Часть 4
26 мая 2026 г., 22:33
Бакуго не знал, почему у него свело живот. Просто вдруг — резко, как удар под дых кувалдой, от которого перехватывает дыхание. Он выпрямился в кресле и огляделся.Улица была абсолютно пустой. Воробей купался в луже, наслаждаясь прохладой ночи, а где-то вдалеке лаяла собака.
— Спокойно, ёбаный ты параноик, — сказал он себе. — Это просто газы. Ну или язва. Или рак. Или всё сразу, потому что моя жизнь — это ёбаный анекдот.
Но рука уже тянулась к дверной ручке. Тело слушалось раньше, чем голова. Щемящее чувство не давало успокоиться и продолжать слежку.Он вышел из машины и быстрым шагом подошёл к витрине, постучал костяшками — раз, другой.Ответом ему была глухая тишина и это Бакуго ой как не нравилось.Он постучал сильнее, навязчивее.
— Деку! Я знаю, ты там! Открывай, это полиция! И я очень хочу пить! У тебя есть чай? Нет? Тогда открывай просто так, ты же дохуя добрый, а я уже похож на труп!
Ни звука. Только вывеска тихо покачивалась на ветру, беся своей тупой надписью «Закрыто».Бакуго прижался лбом к холодному стеклу и замер, потому что сквозь щель в жалюзи он увидел глаза. Зелёные, красные от слёз, которых не было. Смотрящие прямо на него — и сквозь него. До невозможности притягательные, но таящие в себе нечто ужасное. По телу пробежал разряд и как-то сразу появилось второе дыхание.
— Что случилось? — спросил он шёпотом, и в голосе впервые за много дней не было злости, только что-то другое, тяжёлое и липкое. — Что они тебе сделали, цветочник? И кто такие «они»? Шигараки? — Он помолчал. — Если ты не ответишь, я нассу тебе под дверь. Я серьёзно. Я как никак в полиции работаю, мое слово — закон, Деку!
Деку смотрел на детектива через щель в жалюзи, тот стоял у витрины, прижав лоб к стеклу — вживую, не в бинокль. Растерянный и взъерошенный, он был похож на мальчишку, а не на взрослого офицера полиции. Интересно, сколько ему было на самом деле? Сейчас он выглядел не грозным представителем закона, а скорее побитой собакой, не понимавшей, за что её ударили. Изуку не любил приносить людям отрицательных эмоций, поэтому все дружеские связи оборвал давно. Близкие отношения с кем-то строились на исключительном доверии и отсутствии лжи, а такой роскоши в распоряжении цветочника не было.
Ты не знаешь, что за порогом, ты не знаешь, какие монстры приходят ко мне по ночам и ты не знаешь, что завтра они придут к тебе и ты будешь стоять вот так же — прижавшись лбом к стеклу, — и не понимать, почему мир рухнул. Я сам так когда-то стоял. Осозновать что все твои действия привели к саморазрушению — чувство сомнительное и скверное, но первый путь к спасению, признание ошибок, верно?
Изуку хотел раскрыть дверь, поговорить открыто. Он знал, что офицер сейчас готов к любому диалогу и что-то внутри подсказывало, что он не сделает больно. Хотелось сказать: «Беги, уезжай, забудь этот адрес, забудь меня, пока не поздно», но вместо этого он поднял руку. Пять пальцев раскрылись и небольшая ладошка показалась в щели.Четыре пальца, ещё один, три.
Три дня, детектив, три дня, чтобы спастись, если ты, конечно, захочешь. Если ты не такой же дурак, как я, хотя в этом я сильно сомневаюсь.
Деку опустил руку и отступил в темноту — так, что его силуэт растворился в тенях подсобки.Больше он не хотел показываться и смотреть в эти огненные глаза. Это не надо было никому, уверял себя Изуку. Хватит поломанных судеб на его счету. Не в этот раз.Бакуго убрал лоб от стекла.
