Каденция: ледяная свалка.

Дела в этом спорте пошли по пизде относительно недавно, если считать случаи, когда скандалы затронули именно их клуб. До этого Адель Шайбакова смотрела на чемпионов, ломающих хребты на ровном месте, как на пожар в соседнем квартале – страшно, далеко и вроде как не её проблема. Она вообще с детства варилась в этом аду – в том самом, который называют «большим спортом», где вместо крови лёд, а вместо костей и души – судейские оценки и протоколы. На коньки её поставили в четыре года, и с тех пор она почти не помнила, каково это – не чувствовать под ногами холодного лезвия. Мать привела её на каток «Юность» в Уфе, потому что соседка сказала: «Отдай, фигурное катание теперь как футбол, только красивее и денег больше». Мать тогда работала в две смены, отец пил – ничего необычного для Уфы начала десятых, обычная рабочая семья, где дети растут сами по себе, а родители выживают как могут. Адель запомнила только, как упала двадцать семь раз за первую тренировку. Встала двадцать восемь. Тренер Чеслав Петрович, старый хрыч ещё с советским разрядом, с седыми усами и вечно красным носом, тогда сказал матери: «Упёртая. Из таких либо чемпионки, либо никто». Мать почему-то заплакала. Может, от гордости. Может, от того, что её ребёнок может стать «никем». Дальше были годы, которые слились в один длинный, бесконечный день: подъём в пять утра, каток до школы, школа между тренировками, вечерний каток до девяти, ужин на бегу, домашнее задание в полглаза, сон урывками, потому что мышцы болели так, что не заснуть. Соревнования, переезды, чужие города, чужие катки, такие же холодные, как свой уфимский. Падения. Синяки. Растяжения. Первый разрыв связки в двенадцать. Она тогда не поняла, что это на всю жизнь, думала, что просто болит, пройдёт. Не прошло. Не проходит до сих пор, просто научилась не обращать внимания. Чеслав Петрович был жёстким, иногда жестоким, но честным – в том смысле, что никогда не обещал того, чего не мог дать. — Ной сколько влезет, но тебя никто не пожалеет, — повторял он после каждого падения, когда от простреливающей боли на глазах наворачивались слёзы. — На льду ты одна, меня или кого-то другого там нет. Есть только соперницы, которые тебе сопли на кулак наматывать точно не будут. В семь лет она не понимала, что значат эти слова. В двенадцать начала догадываться. В пятнадцать прочувствовала на собственной шкуре. Первое серьёзное золото Адель принесла именно в пятнадцать. Честно говоря, она вообще без понятия, как так получилось. Чемпионат России среди юниоров, город Москва, лёд жёсткий, как в Уфе, только чужой. Она вышла на старт с температурой под тридцать девять, потому что за три дня до вылета свалилась с какой-то дрянью, а Чеслав Петрович сказал: «Сними себя с чемпионата и больше никогда не выйдешь на этот лёд. Ни на какой, поняла? Я тебя тренирую не для того, чтобы ты прижимала задницу при первой же сопле». Он, конечно, преувеличивал – тренировал бы, куда он делся, старый хрыч без неё бы тоже остался не у дел. Но тональность была правильной: сниматься нельзя. Потому что если один раз позволишь себе слабину – второй раз позволить будет легче. А там и до привычки проигрывать недалеко. Она вышла. Сделала короткую программу – грязно, но терпимо. Половину она просто забыла, вошла в импровизацию, на вращении чуть не свалилась от головокружения, но успела выехать. В произвольной решила рискнуть: четверной тулуп, который на тренировках получался через раз. Разбег, дуга, отталкивание – и вдруг, совершенно неожиданно для самой себя, она почувствовала, что летит правильно. Тело сгруппировалось само, вращение пошло ровно, приземление – мягкое, как на перину. Она не поверила себе. Приземлилась, выехала, и всё ещё не верила. Судьи поставили её первой, потому что четверной тулуп в пятнадцать лет у девочки, которая только в этом году показала свой первый тройной аксель, это было событие. Соперницы попадали, перекрутили, недокрутили, кто-то упал на ровном месте от нервов. Адель не смогли переплюнуть даже питерские. Как так вышло – не знал никто. Ни тренер, который за всю карьеру не воспитал ни одного чемпиона такого уровня. Ни врачи, которые разводили руками: «Температура, организм ослаблен, прыжок не должен был получиться, она должна была свалиться в обморок от такой нагрузки». Ни она