Больны ли мы?

Больны ли мы? Возможно. Связаны добровольно в этом безумии. Это привязанность нездорова. Она поглощает нас, затягивает, заставляет поверить всем своим существом в неспособность прожить и дня порознь. Когда-то нас это спасло и связало в неразрывный узел, а сейчас мы всё никак не можем избавится от него. Такое положение вещей стало привычным, оно казалось истинно правильным, одним единственным. Без друг друга нам не жить, но и вместе жизни нам нет.

─•───⊳✦⊲───•─

Узкую дорогу освещали желтые фонари, расставленные достаточно далеко друг от друга, чтобы темнота успевала почти полностью поглотить проезжающую машину. В дали ничего нельзя было разобрать, кроме той же извивающейся полоски света и высокого мрачного леса на горизонте. На переднем пассажирском кресле сидел юноша, оперевшись лбом об оконное стекло. Он считал глазами пролетающие мимо фонарные столбы. Пока что он запомнил сто одиннадцать. В стекле смутно отражались его изумрудные глаза, резкие очертания лица и растрепанные волосы. Единственным звуком оставался шум колес и двигателя машины, изредка водитель начинал постукивать пальцами по рулю. На пальце левой руки блестело в свете фонаря широкое металлическое кольцо. На передней панели, под лобовым стеклом, в прямой доступности, лежали две упаковки транквилизаторов и пара стеклянных пузырьков с мутным, густым зельем синеватого цвета. Переодически они сталкивались и издавали тихий звон. — Ты можешь поспать, Гарри. Добираться ещё около часа. — Доедем как раз к рассвету. — Да, — светловолосый парень едва заметно улыбнулся. Тени от пролетающих мимо фонарей делали его скулы еще острее, а мешки под глазами – темнее. — Мы отведем отдельную комнату под студию, хочешь? Конечно, для этого сначала нужно найти дом. Гарри впервые за последние полтора часа оторвался от окна. Он меланхолично взглянул в ответ. Шумели колеса по асфальту. — Это было бы прекрасно, — Поттер чуть улыбнулся. — То, что надо для вдохновения, да? Гарри медленно кивнул и откинулся спиной на сидение.

─•───⊳✦⊲───•─

В тишине Блэк холла Гарри кричал каждую ночь. Так, что даже портреты зажимали уши руками и начинали ругаться сквозь зубы. Рыдал он каждую вторую – громко, содрогаясь всем телом, уткнувшись лицом в грудь Алистера, и тогда рубашка брата становилась мокрой и холодной, но Ал никогда не жаловался. А каждую третью ночь осколки стекол летели на пол, впиваясь в доски. В ту ночь случился особенно тяжелый кошмар. Гарри видел названного брата, распятого на стене в подвале Малфой-мэнора. Белла Лестрейндж смеялась, и ее голос в воспоминаниях Гарри был похож на скрежет ногтя по стеклу. Кровь текла по лицу Алистера, заливая глаза. Он не кричал – он улыбался Гарри, прощая его за то, что тот не пришел раньше. Гарри проснулся с криком, который перешел в хрип. И было не важно, что этого никогда не происходило в реальности. Алистер был рядом мгновенно – как всегда. Обнял, прижал к себе, начал шептать что-то успокаивающее, что-то о том, где они находятся, какой сейчас год и день недели, как их зовут. Вроде, эти уточняющие фразы, когда их проговаривал сам Гарри, помогали. Но в эту ночь даже объятия брата не помогали. Руки Гарри тряслись так сильно, что он не мог сжать пальцы в кулак. Шум из Пустоты застилал глаза. — Мне нужно… — Гарри сглотнул, его голос был похож на хриплое карканье. — Мне нужно что-то сделать. Руками. Алистер ничего не спрашивал. Он просто кивнул чуть судорожно и молча вышел из комнаты. Гарри не видел выражения его лица, но по самым мелким признакам понял, что Алистер тоже боится. Через минуту он вернулся с пачкой старых пергаментов и пузырьком чернил, которые нашел в одном из кабинетов поместья, и поставил на стол наполовину обгоревшую восковую свечу в медном подсвечнике. — Рисуй, — сказал он. — Я буду рядом. Гарри сел за стол. Свеча горела тускло, желтый свет дрожал и отбрасывал тени, которые шевелились сами по себе, кажется, у них снова были белые улыбки. Он обмакнул перо в чернильницу и начал выводить черные линии по пергаменту. Сначала его движения были неуверенными и дрожащими – как и его руки после кошмара. Но уже скоро, чувствуя своей спиной объятья, его рука задвигалась