Пусть на моей могиле будут твои цветы

Утро началось с того, что Деку разбил любимую кружку матери. Она была зелёного цвета, с красивой росписью и небольшим сколом у ручки. Изуку подарил ее Инко, когда получил свои первые деньги с подработки. Комплектом к ней шли небольшие пакетики экзотического чая.Инко Мидория питала сильную страсть к необычным сортам, поэтому была счастлива, что ее любимый сын решил порадовать её с первой получки таким образом.Тогда она ласково сказала: — Изуку, ты мой герой. Улыбка мамы была красивей всего на свете, её хотелось бесконечно защищать и никогда не разочаровывать.Он стоял посреди подсобки, смотрел на осколки на полу и не мог заставить себя пошевелиться. Керамические черепки блестели в полосе утреннего света, и в одном из них отражалась его собственная рука, покрытая тонкими порезами, дрожащая, больная. Мама пила из неё зелёный чай. Каждое утро. Даже когда не вставала с постели. Даже когда сил держать её уже не было. Она хотела показать Изуку, что ещё может бороться. — Изуку, я не боюсь, и ты не бойся, — говорила она, ласково гладя по голове измученного Мидорию. Счета за лечение давили, на еду не хватало, а деньги за очередной заказ задерживали. Гадкие деньги, грязные деньги. Принося смерть другим, Изуку наивно полагал спасти близкого человека от этой же участи. Деку опустился на корточки. Поднял самый большой осколок — на внутренней стороне сохранилась роспись: маленький зелёный листок. Он сжал его в кулаке так сильно, что край впился в ладонь. Боль отрезвила. — Не плакать, — прошептал он охрипшим голосом. — Ты не имеешь права плакать. Ты тот, кто продаёт цветы для убийц. Ты тот, кто смотрит в глаза вдовам и улыбается. У тебя нет права на слёзы. Он ссыпал осколки в мусорное ведро, так медленно, аккуратно, как будто хоронил что-то, что не имело имени. Последний черепок застрял между пальцев, и Деку замер, глядя на тонкую полоску крови, выступившую на подушечке указательного пальца.Даже осколки маминой кружки режут меня до сих пор. Раны до сих пор пробирали до сердца, отзываясь глухой болью. За окном, в чёрной машине, сидел Бакуго уже четвёртые сутки. Деку видел его даже не глядя — чувствовал кожей, затылком, каждой клеткой, которая давно забыла, что такое спокойствие.День тянулся лениво, работа шла неспешно. Редкие покупатели заглядывали за букетами с самыми разными запросами: на свадьбу, день рождения, годовщину, что бы порадовать просто так близких. По мнению Изуку, цветы очень многое могут рассказать о человеке. Скучную классику — красные розы — обычно выбирали безынициативные, скучные мужчины. Непримечательные во внешности, скучные в выборе. Для них букет — пустая трата времени — обычно он играет роль «извинений». Чем пышнее, тем весомее промах. Пионы выбирали люди со вкусом. Пусть некоторые считают этот вариант таким же избитым, как розы, а Мидория так не думал. Это всегда были приятные на внешность леди и джентельмены, вежливые в общении, а порой оставлявшие чаевые, «за хорошее обслуживание.» За ромашками приходили отбитые романтики — с ними целоваться на сеновале да смотреть на звёзды.Изуку невероятно нравились его будни флориста, но были цветы, которые он ненавидел. Черные лилии навсегда осели в его сердце пеплом праха и грязью могил. Деку закрыл магазин на перерыв. Опустил жалюзи, повесил табличку «Закрыто». Работать было уже невозможно. Нервные мысли не давали сосредоточиться и заняться делом. Фальшивая улыбка настораживала покупателей, из-за чего выручки было мало. Изуку вернулся в подсобку и рухнул на диван, уставившись в потолок.Карта на стене смотрела на него сотней разноцветных булавок. Каждая точка обозначала чью-то смерть. Каждая красная — заказ, который он принял. Каждая чёрная — похороны, которые он организовал.Три года. Четыре трупа с черными лилиями на груди.Ещё пять трупов, о которых так и не узнала полиция. Все эти смерти прошли через руки Изуку, а он молчал. Молчание — золото, молчание — жизнь, ведь прекратить молчать — подписать себе смертный приговор и букет в подарок.Деку прижался спиной к стене. Съехал по ней вниз, обхватил колени руками. Так он сидел в детстве, когда мама уходила на ночные смены и коридор казался бесконечным чёрным ртом. Так он сидел три года назад, когда хоронил её, а гробовая крышка закрывалась с глухим стуком, от которого подкосились ноги. — Я не могу больше, — прошептал он в пустоту. — Я не хочу. Телефон на столе завибрировал. Изуку, натянутый как струна, резко потянулся к телефону. Белый экран, слепящий глаза, открыл взору непрочитанные сообщения. Номер как всегда незнаком, но адресат отлично известен. Такими грязныии манипуляциями и угрозами занималась только одна его знакомая — Тога. «Три дня, потом цветы». Деку смотрел на экран, пока тот не погас. Глаза бегали туда-сюда, перечитывая злосчастные 4 слова. Белые буквы въелись в сетчатку, как клеймо. Телефон Изуку был весь в мелких царапинах, на нем сказывались долгие годы пользования. Хоть денег с момента покупки значительно прибавилось, нужды в новой модели не было. Пальцы мелко подрагивали, а мысли возвращались к неизбежному: Тога достанет меня везде, даже в моем единственном убежище. Изуку не заплакал. Все его слёзы кончились три года назад как только оборвалась жизнь его самого дорогого человека. Вместо них пришла тупая, ноющая боль в груди — та, которая не уходила, даже когда он спал. Та, которая заставляла просыпаться в три утра и смотреть в потолок, слушая, как бьётся сердце. Зачем оно вообще бьётся? Для чего? Иногда Изуку думал о смысле своего бытия. Нет, он никогда не размышлял о самоубийстве всерьёз. Его скорее настигало желание просто не существовать. Раствориться одним днем, стать лучом солнца, что будет освещать путь другим заблудшим душам, помогать своей яркостью и теплом. Здесь, по его мнению, долг был исполнен, а стараться ради кого-то другого не осталось сил. Да и не нашлось человека, которому Изуку смог бы раскрыть свою самую грязную тайну. Он продолжал сидеть на полу подсобки — от плотной тишины уже закладывало уши. Руки до синяков сжимали предплечья, голова упиралась в колени, а воспоминания нахлынули очередной волной. Горло начало драть от нехватки воздуха и образы прошлого появились перед глазами. Мерзкий холодок пробежал вдоль позвоночника. Ему было двадцать. Только что подписал договор аренды магазина — мамина мечта, ставшая его долгом, тяжёлым, как бетонная плита. В дверь позвонили в час ночи. В этот момент Мидория обустраивал свой уголок, приводил цветы в товарный вид и счастливо вдыхал сладость ароматов, окружавших его. На пороге стоял человек в чёрном. Лица он не запомнил, только глаза. Пустые, как у рыбы на рынке. — Мне нужны цветы, — сказал человек. — Чёрные лилии. Доставить завтра утром на кладбище. — Какие цветы? Для кого? Человек улыбнулся. И от этой улыбки Деку захотелось закрыть дверь, забиться в угол и не выходить. Но рука не слушалась. — Для убитого. Его будут хоронить в семь утра. Букет покрасивее. Хозяин заплатит хорошо. Деку тогда не знал, что «хозяин» — это Шигараки. Не знал, что эти цветы станут сигналом, что он только что продал душу за пачку грязных купюр, которые ушли на аренду и на лекарства мамы. Мама всё равно умерла. Через полгода. В ту же больничную палату, где пахло хлоркой и смертью, принесли букет — чёрные лилии, без записки и адресата. Это было издевательство над его израненной душой. Изуку тогда кричал, как никогда. Выл и драл на себе волосы, виня в случившемся себя. Он так хотел победить мамин рак, что позволил себе брать чёрные деньги, и судьба быстро дала ему оплеуху. — Идиот, — сказал он себе,и голос дрогнул. — Ты мог уйти, ты мог обратиться за помощью, ты мог сжечь этот магазин к чёртовой матери и начать новую жизнь в другом городе, но ты остался, потому что боялся, потому что боишься до сих пор. Он поднялся. Ноги затекли, в коленях стрельнуло, и он чуть не упал, ухватившись за стеллаж. Горшок с геранью покачнулся, но устоял.Телефон снова завибрировал, и на нём красовалось новое сообщение от того же абонента. Завтра будет первое предупреждение, будет больно ему, а не тебе Деку выронил телефон. Экран треснул при падении — тонкая паутина поползла от края до края, рассекла лицо мамы на заставке. Он сразу понял о ком шла речь. Офицеру, с глазами цвета алой вишни полными справедливости, праведного гнева и искрой неподдельного интереса. Больно будет ему. Впервые за долгое время Изуку ощутил пережевание за другого человека. Страх за свою шкуру меркнул на фоне страха за чужую жизнь. Это было странное чувство, но цветочник списывал это на то, что в его биографии уже был человек, пострадавший от его рук. Деку опустился на колени, поднял телефон — осколки стекла впились в пальцы, но он не заметил. Что они задумали? Что, чёрт возьми, они собираются с ним сделать?