сама, которая до сих пор иногда прокручивала тот прокат в голове и не находила объяснения. Просто звёзды сошлись. Или ей просто повезло. В большом спорте везение такой же навык, как прыжок в четыре оборота. Только везению нельзя научиться. Оно либо есть, либо нет. В тот день оно у неё было. Она стояла на пьедестале, сжимала дурацкую медаль – тяжёлую, неудобную, которая давила на шею, оставляя противный красный след, который так и хотелось почесать – и чувствовала только одно: горячечный озноб, колотящееся сердце и желание вырубиться прямо на гимне, не дожидаясь финальных аккордов. Флаг поднимался, толпа хлопала, тренер махал ей с трибуны, и Адель улыбалась в камеры, хотя внутри всё тряслось от температуры и непонимания: что только что произошло и что с ней теперь будет. С золотом ей вручили кое-что ещё. Не только медаль, грамоту и дурацкий кубок, который потом пылился в шкафу среди старых коньков и засохших букетов. Ей вручили понимание. Оно пришло не сразу, а через пару часов после награждения, когда шампанское выветрилось, толпа разошлась, а тренер ушёл курить с какими-то мужиками в дорогих костюмах, оставив её одну в комнате отдыха при арене. Комната отдыха была обставлена так, как будто кто-то пытался изобразить уют, но сэкономил на всём, кроме акцентов. Пластмассовые стулья, дешёвые, из тех, что ставят в школьных столовых, скрипучие и неудобные. Стол из ламинированной ДСП с царапинами, на котором кто-то вывел ножом не то сердце, не то неприличное слово. Диван с пятнами, происхождение которых лучше было не выяснять. Запах хлорки – дезинфекция после утренней уборки, смешанный с запахом пота, дешёвого освежителя воздуха и чужого парфюма. Адель сидела на этом диване, сжимая в руках пластиковый стакан с тёплой водой, и пыталась привести мысли в порядок. Голова гудела от температуры и адреналина. Дверь открылась без стука. Вошли двое. В костюмчиках – так говорят про недорогие костюмы, которые должны выглядеть дорого, но выдают себя тканью и посадкой. С улыбками, от которых хотелось проверить, на месте ли кошелёк и не потянул ли кто за резинку на трусах. Представились спонсорами. Назвали какие-то имена, названия каких-то фондов, организаций. Они говорили быстро, как продавцы, которые знают, что их товар нужен тебе больше, чем ты им. Говорили о её таланте, о редком даре, о том, что такие прыжки случаются раз в десять лет. Говорили, что без поддержки, без правильного подхода, без специальной программы ей будет трудно удержаться на вершине. Говорили о «витаминках» для тонуса, о добавках, которые не запрещены, но и не разрешены, о серой зоне, где можно маневрировать, если знаешь, как. Один из них – с толстым лицом и с пальцами, унизанными перстнями – называл это «помощью в восстановлении». Вся страна знает, что у неё разорвана связка. Второй – молодой, с глазами акулы, с идеальным маникюром на длинных пальцах – называл это «стратегическим партнёрством». Они говорили разное, но смысл был один: ты хороша, но без нас ты долго не протянешь. Конкуренция растёт, нагрузки растут, а ресурсы организма не бесконечны. Мы дадим тебе то, что продлит твою карьеру. Ты дашь нам медали. Они не тыкали ей в лицо шприцем. Не говорили прямо: «Вот допинг, обкалывайся». Они были слишком умны для этого. Они говорили о «восстановительном курсе», который проходит под наблюдением их врачей. Они оставляли себе путь для отступления. Если бы Адель согласилась, они бы никогда не произнесли слово «допинг» вслух. Они бы упаковывали это в красивые обёртки и медицинские термины. Но Шайбакова уже не была дурой. Она выросла на катке, среди слухов, намёков и историй о тех, кто говорил «да». Она видела, как эти «да» превращали чемпионов в инвалидов, в зависимых, в тех, кто потом не мог остановиться, потому что без «витаминок» тело отказывалось прыгать даже в два полных оборота. Она сказала «нет». Спокойно, без истерики. Сказала, что подумает, хотя уже всё решила. Сжала визитку, которую ей вложили в руку – глянцевую, дорогую, с золотым тиснением – и дождалась, пока они уйдут. Удалялись они не спеша, уверенные в своей правоте, уверенные, что она позвонит. Все звонят. Все рано или поздно понимают, что без помощи со стороны не выиграть. Адель выбросила визитку в урну. Разорвала сначала на две части, потом на четыре, потом на мелкие клочки, чтобы никто