быстрее и резче. Линии становились всё более жестокими. Первыми на пергаменте появились они – высокие белые силуэты из его кошмаров, на которые Гарри запрещал Алистеру смотреть. Существа без глаз, с изогнутыми позвонками, которые выпирали из спин, как гребни доисторических ящеров. Их руки были слишком длинными, пальцы – с узлами суставов. Они дико улыбались во всю ширину своих тонких лиц. А потом рисунки изменились. На следующий день Гарри взял не перо, а уголь. Вечером, после поселок у камина, он достал из-за витиеватой чугунной решетки обгоревший деревянный брусок. И начал рисовать то, что имело место в реальности. Ряды гробов на кладбище после битвы за Хогвартс. Темницы Малфой-мэнора, где стены были покрыты черными разводами – старой кровью, которую никто не смывал. Кровать с черными простынями. На них не видно пятен, они сливались с цветом одеял, но Гарри знал, что они есть. Он нарисовал их так, что зритель начинал чувствовать липкую влажность под пальцами. Стол, заваленный гниющим мясом, который он видел лишь раз, но запомнил на всю жизнь. Завален не едой – плотью. Кусок за куском, с прожилками и хрящами, на которых ещё блестела липкая кровь. Пепелища деревень, обгоревшие кости. Лица людей, которые умерли за свободу. Гарри не рисовал их мертвыми – он рисовал их живыми, за секунду до смерти, с широко раскрытыми глазами. Смотреть на эти рисунки было некомфортно. Сложно. Иногда – невозможно. Они вызывали отторжение, как вид открытой раны. В них было слишком много правды. Алистер вначале отворачивался. Он не мог смотреть на то, что рисовал Гарри – не потому, что это было уродливо, а потому, что он чувствовал. С каждым рисунком, с каждым штрихом, в комнате начинало пахнуть гарью, кровью, слезами. Ему казалось, что он слышит крики, чувствует их боль, вдыхает запах гари и крови. — Что это? — спросил он однажды, имея в виду не рисунки, а странное, липкое чувство, которое появлялось при взгляде на них. — Моя магия, — ответил Гарри, будто это было самой очевидной вещью в мире. — Я вкладываю в каждый рисунок... искру. Она сохраняет эмоции, которые я чувствую. Когда смотришь – ты чувствуешь то же самое. Алистер замер. Он подошел к столу, засыпанному набросками, взял в руки один пергамент – тот, на котором было нарисовано пепелище. И его накрыло. Горечь, утрата, бессильная ярость из-за того, что пришел слишком поздно, запах дыма, который застревает в легких навсегда. Он почувствовал, как у него защипало в глазах. — Это… невероятно, — выдохнул он. И тогда Алистер сделал то, чего от него никто не ждал. Он улыбнулся. Впервые за целый год тьмы, за все эти ночи криков и разбитых стёкол, впервые так искренне, радостно, почти по-детски. — Ты гений, братик, — сказал он, и его голос дрожал от восторга. — Мы купим тебе лучшие краски. Акварель, гуашь, масло – всё, что захочешь. Все холсты, кисти и палитры. Я ничего для тебя не пожалею. На следующий день Алистер вернулся из Лондона с огромными коробками. Он купил самые дорогие краски, какие нашёл. Кисти из белки. Холсты на подрамниках. Даже мольберт – дубовый, тяжелый, с резными ножками. И с тех пор Гарри рисовал почти каждый день. Алистер садился рядом, в старое кресло, которое они вытащили из спальни Регулуса Блэка. Он сидел в полной тишине, не отрывая взгляда от руки брата. Смотрел, как кисточка плавно или резко ложится на холст, как краски смешиваются в странные, пугающие оттенки. Иногда он подходил сзади, мягко клал руки на плечи Гарри, обнимал, давая почувствовать тепло рядом. Гарри не оборачивался, но его дыхание становилось ровнее. Рисунки помогали. Возможно, не забыть, но пережить прошлое. Казалось, что вместе с гуашью на холст уходят и давно скопившиеся боль, страх, вина. Они оставались там, на бумаге, вместе с кошмарами войны. Алистер часто стоял перед законченными работами и вглядывался в них. Иногда он плакал – тихо, беззвучно, чтобы Гарри не видел. Он плакал не от боли. Он плакал оттого, что его брат, который видел столько смерти, умел превращать ее в искусство. И в этом искусстве было больше жизни, чем во всех победных речах Министерства. Совсем недавно на рисунках Гарри стали появляться образы настоящего, не задетые печалью.

