя их свободному проникновению и уже сейчас доводя Учинагу до мучительного пограничного экстаза, и сплошь сосредоточенная на проживании их первого и самого важного акта близости Минджон пожалела, что не имеет возможности войти в эту дерзкую своенравную девушку как мужчина. Будь ее власть и воля, она бы поставила ее раком и трахнула ту жестко и по-настоящему: до обморока и забытья, до полной потери сил, до слез и искр из глаз, вынудив ее молить о пощаде и вложив в каждую свою исступленную животную фрикцию всю накопленную за долгие месяцы унижений и издевательств обиду и боль. Грубая, избалованная и бесчувственная японка заслуживала наказания после всего, через что она заставила Минджон пройти, сама хоть раз хлебнув скотского к себе отношения, но, несмотря на рвущуюся наружу темную сторону своей души, младшая продолжала обращаться с ней мягко и осторожно, по отклику дрожащего под ней тела прекрасно видя, что его заводят именно чувственность, бережливость и ласка.              Двигаясь плавно, неторопливо, она постепенно наращивала темп, ведомая личным сексуальным порывом и прямыми вербальными поощрениями знойной японки. Эри возилась, потела, стонала под ней, без конца шепча что-то нечленораздельное, и от этого исключительного, поистине возбуждающего зрелища Минджон ощущала, как тянет и сводит низ собственного живота ввиду скопившегося там напряжения. Находясь в состоянии, близком к оргазму, младшая с благоговением наблюдала, как на лбу Эри скапливаются и блестят капли пота, как дрожат ее длинные подкрученные ресницы из-под полуприкрытых от накатывающей эйфории век, как сохнут без поцелуев и живительной влаги губы и как играют под упругой матовой кожей накаченные спортивные мышцы.              Такая славная. Такая примерная. Такая беспомощная. Такая... ее. И всего-то навсего стоило выпить пару бутылок соджу, явиться к задолбавшей до синих мух заучке домой, чтобы в очередной раз покачать права, а потом, пьяной и поехавшей, загреметь прямиком к ней в постель, дабы окончательно закрепить за ними статус полноценных злопыхательниц и врагов.              Она жалостливо и протестующе схватила ее за руку, когда Минджон вдруг выскользнула из нее и, резво спустившись поцелуями по телу японки вниз, без всяких предупреждений заменила свои пальцы на губы. Девушку по имени Учинага Эри отчаянно хотелось не только трогать, но и пробовать, вкушать, испивать, и младшая жадно припала к ее влажному раскрытому центру, стремясь захватить его в рот сразу весь. Горячая обильная смазка тотчас растеклась терпким мускусным снадобьем на языке, дурманя без того мутное расфокусированное сознание, и младшая с наслаждением прикрыла глаза, стремясь запомнить этот вкус и запах, слаще которого не знала еще ничего в жизни.              Медленно и щепетильно она обвела самым кончиком набухшие интимные складки Эри, лизнула и поцеловала клитор, зарылась лицом глубже между фигурных женственных бедер и сжала ладонями обнаженные упругие ягодицы, сорвав с губ японки глухой восхищенный вздох.              – Черт, Минджон! Вот так, детка, Боже, да... Позволь мне на тебя кончить...              Минджон. Привычное с самого рождения имя, которое девушка слышала от окружающих десятки раз каждый день, но ни разу – от Учинаги Эри. Из ее уст оно звучало особенно приятно и упоительно, практически экзотично, и в первую секунду Ким даже подумалось, что она ослышалась. Меньше всего она ожидала, что ее первый секс с девушкой придется именно на ее главную ненавистницу, не утруждающую себя даже банальным приветствием по утрам, а теперь говорящую и обращающуюся с ней так, словно все это время та только и искала повод для вежливости.              Ей в самом деле не снится это?..              – Скажи... скажи мое имя еще раз, – робко попросила она, на мгновение прерываясь и в неярком искусственном свете комнаты умоляюще глядя на лежащую под ней Эри. – Пожалуйста.              – Минджон... – шепнула та и слабо улыбнулась, зарывшись пальцами в длинные смоляные волосы младшей. – Минджон-и, Минджи-я, Минни... Как тебе больше нравится?              Ей нравилось в любой вариации, особенно произнесенное таким томным и вдумчивым голосом, взвешивающим и смакующим каждую ноту. Мощный оргазм настиг старшую спустя всего несколько мгновений после того, как Минджон вернулась к своему жизнеутверждающему занятию, впиваясь в сводящее с ума лоно, – много, шумно, нещадно, будто в награду за то, что Учинага наконец позволила ей почувствовать себя с ней на равных, – и мучимая нестерпимым оральным экстазом Эри забилась под ней, на некоторое время полностью потерявшись во времени и пространстве. Даже такие неумелые и опасливые, исследующие ее впервые губы Ким творили с ней невероятные вещи, доводя до критического пограничного состояния и невольно вынуждая задуматься о том, с кем и когда ей в последний раз было настолько же хорошо. Тихая и забитая ботанша с тоскливым взглядом и учебниками вместо друзей на удивление владела ртом и руками так же умело, как и мозгом, и теперь, глядя на нее, старательно собирающую и проглатывающую вязкую солоноватую влагу, Учинага думала, что, вопреки ее самозабвенной вере и убеждениям в отношении окружающих ее людей, она совсем ничего не знает об этой девушке.              Вымотанная гроза университета и ее личное неснимаемое проклятие все еще тяжело и часто дышала, когда Минджон закончила ее ласкать и, торопливо избавившись от своей одежды, легла рядом. Их вспотевшие и разгоряченные тела сплелись на смятых сбившихся простынях – кожа к коже, лицо к лицу, сердце к сердцу, удерживая тепло, доверие и сформированную так порывисто и спонтанно связь, которую ни одна больше не хотела нарушить, и в этот шаткий переходный момент обе девушки подспудно понимали, что их без того сложная, напряженная и взаимоисключающая коммуникация больше не будет никогда прежней.              Если будет отныне хоть какой-нибудь.              – Такая форма твоей ненависти мне нравится куда больше, – искренне прошептала Ким и сильнее прижалась к смотрящей на нее огромными раскосыми глазами японке, выглядящей так растерянно и смятенно, словно она до сих пор толком не понимала, что между ними произошло.              – Это... не... – попыталась было сказать она, но замолкла, не находя подходящих слов, способных хоть в меньшей степени описать и оправдать ее вопиющий предосудительный поступок, за который старшая сама себя вовек не смогла бы простить.              Лечь в постель к девушке, при одной мысли о которой внутри расходился шторм и так сильно хотелось пойти и кого-нибудь придушить? Да она и впрямь спятила!              – Не то, что я думаю, да? – грустно улыбнулась Ким, уже заранее зная ответ и в глубине души расстроенная фактом, что помимо этого случайного стихийного секса ей не стоит от Эри ничего ждать. Такие, как она, не меняются даже после сотен тысяч признаний в любви и самоотверженных великодушных поступков и, хладнокровно получив, что им нужно, просто собираются и уходят, оставляя беззаветно влюбленных и преданных им до потери пульса партнеров позади.              Печальный и непреложный закон жизни с суровой безрадостной реалией отношений, никогда не бывающих справедливо равными для диаметрально разных и непохожих друг на друга людей.              Минджон задумалась, глядя на лениво раскачивающуюся от проникающего в комнату ветерка занавеску и слушая приглушенный шум города за окном. Мир жил своей привычной неутомимой жизнью, двигался и гудел, равнодушный к чьим-либо переживаниям и заботам, и с тревогой думающая о завтрашнем дне девушка почти начала дремать, когда Эри вдруг шевельнулась и, поменяв их с младшей местами, властно нависла над нею сверху.              – Да, Ким. Совсем не то, – хрипло отозвалась она в распахнутые в ожидании нового поцелуя губы. – Я не перестала тебя ненавидеть. И меня по-прежнему бесит, если ты смеешь кокетничать и улыбаться не мне. Потому что ты моя, поняла? И теперь моя очередь заставить тебя стонать и сделать так, чтобы ты не знала, куда от меня деться. Чтобы ты навсегда... навсегда запомнила эту ночь.              Минджон ахнула и затрепетала, когда Учинага резво перевернула ее на живот, а потом прикрыла ей рот ладонью и исполнила обещание, данное ею в самом начале встречи.              