— Прости, — прошептал Деку одними губами. — Прости, что втянул тебя в это, прости, что не могу остановиться, прости, что ты мне не плевать на твою судьбу, ёбаный ты грубиян. — Он горько усмехнулся. — Теперь мы оба попали.
Изуку увидел отдаляющуюся тень и побрел на диван. Идти домой сегодня не хотелось, а цветочный ощущался как единственное убежище. Сквозь дрему он слышал звук заводящейся машины. Бакуго сидел в машине и сжимал руль так, что побелели костяшки. Двигатель работал на холостых, но он не уезжал.
— Три дня, — повторил он. — Что значит «три дня», ёбаный ты цветочник? Ты мне угрожаешь? Предупреждаешь? Приглашаешь на свидание? — Он ударил ладонью по рулю. — Блять, я ненавижу загадки и ненавижу тебя. И себя за то, что влип.
Он посмотрел на витрину. Свет погас.
— Но я вернусь завтра, — сказал он тихо. — Потому что, блять, я дурак.
Деку проснулся от того, что кто-то дышал ему в затылок.Он резко обернулся — никого, только надоевшая тишина, только стеллажи с горшками, тусклый свет из приоткрытой двери подсобки и его собственное сердце, которое колотилось где-то в горле.Показалось.Он сел на диване, обхватив голову руками. Плед сполз на пол и Изуку только сейчас почувствовал колючий холод.Запах почти выветрился. Плед пах мамиными любимыми духами, но в последнее время Изуку перестал пшикать их на него. Остался только его запах — горький пот, кровавые розы и грязь. В мыслях всплыл образ из сна — белая макушка и крепкий силуэт.
— Ты мне уже снишься, грубиян, — прошептал он в тишину. — Это плохой знак.
Он встал с выцветшего дивана. Ноги затекли, в пояснице стрельнуло. День обещал быть долгим и тяжелым.
Открываться все ещё не было желания, а третий день ожидания сводил с ума. Изуку сидел на холодном полу, прислонившись спиной к стене. Плитка была ледяной — он чувствовал холод даже через джинсы. Тело ломило, в груди ныло, но не от болезни — от того, что он не спал нормально уже третью ночь.
Ты там? — подумал он, глядя на дверь. Сидишь в своей консервной банке и мёрзнешь?
Он знал ответ: Да, сидит. Да,
мёрзнет. Потому что этот детектив был таким же упрямым, как сорняк, который прорастает сквозь асфальт.
— Ты бы уже уехал, — прошептал он одними губами. — Я не открывал три дня, нормальные люди поняли бы намёк. Но ты — нормальный? Нет, ты сраный сталкер. Ненормальный.
Он усмехнулся своей же шутке, но как-то горько и безрадостно. Изуку посмотрел на дверь в подсобку, а через неё — в торговый зал.Через стекло витрины — на улицу. Между ним и детективом было три преграды: дерево, стекло воздух. Была, конечно, ещё одна, заставляшая Изуку бояться идти на контакт и такое глупое желание защитить.
— Сегодня не открою, — решил он. — Пусть постоит и подумает, может, ему надоест играть со мной.
Он не верил в это, но надежда умирала последней.