─•───⊳✦⊲───•─

Как-то они остановились на обочине шоссе посреди огромного июльского поля. Новая жизнь началась под стрекот кузнечиков, с чистого листа, на котором вскоре появилась зарисовка цветущего поля акварельными красками, расстилающегося от горизонта до горизонта. Оно пестрило голубыми васильками, белыми ромашками и желтыми одуванчиками. От этого рисунка тянуло яркой надеждой. Алистер перевел взгляд от дороги на приборную панель. Там, в старой деревянной рамочке, стоял тот самый рисунок. Тепло солнца чувствовалось как настоящее, казалось, сейчас подует легкий ветерок, пустив цветочную волну по полю. «Мы едем туда, где на душе будет так же тепло», – думал он.

─•───⊳✦⊲───•─

Форкс был выбран конечной точкой маршрута по большей мере случайно. У братьев не было четкого намерения оставаться там слишком надолго или тем более навсегда, просто у их путешествия должна была быть хоть какая-то финальная цель, какой-то смысл. Хотя рассматривались только маленькие городки, преимущественно окруженные лесом, и, конечно, он должен был быть за пределами Великобритании. Море недалеко от города стало приятным дополнением и окончательно перетянул выбор на дождливый Форкс. Они совершенно не продумывали план, ехали как придется, иногда совершая вовсе не нужные петли и крюки. Хотя Алистер знал и французский с испанским, Гарри такими знаниями не обладал, так что ограничились англоговорящими странами. Погода братьев вовсе не отталкивала. У обоих звуки дождя ассоциировались с покоем. После окончания войны неделю шел нескончаемый дождь. Он стучал по окнам и черепице на крыше Блэк-холла по ночам, дребезжащими звуками пробегал по жестяным водосточным трубам. Братья засыпали под него, как под колыбельную и слушали его после кошмаров, лежа в темноте спальни, обнявшись, не в силах оторваться друг от друга даже на одну ночь. Казалось, вся Магическая Британия затихла под шум ливня, оплакивая умерших вместе с ним. Вода смывала кровь, очищала. Кровь с земли и ступеней Хогвартса, с каменных улочек Косого переулка, с рук людей. А потом дождь закончился, и закончилось тихое перемирие. Нагрянули суды над Пожирателями, казни, разбирательства, дебаты, выборы нового Министра, – Дерек Майлз, маглорожденный, умел хорошо играть на публику, но своего холодного отношения к Гарри от самого Поттера не скрывал – награждения героев, и прочее, и прочее. Но дождь продолжал ассоциироваться у каждого с миром и коротким мигом спокойствия, с тихой тоской. Вот и сейчас городок встретил их тишиной, утренним туманом и постукиванием редких капель по лобовому стеклу автомобиля. Солнце только-только поднималось, рассветные лучи выглядывали из-за леса. Алистер фыркнул на довольное лицо брата. Хотя он, наверное, мало отличался. Этот город утопал в зелени деревьев, кустарников и цветущих вьюнков на заборах двухэтажных домов. В такую рань на улицах не было ни души. Милое место. Машина свернула с главной улицы, солнце загородил ряд домиков со скатными крышами. На клумбах маленького сквера, что показался вскоре после поворота, цвели незабудки. Алистер заметил еще закрытый тайский ресторанчик на углу улицы. Они съехали на поворот к шоссе и там, уже на самой окраине города, увидели одиноко стоящую бетонную коробку на четыре этажа с красной покосившейся вывеской «Motel» над козырьком. Машина затихла, остановившись на парковке