* * *

             Яркие солнечные лучи, резвясь и играя сквозь развевающийся на утреннем майском сквозняке тюль, коснулись лица спящей девушки и, пощекотав теплым весенним золотом веки, разбудили ее. Минджон потянулась, чуть не свалив лежащий на прикроватной тумбе смартфон, и, сощурившись, сонно на него покосилась. Оживший дисплей с летне-цветочной заставкой высветил время: двадцать минут десятого утра, и девушка обреченно вздохнула, сознавая, что безбожно опоздала на пары. А зря. Лекция по философии и строгий придирчивый профессор Пак не терпели прогульщиков и опоздантов, заставляя их отрабатывать пропущенный материал по самой сложной программе, и Минджон так и представила его недовольное стареющее лицо с редкой седой бородкой и излюбленной в подобных случаях фразой: «Неудовлетворительно, мисс Ким. Крайне неудовлетворительно!»              Она не помнила, как выбилась из сил и заснула; не помнила, за который час перевалила беззвездная, непроглядная, наполненная эйфорией, страстью и жаром вспотевших, сливающихся в единое целое тел ночь. Не помнила себя, впервые за все годы даже будучи трезвой не отдающую отчета тому, что вокруг нее происходит. Зато помнила, сколько сокрушительных и незабываемых оргазмов пережила, сколько засосов оставила на чужой, благоухающей парфюмом и ее расцветшей любовью коже и насколько сильно охрипла, повторяя, как заклинание, имя той, о ком прежде страшилась даже вскользь упомянуть.              Стыдливый румянец залил бледные щеки, стоило только вспомнить, как и с кем прошел ее предыдущий вечер, и девушка повернула голову вбок, с умилением глядя на лежащую рядом брюнетку, в чьих длинных растушенных ресницах путались и мелькали солнечные пылинки, а разметавшиеся по подушке темные волосы образовывали причудливый абстрактный узор.              Учинага Эри мирно спала, смешно посапывая во сне и шевеля маленьким аккуратным носом, и Минджон улыбнулась, находя себя странно счастливой и полноценной в ее компании. Вчера ведь та так и не ушла, забывшись в ее объятиях и упустив из вида изначальную причину своего визита, и девушка не без опаски думала о том, как начнется их первое совместное утро. Рассердится старшая, огорчится, сбежит или все же останется с ней еще? Кроткая и безмятежная, она напоминала прилегшего отдохнуть ангела, еще не успевшего примерить грубый бодрствующий дневной образ и включить на полную мощность режим токсичности, вредности и сарказма. Минджон повернулась, чтобы убрать с ее щеки волосок, и задержалась, невесомо касаясь кончиками пальцев гладкой бархатистой кожи и с трудом справляясь с желанием наклониться к ней и поцеловать.              Веселые солнечные зайчики добрались и до ее лица, будя хозяйку слепящими озорными бликами, отчего японка поморщилась и проснулась. Темные заспанные глаза приоткрылись, оглядываясь и оценивая незнакомую обстановку вокруг, и младшая затаила дыхание, по привычке ожидая услышать порцию отборных насмешек или фирменных, автоматом выскакивающих при каждом ее появлении оскорблений.              – Доброе утро, – как можно мягче поприветствовала она, когда старшая ее наконец заметила. – Если оно доброе...              Эри перевернулась на спину, вытянула ноги и, болезненно скривившись, простонала:              – Похоже на то. Че-е-рт… моя голова...              