***
Бакуго орал за дверью и Изуку слышал его отлично — глухой голос, срывающийся на крик, стук костяшек по стеклу, раз-два-три.Стекло звенело тонко, жалобно, Изуку жмурился и думал, что стекло вот-вот треснет, что детектив разобьёт витрину и ворвётся внутрь — злой, промёрзший, голодный. Что схватит его за шкирку и вытрясет всё. И тогда станет легче — или хуже, в зависимости от настроя офицера. Изуку был удивлен как тот при своем хакрактере все ещё не влетел сюда с двух ног, но, видимо, отсутствие ордера удерживало блондина от таких вольностей.Он встал, потягивая больную шею и в три шага оказался около витрины.Бакуго стоял снаружи, прижавшись лбом к стеклу, как и в предыдущий раз — Ты дурак, — прошептал Деку. — Ты знаешь, что я тебя слышу? Я всегда слышу, ты орёшь, как потерпевший, как будто тебя ножом наживую режут. Ты устал? Я тоже. Но если выйду, то уже не вернусь. Я тоже не сплю нормально и живу в спартанских условиях, только вот тебя об этом никто не просил.Понял? Ты мне нужен живой, а я тебе нужен мёртвый? Нет. Я тебе нужен за решёткой, в наручниках и на допросе. Чтобы ты мог посмотреть мне в глаза и сказать: «Ты арестован, жалкий Деку». Глупый, несносный офицер, но за эти дни уже такой привычный. Изуку не мог себе в этом признаться, но каждый раз он с замиранием сердца смотрел сквозь жалюзи. Чёрная машина — ощущалась как единственная защита от внешнего мира.Он провёл пальцами по стеклу, и если бы Бакуго сейчас открыл глаза, они бы увидели друг друга почти в упор. Зелень смешалась бы с адским пламенем. Горе утраты и страх вместе с манией достигаторства и упорством.Он убрал руку, сжимая кулаки. Разжимая их, можно было увидеть красные отметинки, от того, насколько жадно ногти впивались в ладони.Изуку отошёл в темноту, вжался спиной в стену, и его сердце колотилось так, что казалось — рёбра треснут.***
Бакуго проснулся от того, что замёрз, и не просто продрог — вымерз до костей, до хруста в суставах, а окна машины запотели изнутри, на стекле выступили грязные разводы — он дышал на них во сне, и они замерзали, превращаясь в мутную ледяную корку.На улице было серо и промозгло. Такая погода, когда не поймёшь — то ли утро, то ли сумерки, то ли ядерный гриб скоро расцветёт за окном.Он поёжился, натянул воротник куртки до самого носа. Воротник пах потом и кофеином, функции Бакуго же ограничивались тремя видами: сидеть, смотреть, ждать. Шею заломило от неудобной поз, он попробовал повернуть голову и хрустнуло так, как будто внутри пересыпали гальку. — Ну и ёбаный день, — пробормотал он, протирая ладонью стекло. Ладонь оставила широкую мутную полосу, сквозь которую было видно ровно столько же, сколько и раньше, то есть ничего.В зеркало заднего вида он смотреть не хотел, но пересилил себя и посмотрел, потому что не мог не посмотреть — как не можешь не лизнуть больной зуб языком или нажать на язвочку во рту. Отражалось чужое лицо, осунувшееся, глаза, с белками красного цвета, что теперь сливались с радужкой, с тенью щетины, которая делала его похожим на алкаша с вокзала, которого не пускают в зал ожидания. Кожа обтянула скулы, под глазами залегли тёмные круги — такие глубокие, будто их нарисовали углём. — Красавчик, — сказал он себе. Голос прозвучал хрипло — то ли от холода, то ли от того, что он не разговаривал нормально уже трое суток. — Прямо презентабельный вид, хоть на коробку конфет с открыткой: «С днём мусора» или «С днём психа». Подарочный набор: бессонница, геморрой и зелёный цветочный маньяк в комплекте. Ахуительней не придумаешь. Он пошарил по бардачку и обнаружил звенящую пустоту.Засохший пирожок, который он жевал вчера — или позавчера, он уже не помнил, — превратился в крошки, которые он охотно слизал с пальцев. — Идиот, — сказал он магазинк: темному, молчащему и запертому.