перед зданием, где помимо них стояли еще две ржавые машины, и лет им, наверняка, было как бывшему директору Хогвартса. Алистер провернул ключ зажигания, выключая мотор и фары. Гарри поджал губы, смотря на ручку двери, глубоко и неровно вдохнул. Положил ладонь и нажал, впуская в салон по-утреннему свежий воздух. Он вылез из машины – черной, с тонированными окнами, называлась как-то с «Т» или «То», Гарри не разбирался в марках автомобилей. Ее покупал и оформлял Алистер, как и всё в последнее время. Гарри поклялся сам себе, что узнает, где сын аристократа научился водить. Послышался хлопок багажника. Алистер успел выйти из машины и достать их чемодан. На плечах Гарри висел небольшой рюкзак, правда хранил он в себе намного больше вещей, чем может вместить на первый взгляд. — Мы не можем стоять тут вечность, — начал Алистер мягким голосом, подходя к брату сбоку и легко касаясь его руки. — Мы сейчас зайдем, — тихо сказал он, не вопросом, но и не приказом. — Ты постоишь рядом. Ничего не говори, — Гарри еле заметко кивнул и, только когда Алистер сделал шаг вперед, последовал за ним. Они поднялись по бетонным ступеням, Алистер открыл дверь. Внутри пахло старым ковролином и освежителем воздуха. На стойке регистрации горела пыльная настольная лампа с конусообразным абажуром – самая популярная модель таких ламп. И самая дешевая. За стойкой сидела девушка, похожая на старшеклассницу, с фиолетовыми прядями и красными проводными наушниками, торчащими в ушах. Гарри даже от входа слышал дребезжание музыки, которая больше напоминала оры и несвязные крики, а не песню. Старшеклассница подняла голову, и ее взгляд скользнул сначала к Гарри, а потом к Алистеру. Алистер улыбнулся той вежливой, но совершенно пустой улыбкой, которую отрепетировал за годы общения с аристократами и отбросами Лютного. В принципе, в его глазах их всех можно было ставить на одну ступень. — Доброе утро. Нам нужен номер на двоих. На несколько дней, возможно, дольше. Девушка вытащила один наушник. — Наличные или карта? — Наличные, — Алистер отодвинул полы черного плаща и достал бумажник из натуральной кожи. Дорогой даже на вид. Гарри знал, что там лежат американские доллары, которые они обменяли еще в Нью-Йорке. И никаких документов. Только деньги. Девушка кивнула, не проявляя лишнего любопытства. Форкс был маленьким городом, но она за это и предыдущее лето своей подработки привыкла к странным постояльцам – охотникам, туристам, которые сбивались с дороги, ведь никто целеноправленно не ехал в Форкс, и к вот таким странным парочкам, сбежавшим от родителей. — Одна кровать или две? — спросила она, щелкая клавишами старого пузатого компьютера. Алистер мельком глянул на Гарри. Тот стоял неподвижно, опустив голову, но его правая рука слегка тянулась к рукаву Алистера – жест, который можно было бы назвать детским, если не знать, что за ним стоит. — Одна, — сказал Алистер. — Кровать побольше, — его не интересовало, отличаются ли вообще в этом мотеле кровати, он просто холодно потребовал ту, что больше. Девушка пожала плечами. Ей было всё равно. — Номер восемь. В конце коридора, налево. Душ в номере, горячая вода есть круглосуточно. Завтрак, обед, ужин не включены. Братьев вполне устраивала ее манера общения. Алистер взял протянутый ключ, не касаясь руки девушки. — Сколько? — спросил он. — Сорок пять за ночь. Платить