Точно. Похмелье. Вчера они с ней так увлеклись друг другом, что Минджон напрочь забыла, сколько старшая выпила перед тем, как явиться к ней. Она поднялась и, накинув на плечи домашнюю рубашку, скрылась на кухне в поисках подходящей таблетки. Специальные средства от алкогольной интоксикации у нее отсутствовали, зато было полно успокоительных с обезболивающими, так что спустя минуту девушка вернулась со старым добрым аспирином в руках и стаканом негазированной воды, надеясь, что хоть отчасти это поможет Эри вернуть нормальное стабильное самочувствие.              – Вот, возьми. Это анальгетик, чтобы стало полегче.              Учинага приняла лекарство и благодарно кивнула.              – Спасибо, – она запила таблетку водой и, мельком бросив взгляд на часы, наконец обратила внимание на время. – Блин! Мы проспали первую пару!              Ким вернулась в кровать и, поджав под себя ноги, солидарно вздохнула.              – Да, увы. Зная мистера Пака, о зачете автоматом по философии мы можем смело забыть. Зато не торопясь войти в новый день, собраться, позавтракать и… побыть вместе еще немного.              Она вздрогнула, когда Учинага вдруг протянула руку и легонько накрыла пальцами ее оголенное под подолом белой хлопковой рубашки бедро. Простой, невинный и вроде ничего не значащий жест, от которого у младшей тем не менее екнуло сердце, перехватило дыхание и пронеслась по коже щекотная благоговейная дрожь.              – И... что теперь? – как бы между прочим осведомилась японка, не спеша убирать руку и принимаясь рисовать на покрытой мурашками ноге младшей замысловатые узоры и символы.              Несмотря на затронутую учебную тему, Минджон понимала, что старшая имеет в виду совсем не это. Прошлая ночь врывалась в память обеих жаркими красочными воспоминаниями, оживляя каждый выпущенный в нагретый воздух стон и страстный, импульсивный, полный влечения и жажды подарить удовольствие толчок тела, и теперь, оставляя иллюзии с острым эмоциональным порывом позади, требовала логичного утреннего причинно-следственного прояснения. И наряду со многими другими людьми Минджон могла бы проигнорировать заданный ей вопрос, притвориться, что не догнала его смысл, придумать тысячу и одну шутливую отговорку из серии «Теперь мы сделаем вид, что ничего не было», однако она, предпочитающая всегда говорить правду и называть вещи своими именами, предельно честно и открыто ответила:              – Теперь? Полагаю, ты поднимешься, скажешь, что это была ошибка, соберешь свои вещи, уйдешь и… все вернется на круги своя.              Японка молчала, инертно перебирая пуговицы на чужой рубашке и долго думая о чем-то своем. Время застыло, увязнув в сложном, неоднозначном, повисшем на тоненькой ниточке ожидания моменте, наступления которого Минджон подсознательно желала и боялась на протяжении долгих тяжелых месяцев их знакомства. Что будет с ними дальше? Жалеет ли Учинага о том, что пошла у своей безумной и пьяной слабости на поводу? Расскажет ли о них с Ким своим склочным ухмыляющимся подружкам? И как она сама после этого видит дальнейшее их общение, зная, что больше никогда не сможет взглянуть на Эри только лишь с дружеской стороны?..              Загадочная улыбка озарила узкое женственное лицо со следами вчерашнего макияжа, тем не менее ничуть не испортившего его, и вынырнувшая из своих пространных раздумий старшая наконец откликнулась:              – А если я так не сделаю?              Ким пожала плечами, всеми силами стремясь сохранять невозмутимый и равнодушный вид, в то время как у самой дрожали колени, стучало бешеным галопом сердце, а все внимание крутилось лишь вокруг тонких девичьих пальцев, дразняще скользящих и кружащихся по ее обнаженному бедру. Обычно ей становилось не по себе, стоило Учинаге хоть отдаленно возникнуть в поле зрения, но сейчас, находясь с ней в ее же комнате, в ее постели, такой спокойной, расслабленной и почти нежной, ей казалось, что она просто не выдержит это суровое испытание тела и ума, тщетно пытающегося дать объективную оценку происходящему.              – Тогда ты нарушишь классику жанра, – пристально следя за «шагающими» по ней подобно двум ножкам фалангами, отметила она. – Ведь между противниками только так всегда и бывает. Минуты близости и годы вражды. Omne bellum sumi facile, ceterum aegerrume desinere.              Опустив руку, младшая нечаянно столкнулась с чужой ладонью и замерла, когда дочь ректора увлеченно ее перехватила и спустя мгновение сплела их пальцы в единый тугой замóк. Ласковый, но цепкий капкан и немое императивное утверждение, против которого Ким не нашла никакой защиты, а лишь почувствовала себя беспомощной, маленькой, зависимой и уязвимой, как никогда прежде.              – Если ты знала, что так будет, то почему впустила меня вчера? – продолжила японка марафон наводящих и уточняющих вопросов. – Почему заботилась обо мне, помогала, терпела, а потом...              Она замолкла, не решаясь сказать «занялась сексом», но Минджон и так ее поняла. И если для нее ответ был предельно ясен и очевиден, набитый вместе с заветными инициалами «U.A.» на самой подкорке мозга, то для Эри, не могущей забраться к ней в голову, требовалось озвучить его вслух, дабы наконец расставить точки над «i», объясниться с ней и раскрыть давно хранимую в ее сердце тайну.              И будь что будет.              – Потому что я устала носить эти чувства в себе и не быть способной тебе признаться, – обреченно и почти вымученно прошептала она, глядя в глубокие, шоколадные, неотрывно смотрящие на нее глаза. – Устала бегать и притворяться, что я твой враг, когда на самом деле... люблю тебя? Устала слышать от тебя нескончаемые издевки и оскорбления, на которые уже даже не знаю, что ответить. И вчера, когда ты ко мне пришла такой потерянной и безоружной, я подумала… подумала, что, может, не все так плохо и у меня все же есть шанс? Да, это странно, нелогично, неправильно. Дико, быть может, даже. Но это есть, Эри, и я хочу, чтобы ты знала об этом.              Она зажмурилась, отсекая нужный, желанный, но, вероятно, грозящий в скором времени навсегда исчезнуть из ее визуальной картины фон, и судорожно вдохнула ставший отчего-то вдруг душным, сжатым и опасно недостаточным воздух. Как если бы ее резко сбросили с огромной высоты вниз в ледяную воду, лишив способности дышать и видеть. Лелеющая ее рука усилила давление, напоминая о том, что старшая все еще здесь, что ее не удастся прогнать этим бессмысленным глупым жестом, но Ким упрямо сомкнула налившиеся свинцовой тяжестью веки, удерживая под ними противные, жгучие, остро щиплющие солью и щелочью капли.              Только разрыдаться перед узнавшей ее истинную природу японкой осталось.              – Пожалуй, я с самого начала чувствовала и знала. Ведь ты единственная, кто относился ко мне не так, как все. Кто даже в худшие дни оставался порядочным и достойным. Именно это больше всего и злило. Именно поэтому я вела себя, как последняя тварь, жалкая и бессильная перед тобою. Прости меня за это, пожалуйста, – Учинага кашлянула, прочистив горло, и Минджон ощутила, как внутри нее что-то окончательно треснуло и сломалось, навсегда деля этим ключевым мигом на до и после всю ее недолгую одинокую двадцатидвухлетнюю жизнь. – И сейчас... сейчас почему-то вопреки всем законам жанра мне не хочется от тебя уходить. Не хочется злиться, высмеивать, шпынять, обсуждать с подругами. И даже обзывать ботаником и ходячей книжкой… тоже не хочется.              