***

В салоне черной машины стояла невыносимая духота, были разбросаны стаканчики от кофе, а общее настроение испортилось окончательно.Бакуго упёрся лбом в руль. Машина пахла потом, кофеином и отчаянием — так пахнет холостяцкая жизнь, зашедшая в тупик. Киришима ушёл полчаса назад, хлопнув дверью. — Ты сам себя гробишь, Кацуки. Посмотри на себя — ты похож на зомби из дешёвого ужастика. — Иди в жопу. — Я серьёзно. Этот цветочный псих тебя сожрёт. Ты даже не заметишь, как мозги начнут вытекать через уши. — У меня уже вытекли, — рявкнул Бакуго тогда. — Так что отвали. Бакуго поднял голову. В зеркале заднего вида отражалось чужое лицо: осунувшееся, с красными глазами, с тенью щетины, которая делала его старше на десять лет. Бакуго всегда следил за собой — правильное питание, зал, пробежки, работа офицера обязывала держать себя в форме. Также это был отличный способ сбросить напряжение — одноразовый секс он практиковал редко, ведь это приводило к ещё большему стрессу: хлопки дверью, истерики ночных партнёров и расшатанные нервы. — Когда я успел так похудеть? — спросил он своё отражение. — Чёрт, я забыл поесть. Вчера? Позавчера? — Он пошарил по бардачку, выудил засохший пирожок, что купил Киришима три дня назад. Откусил, медленно прожевал, поморщился. — Сомнительное удовольствие, как и вся моя жизнь. Спасибо, что зубы целы. Он посмотрел на витрину, прищуриваясь, чтобы разглядеть что-то в сгущающихся сумерках.Табличка «Закрыто», жалюзи опущены. Деку не выходил — и Бакуго казалось что он ощущает его присутствие через дверь. Между ними протянулась невидимая нить. Алая, горячая и густая нить. — Что ты там делаешь, цветочник? — прошептал он. — Готовишь побег? Или просто дрочишь в темноте от скуки? — Он помолчал. — Хотя вряд ли. Ты слишком зажатый для дрочки.