сразу. Алистер отсчитал три купюры. Девушка забрала их, не пересчитывая, сунула в ящик стола. — Если что-то нужно – звоните по ноль-один-ноль с телефона в номере. Я до одиннадцати на месте. После одиннадцати – никого. Она снова вставила наушник, давая понять, что разговор окончен. Ничего более она не спросила. Алистер кивнул, развернулся, сделал несколько шагов. Оглянулся назад – Гарри оставался стоять на месте, опустив голову. Алистер тронул его за предплечье и едва заметно качнул головой в сторону коридора. Гарри двинулся следом. Они шли медленно. Гарри смотрел под ноги – на желтую ковровую дорожку, выцветшую от времени с ярко-золотой до грязно-песочного, считал стыки старого линолеума. Насчитал пять. Алистер держался на полшага впереди, но так, чтобы Гарри всегда видел его спину. Ни в коем случае нельзя было, чтобы Гарри потерял его сейчас. — Остановись, — прошептал Гарри. Алистер замер мгновенно, не оборачиваясь. — Я здесь, — сказал он, не повышая голоса. — Сделай вдох. Гарри послушался. Воздух в коридоре пах старым табаком, от которого чесалось горло и отголосками ароматизатора с запахом розы. Он сосредоточился на этом запахе, чтобы не уйти в то воспоминание, где Алистера уводили всё дальше от него. Номер восемь оказался в самом конце. Алистер вставил ключ, провернул, плечом толкнул дверь с жестяной восьмеркой посредине. Внутри было тесно и не слишком уютно. Почти всё место занимала большая кровать с белыми простынями, поверх которых лежало сложенное в двое серо-бордовое покрывало. Шкаф с незакрытой дверкой и зеркалом на ней, тумбочка, стол с пустым графином и электрическим чайником. Два мутных стеклянных стакана. И, собственно, тот самый телефон для связи с ресепшеном. Алистер вошел первым, быстро обошел комнату, заглянул в ванную, подошел к окну и поднял жалюзи. На него уставилась стена елей. Он проверил замок на раме. Гарри остался у порога, не заходя. — Чисто, — сказал Алистер, возвращаясь. — Гарри. Заходи и закрой дверь. Гарри перешагнул порог. Дверь за ним захлопнулась, и он наконец выдохнул – долго, как будто всё это время не дышал. Его плечи опустились, и он прислонился к стене, закрыв глаза. Алистер подошел к нему, не касаясь. Подождал. — Всё хорошо, — сказал он тихо. — Мы здесь. Никто нас не знает. Никто не войдет. — Я знаю, — голос Гарри был хриплым, почти беззвучным. — Просто… слишком много людей. — Это была только одна девчонка-старшеклассница. — Я знаю, — повторил Гарри, уставившись в потолок. На нём расплывалось сырое пятно, которое, если долго смотреть, начинало пульсировать – как сердце, как рана, как то, что осталось от Гермионы. Алистер проследил за его взглядом. — Не смотри туда. — Я не могу смотреть вниз, — ответил Гарри. — Там пол. Алистер не стал спрашивать, что Гарри видит на полу. Он догадывался. В поместье Малфоев тот самый пол был залит кровью. Алистер запомнил картину, как Гарри стоял в бордовой луже, которая хлюпала под подошвами, и смотрел на свои руки. Гарри перевел пустой взгляд на Алистера. Тот выдержал его, как выдерживал всегда: спокойно и без защиты. — Разбери вещи, — сказал Алистер, мягко меняя тему. Стоило занять Гарри простой работой, чтобы отпустить ненужные мысли. — Я проверю ванную еще раз. И посмотрю, где розетки, — даже если последнее было максимально ненужным для волшебников действием. Гарри кивнул. Он медленно отлепился