— Ты не продаёшь кофе, ты продаёшь цветы, бесполезные сраные цветы. Мог бы хотя бы автомат с кофе поставить для клиентов, для страждущих, для офицеров, которые сохнут у твоей двери, как кактусы в пустыне. Он посмотрел на витрину. Табличка «Закрыто» всё ещё висела под тем же углом, что и вчера, жалюзи были неприветливо опущены, а в щелях между ними не наблюдалось никакого движения.Он провёл пальцем по стеклу, холодному и мокрому. Бакуго не нравилось ощущать себя плаксивой девочкой, томно ждущей свой объект обожания, грустно смотря в окно. Только не сбегай, — подумал он. — Я не успел тебя арестовать, я не успел даже допросить тебя как следует, не успел… Он не закончил мысль, потому что не знал, чем она закончится.Но всё всегда заканчивает хорошим, правда ведь? Бакуго не выдержал, вылез из машины, хлопнув дверью так, что сработала сигнализация — противно запищала на всю улицу, разбудив воробьёв.Ветер ударил в лицо будь здоров — холодный, колючий, как наждачная бумага. Он прищурился, сунул руки в карманы куртки, они были пустыми — только мятная обёртка от жвачки и засохшая крошка пирожка.Он подошёл к витрине, заглядывая в непроглядную темноту.Только смутные очертания стеллажей и отражение собственного лица в стекле — злое, уставшее, чужое. — Эй, зелёный! — крикнул он, постучав костяшками. — Открывай! У меня спина затекла, я хочу в туалет и, кажется, у меня начинается аллергия на твои долбаные цветы! А ещё ко мне медленно приближается цистит от холода! Тишина. Он постучал сильнее. — Я знаю, что ты там! Твоя машина на месте! Или ты сбежал пешком? В своих зелёных штанах и смешных ботиночках? — Цистит лечится урологом, детектив, а я флорист, поэтому могу предложить ромашку, она снимает воспаление, — послышалось внезапно из-за двери. — Пошла твоя ромашка в жопу! Вместе с тобой! — Тогда иди к проктологу. У него рабочее место ближе. Бакуго побагровел от злости — или от смущения. — Ты… ты… засранец зелёный! Я тебя арестую за оскорбление полицейского! — За какое? За «проктолога»? Это медецинская рекомендация по вашим симптомам. Изуку сделал шаг ближе к стеклу, и теперь их разделяют несколько сантиметров и тонкая преграда. — Слушай сюда, Деку. Я знаю, что у тебя проблемы, я знаю, что ты связан с Шигараки, и я знаю, что Тога к тебе приходила. Я — офицер, в конце концов! Или ты думаешь, я просто так здесь торчу? — Думаю, что у вас мания преследования. Или проблемы с самооценкой. — Почему ты не сбежишь? Смени город, имя и внешность. Тишина. — Потому что они найдут, — голос Изуку стал тише.Всегда находят. У них везде глаза, даже в стенах. — Тогда борись, ёбаный ты труп! Сдай их! Приходи в участок! Я сам буду вести твоё дело! — отчаяние в голосе Бакуго неприятно кольнуло цветочника под сердцем. — Чтобы через неделю меня нашли в парке с чёрными лилиями на груди? Я пас, офицер. Я предпочитаю умирать медленно и в одиночестве. — Если я не дам тебе умереть в одиночестве? — шепчет он, почти неслышно. Деку поднимает голову. Смотрит на него — зелёные глаза влажные, но слёз в них давно нет. Уголки губ приподнимаются, но не в искренней улыбке, а в горькой усмешке. — Тогда вы умрёте вместе со мной, детектив. И на вашей могиле вырастут самые красивые розы. Жёлтые. Они обозначают ревность. Вы ведь просто не хотите, чтоб моя участь досталась другим, не так ли, офицер? На это Бакуго ничего не ответил. Дальнейшие попытки уговорить открыть дверь не увенчались успехом, за дверью снова воцарилось гнетущее ничто. — Ладно, — сказал он тише. — Не хочешь открывать — не надо, я постою, у меня терпение — как у ёбаного монаха, я могу ждать. Он помолчал, касаясь окна. — Только не умирай там, я не умею делать искусственное дыхание. Точнее, умею, но только для симпатичных женщин, а не для зелёных и колючих коротышек. С тобой не поцелуешься, только порежешься. Он не улыбнулся своей шутке. Не получилось. Бакуго вернулся в машину через час или через два.