Высвободив ладонь, она обвила Ким за талию двумя руками и прижалась к ней, как котенок, в подтверждение своих ничуть не обидных, не грубых и не надуманных под действием алкоголя слов. Ее взъерошенная и еще сонная голова доверчиво опустилась к Минджон на колени, и Ким распахнула глаза, в изумлении обнаруживая ставшую не врагом, но союзником и партнером девушку так близко. Адекватную, серьезную, трезвую, здравомыслящую. Совсем не похожую на ту Учинагу Эри, которая еще вчера нагло провоцировала ее на конфликт и ломилась в дом с целью устроить в нем тотальный хаос. Пара упрямых мелких слезинок все-таки скатились вниз по ее щеке, которые Эри незаметно с нее смахнула, а затем улыбнулась такой обескураживающей, уводящей из-под ног землю улыбкой, что на мгновение Ким подумалось, что от ее слепящего и благодатного света разом поблек и исчез наравне с ее переживаниями и страхами весь мир.              Та, что призвана была ненавидеть, сейчас лежала, невесомо поглаживая ее скулу и считая кончиком пальца родинки на лице, пока младшая снова и снова прокручивала про себя похожие на сон слова, не в силах признать, что ее мечты о вредной недосягаемой японке вот-вот могут воплотиться в реальность.              – Правда? – в неверии только и сумела вымолвить она, перебирая длинные шелковистые пряди Эри, сладко пахнущие фруктовым шампунем и чем-то терпким, хвойным, душистым, что хотелось до умопомрачения вдыхать, дабы запомнить и впитать в себя каждую его дурманящую пряную нотку.              – Честное пионерское.              Они помолчали, глядя друг на друга и впервые раскрывая себя такими: настоящими, открытыми, искренними и живыми, сбросившими с себя надоевшие маски антипатии и враждебности и начавшими учиться неприкрыто выражать свое истинное отношение в мягкой, здоровой и корректной форме. За окном расцветало утро, пробуждая землю яркими солнечными лучами, смехом резвящихся во дворе детей и звонким пением певчих пташек, а в маленькой уютной квартире на восьмом этаже жилой старой многоэтажки полноценное утро пришло с неожиданного совместного пробуждения, осторожных любвеобильных касаний и негласного обещания, что наряду с минувшей ночью весь этот удивительный, светлый, полный новых открытий и сюрпризов день две разных, но объединенных общим чувством души также проведут вместе.              – Это… так неожиданно и приятно слышать. Я буду рада, если ты останешься, Эри-чан. На день, на два, а лучше насовсем… Ну а сейчас пошли завтракать? Я приготовлю нам с тобой что-нибудь.              Эри кивнула и просияла:              – Вау... ты даже готовишь умеешь?              – Умею, – скромно улыбнулась Ким, мысленно прикидывая, как много продуктов осталось для вкусного и питательного завтрака в холодильнике. – Омлет, блинчики, запеканку, оладьи. Еще у меня есть классный греческий йогурт. Что ты любишь?              – Все, что предложишь. Я умираю с голоду! Только чур без красного перца! У меня аллергия на него.              И они встали, шутя, смеясь, брызгаясь водой в ванной и больше не жалея о проспанной лекции мистера Пака с грозящей за их непримиримую эгоистичную вольность отработкой. Ведь вражда – это не только холодные, неприязненные, жестокие, пропитанные ядом и ненавистью отношения с бесчисленными попытками причинить тому или иному человеку вред. Иногда это еще и тщательно завуалированная привязанность, не знающая, где и как правильно найти выход, беззвучный крик в равнодушной, ложно созданной для мнимого общественного порядка тишине и пьяные визиты от безысходности посреди ночи, когда разделить терзающую боль с одиночеством и пустотой внутри становится попросту больше не с кем.              Вражду нельзя победить ответной злобой и местью, но можно смягчить ее теплом, пониманием, доверием и надеждой, что в глубине темного, затянутого тучами обид и разочарований сердце еще горит огонек добродушия и любви, который хочется раздувать и делиться им с остальными.              А все прочие, оставшиеся между бывшими соперниками острые углы непременно можно сгладить со временем.