от стены, подошел к чемодану, который Алистер оставил у кровати, вжикнул молнией. Две стопки одежды полетели на кровать. На тумбочку он аккуратно поставил звякнувшую партию мутно-синих зелий. Алистер в ванной открыл кран – горячая вода действительно была, а то он уже начал сомневаться, учитывая внешний вид этого места. Кафельная плитка над чугунной ванной пошла трещинами. Мыло в пластиковой подставке – овальный кусок химозно-фиолетового цвета. В ящичке над умывальником, который подразумевался аптечкой, пусто. Неудивительно. Он вернулся в прихожую и оставил свое пальто висеть на крючке. В номере было тепло. Стало понятно, почему дверка шкафа была открыта – она просто так покосилась, что не могла закрыться. Выглянув в основную комнату, он увидел Гарри, сидящего на краешке кровати и сложившего руки на коленях. На покрывале аккуратно сложены их одежда для повседневной носки и по футболке для сна. Вещи первой надобности на тумбочке, рядом со скетчбуком Гарри и грифельным карандашом. Пара полотенец висела на спинке стула. Гарри смотрел в одну точку – на собственные ладони. Алистер тихо подошел, кладя свои руки ему на плечи. Он задержался так, давая почувствовать тепло ладоней, а потом мягко стянул с брата кожаную куртку. Гарри позволил, приподняв руки для удобства. Алистер сел рядом. — Я могу сделать чай, — предложил Алистер. — Не хочу. — Тогда давай просто посидим. Гарри молча откинулся назад, лёг на постель, не снимая обуви. Алистер ничего не сказал. Он стянул свои ботинки, потом потянулся к ногам Гарри и сам разул его. Он делал это каждый подобный вечер. Гарри не просил, но и не отказывался. — Мы можем уехать завтра, — сказал Алистер. — Если тебе не нравится. — Везде одинаково, — голос Гарри был пустым. — Неважно. — Тогда останемся. Хотя бы на неделю. Дальше посмотрим. — Ты решишь. Алистер не ответил. Они лежали молча. За окном моросил дождь, и в номере было слышно, как капли стучат по жестяному козырьку над входом. — Поспи, — сказал Алистер, вздохнув, — ты совсем не спал всю поездку. Тебе нужно отдохнуть. Гарри ничего не ответил. Но его рука медленно скользнула по одеялу, пока не нашла пальцы Алистера. Он не сжал их, просто положил свою ладонь сверху – и замер. Алистер не шевелился. Он знал, что это единственное, что позволяет Гарри заснуть – чувствовать его рядом. Без этого он будет лежать с открытыми глазами до утра. В коридоре за стеной послышались чьи-то шаги – медленные, тяжелые. Гарри дернулся, но Алистер сжал его пальцы в ответ. — Сосед, — прошептал он. — Обычный человек. Шаги прошлись обратно, хлопнула дверь и всё затихло. Гарри выдохнул. Через полчаса его дыхание стало ровным. Алистер открыл глаза и долго смотрел на потолок, чувствуя, как рассветные лучи медленно окрашивают его в светло-бежевый, хоть и с примесью грязных пятен. Город просыпался. Пока Гарри спит, он начинает думать. Размышлять. Сомневаться. Он не знал, правильное ли место они выбрали. Всё ли он предусмотрел, не ждет ли их опасность. И что он собственноручно готов сделать с этой опасностью, если вдруг она попадется им на пути. Или можно было поразмышлять, когда у Гарри будет следующий кошмар. И о том, что они забыли докупить успокоительное зелье. А ещё на руке под рубашкой вновь запульсировала темная метка, просто так, без причины. Он медленно закрыл глаза, погружаясь в поверхностный сон.