Желудок сводило от голода — так сильно, что он чувствовал каждую язву, каждую складку слизистой, в горле пересохло — кофеиновая ломка давала о себе знать тянущей болью в затылке.Телефон завибрировал. Киришима. — Ты ещё там? — А где я, блять, буду? На Бали? Пью коктейли на пляже? Загораю с местными красотками? — Кацуки, — голос друга был встревоженным, на удивление ни злым и не уставшим, а встревоженным.Это было хуже всего. — Ты там уже неделю.Приезжай домой, выспись нормально и пожри домашней еды. — Я и так отдыхаю, почти как на курорте. На природе, с видами на цветочки. — Это не природа, это психоз. У тебя галлюцинации уже? Ты разговариваешь с цветами? — С цветами не разговариваю, — ответил Бакуго, глядя на витрину. — С цветочником — тоже, он не открывает, игнорирует. Я для него пустое место, как мусор под дверью. Киришима помолчал. Потом сказал: — Я купил тебе суп, твой любимый, куриный. — Я не ем суп из холодильника. Я ем суп из рук прекрасных дам. — Ты питаешься пирожками из бардачка и кофеином и скоро превратишься в скелет. — Зато стройный, — ответил Бакуго и сбросил вызов. Он посмотрел на витрину, где по-прежнему было мертвенно темно. Если ты не выйдешь через три дня, — подумал Бакуго, — я выломаю дверь. Мне плевать на ордер, мне плевать на Айзаву, мне плевать на всё. Я войду, возьму тебя за шкирку и скажу: «Ты арестован, Деку. За то, что не даёшь мне спать». Бакуго задремал в машине. Разбудил его звук — скрип двери, резкий и короткий. Он поспешно вгляделся в черноту ночи.Дверь магазина была приоткрыта, совсем легонько, на ширину руки. На крыльце, на холодной плитке, лежал белый прямоугольник — записка.Бакуго вылез из машины неспеша, делая вид, будто ему все равно. Быстро наклонился и поднял записку. «Сиди на месте». Три крупных, черных слова. Чужие и непонятные. Он прочитал три раза, потом ещё раз, потом повертел листок в руках — бумага была дешёвой, из старой тетради, края мятые, пальцы оставили тёмные следы. — Что за хрень? — спросил он у пустоты. — Ты мне что, приказываешь? Ты — подозреваемый. Я — полицейский. Не перепутал? Он посмотрел на дверь. Всем своим нутром он чувствовал за ней Деку. — Ладно, — сказал Бакуго, сунув записку в карман, прямо к сердцу, ну или близко к этому. Блондину ничего не оставолось, кроме как залезть в машину и завести двигатель, надеясь хоть немного согреться. Деку стоял у двери, прижавшись спиной к косяку. Древесина была холодной — он чувствовал её даже через ткань фартука, сердце колотилось где-то в горле, а в висках стучало. Он взял, — подумал Деку. — Прочитал. Он не знал, что тот подумал, не знал, поймёт ли, не знал, разозлится ли, усмехнётся ли. Или разорвёт записку и забудет. — Просто сиди на месте, — прошептал он в пустоту. — Не лезь, дай мне разобраться самому. Я впутался в это один и выпутаюсь тоже один. Он отошёл от двери, проходя в подсобку. Свет не включил — зачем? Он знал здесь каждый угол, каждую трещину в полу, каждый горшок. Изуку лёг на диван, стараясь устроиться поудобнее и накрылся пледом. Плед был старым и выцветшим, посеревшим от времени. Он закрыл глаза. — Но ты там, — сказал он еле слышно. — Я знаю и чувствую, что ты мёрзнешь, голодаешь, злишься, но ты там. Деку повернулся на бок. Подтянул колени к груди. — Спи, офицер. Завтра будет новый день и новая попытка. Он не знал, кому это сказал — себе или Бакуго.