─•───⊳✦⊲───•─

Разбудило его ощущение неправильности. Что-то было не так. Слишком тихо, слишком пусто. Холодно. Алистер подорвался с подушки и замер. Гарри сидел к нему в пол оборота, обхватив колени руками, и смотрел куда-то в стену. В тишине. Дыхание было слишком ровным, лицо – бледным. Гарри проснулся без крика, а это было хуже. Тишина после кошмара означала только беды. — Мне нужно… — от внезапного голоса Алистер вздрогнул. — Бумагу. Карандаш. Алистер не спросил «зачем». Он молча достал из-под скетчбука на тумбочке листы акварельной бумаги, плотной, шершавой и грифельный карандаш с ластиком на конце. Вместе с ними протянул книжку со сказками, чтобы Гарри мог подложить ее под листы для удобства. Из-за жалюзей пробивался приглушенный нависшими над городом тучами дневной свет. Гарри взял карандаш. Сначала он просто сжал его в кулаке, прислушиваясь к ощущению дерева на пальцах. Потом разжал, перехватил правильно. Алистер обнял его сзади, положив щеку на плечо и прикрыв глаза. Он отчетливо слышал дыхание брата – оно становилось чаще, резче, переходило в короткие, отрывистые выдохи. Потом снова ровнело. Потом снова сбивалось. Он всё же приоткрыл глаза. Гарри рисовал быстро, зло, будто насильно заставляя карандаш вычерчивать серые линии. Штрихи ложились плотно, крест-накрест, создавая тени, которые жили своей жизнью. На бумаге рождались высокие, неестественно вытянутые силуэты. — Не смотри, — безоговорочно приказал Гарри, не отрываясь от бумаги. Алистер послушался, но в его голове образы уже складывались в знакомую картину, которую он уже несколько раз видел на рисунках младшего брата, но всегда мельком, особенно не успевая ничего рассмотреть. Гарри всегда прятал от него эти рисунки. Пустые глазницы. Гарри выводил их особенно тщательно – кружок за кружком, заштриховывая окружности так густо, что грифель начинал блестеть металлическим отливом. Внутри зрачки он оставлял полностью белыми. Позвонки. Гарри рисовал их как гребни акулы – острые треугольники, выпирающие из спин, разрывающие тонкую, почти прозрачную плоть. Он проводил по каждой косточке грифелем несколько раз, углубляя линию, делая её почти осязаемой. Руки. Слишком длинные, неестественно согнутые в суставах, с пальцами, похожими на паучьи лапы. На концах – когти. Гарри рисовал их черными, жирными штрихами, нажимая на карандаш так, что грифель несколько раз крошился, оставляя на бумаге черную пыль. Он сдувал ее, и черные крошки оседали на белых простынях, как пепел. И улыбки. Самое страшное. Гарри выводил их одной, непрерывной линией — тонкой, изогнутой дугой, которая растягивалась почти до ушей. На белых, пустых лицах эта улыбка выглядела как трещина в кости. Как насмешка. Как обещание, что они вернутся. Алистер не выдержал. — Гарри… — Не смотри, — голос Гарри был резким, как удар хлыста. Карандаш не остановился. — Я сказал тебе. Но Алистер уже смотрел. И он почувствовал то, что чувствовал каждый раз, когда видел новые рисунки-сны брата – липкий, холодный страх, который поднимался от затылка и полз по позвоночнику. Страх не перед рисунком. Перед тем, что Гарри видел это всё в своих снах. В своих воспоминаниях. — Что это? — спросил он. Гарри поднял голову. Глаза его были не зелеными, как обычно, а почти чёрными, с красноватыми прожилками лопнувших сосудов. Отблеск света плясал в них, делая сумасшедшими. — Они просачиваются из Пустоты. Они всегда рядом. Просто ты не смотришь в нужные углы, — Гарри снова опустил карандаш и начал штриховать тени под фигурами – глубокие, чёрные лужи, в которых те утопали по колено. — Они приходят, когда я сплю. Но бывает и днем. Ходят по потолку. Иногда спускаются. Стоят надо мной и смотрят. Улыбаются. Он поднял карандаш от листа и прикусил ластик зубами. Он смотрел на потолок таким пустым взглядом, что Алистеру стало страшно. Гарри прошептал: — Они смеются надо мной, потому что знают: я один из них. — Ты не один из них, — Алистер крепче сжал руки на талии брата, боясь, что тот исчезнет, что его украдут черные тени. — Я убил двенадцать человек за семь минут, Алистер. Ты думаешь, у меня осталось человеческое лицо? Гарри снова опустил карандаш на лист и дорисовал последнее: крошечные чёрные точки-зрачки, которые смотрели прямо на зрителя. — Вот, что я вижу каждую ночь, — сказал он, отодвигая рисунок. Высокие белые фигуры тянулись к краю листа, будто хотели вырваться наружу. Их улыбки были слишком широкими. — Ты никогда их не видел? — спросил он наивным, почти детским голосом. — Нет, я не видел. — Они были на собраниях. Я помню. Пожиратели не видели, а я видел. Они стояли в углах и ждали. — Гарри, это сон. — Это не сон. Это воспоминание. Когда он злился, я видел, как они выползают из пола. Ты был рядом, ты должен был видеть. Алистер не ответил. Потому что он действительно не видел. Никогда. — А ещё они видели меня. Они улыбались. Точно так же, — Гарри ткнул пальцем в рисунок. — Потому что я стал таким же. Белым. Пустым. С когтями вместо пальцев. — Ты не стал. — Посмотри на мои руки, — Гарри протянул ладони вперёд. Они дрожали. — Они чистые, да. Но разве это что-то меняет? В комнате повисла тишина. Алистер взял рисунок в руки. Бумага была теплой – от ладоней Гарри. Грифельные линии местами блестели, продавленные нажимом. Существа казались живыми – казалось, они дышат, шевелятся, тянутся к краю листа, чтобы выползти наружу. Это была природа магии Гарри, вложенная в рисунок. — Убери это, — сказал Алистер. Голос его был ровным, но в груди что-то сжалось. — Спрячь. Гарри покачал головой. Он взял рисунок и сунул под подушку. — Пусть лежат, — сказал он. — Может быть, если я дам им дом, они перестанут приходить ко мне во снах. Алистер хотел сказать, что это так не работает. Но он промолчал. Потому что знал: для Гарри это единственный способ не сойти с ума окончательно. Вытащить ужас наружу. Поселить его на бумаге, где за ним хотя бы можно наблюдать. Он лег на кровать. Гарри опустился рядом, и почти сразу Алистер подбил его колени своими, а руками прижал его спину к своей груди, тесно прижавшись. Так они сохраняли тепло, так они не терялись ночами. — Алистер, — тихо позвал Гарри. — М-м? — А теперь? — в голосе была неизмеримая усталость. А ещё тоска и тонкая нить надежды. — Теперь, когда я нарисовал их. Ты видишь? Алистер молчал долго. Он смотрел на потолок, что становился только светлее от вступающего в свои права дневного солнца, что сейчас внушало не облегчение, а пускало нервную дрожь по всему телу. Он боялся смотреть в углы, являющие собой черные пятна, не тронутые светом. Боялся неправильных теней, которые там увидит. И всё же он перевел взгляд на темноту. И увидел лишь обычный темный угол, что вскоре тоже проиграет дневному свету. — Нет, — хрипло признался он. — Никого нет. Гарри не ответил. Только сжал его руку чуть сильнее. Во второй раз Гарри заснул быстрее и легче – рисунок под подушкой действовал как оберег, отводящий кошмары. Или, скорее, притягивающий их к себе, оставляя Гарри в покое. Алистер не спал. Он смотрел на подушку под головой Гарри, и на кусочек белой шершавой бумаги, выглядывающий из-под нее. Он не стал вытаскивать рисунок. Потому что боялся, что если снова посмотрит на него, то увидит, что фигуры изменили позы. А ещё больше он боялся, что бумага окажется чистой. Он закрыл глаза и попытался убедить себя, что снаружи, за окном мотеля, просто ветер шуршит по козырьку и крыше. Но ветер не умеет улыбаться.