не подумал, что она передумает и полезет собирать этот пазл. Вечером, в гостиничном номере, когда она лежала на кровати с мокрым полотенцем на лбу, пытаясь сбить температуру, пришёл Чеслав Петрович. Он сел на стул у окна, долго молчал, скручивая свою вечную сигарету, и хотя курить в номере запрещали, ему было плевать. Потом посмотрел на неё своими выцветшими глазами и спросил: — Предлагали? — Предлагали, — вздохнула Адель. — Что сказала? — Сказала – подумаю. Визитка в мусорке. Тренер кивнул, затянулся, выпустил дым в форточку. Помолчал ещё. — Умная девочка, — сказал он наконец. — Хотя дура. Потому что они не отстанут. Теперь они будут доёбывать каждый раз, когда ты будешь выигрывать. Будут приходить и предлагать. Будут давить, убеждать и запугивать. Адель не ответила. У неё не было слов. Только лихорадочный жар и тяжёлая, свинцовая усталость, которая опустилась на плечи. — Что мне делать? — спросила она тихо. — Держаться, — пожал плечами Чеслав Петрович. — И не доверять никому. Даже мне, если я когда-нибудь скажу, что это безопасно. Он оказался прав насчёт того, что они не отстанут. Визитки, предложения, намёки – сначала завуалированные, заботливые, потом всё более прямые, циничные, иногда грубые – преследовали её следующие четыре года. Они приходили после побед, после поражений, после травм, когда она была слаба и уязвима. Они звонили, писали, подходили на турнирах, в раздевалках, в гостиницах, даже на тренировках под видом «друзей федерации». Адель научилась говорить «нет» так, чтобы это звучало как «отвалите, я не дура, и никогда вами не стану». Но настоящая охота на неё началась через время.

***

В один из дней они пересекли черту. Это случилось на отборочных соревнованиях в Москве, где были абсолютно все, хотя бы мало-мальски известные фигуристы, одиночники и парники, – вся элита, все те, кто мечтал о том, чтобы их имена запомнили. Шайбакова сидела и перевязывала коньки, когда к ней подошёл высокий мужчина в чёрной куртке, с лицом, которое она видела впервые. Он добродушно улыбнулся, протянул ей бумажный пакет, и сказал, что Чеслав Петрович купил ей обед, но не успел передать, потому что его вызвали к судьям, и он попросил передать через него. Адель взяла пакет без задней мысли – она была голодна, устала, голова кружилась от напряжения. Она открыла пакет, заглянула внутрь, и увидела там бутылку воды и круассан с ветчиной, помидором и сыром, завернутый в прозрачную плёнку, который выглядел так аппетитно, что у неё заурчало в животе. Бутылка воды подозрительно легко поддалась, когда она откручивала крышку, но она не придала этому значения, потому что ей хотелось пить, хотелось просто сделать глоток и забыть на секунду о том, что её ждёт на льду. Она уже поднесла бутылку к губам, как вдруг её буквально выхватили из рук. — Совсем самосохранения нет? Голос был резким, даже злым, и Адель моргнула, подняв брови, в полном непонимании того, что происходит. Бутылка полетела через трибуны, куда-то через сидения, расплескалась в воздухе, прокрутилась несколько раз и исчезла за рядами, оставив после себя только мокрый след на лестнице и полу. Адель подняла глаза и увидела перед собой девушку. В белой форме с соответствующей эмблемой на груди. Она стояла, скрестив руки, и смотрела на Адель так, будто та только что пыталась совершить что-то против всей нации фигуристов. — Ты что творишь? — спросила Адель, чувствуя, как внутри неё закипает злость. — У парников времени свободного дохера, Николаева? — Не учили с чужих рук не есть? — Буквально выплюнула девушка в белой форме. — Или ты как псина, всё в рот тащишь? Они были знакомы через одно рукопожатие – телевизионное. Адель называли светом в мире одиночников, ракетой, той, кто взлетела в пятнадцать лет и с тех пор не собиралась останавливаться. Николаеву же – птицей, ангелом с огромных размеров крыльями, которая парила над льдом в своих парных программах и собирала все возможные награды, которые только могла получить спортсменка её уровня. По мнению Шайбаковой, из огромных размеров у Виктории было только дутое самомнение и напыщенность, которые она не стеснялась показывать во время интервью на соревнованиях, где они и пересекались. Адель была уверена, что та и не представляет, каково это – выходить на старт одной, без поддержки. Вика не стала ждать ответной колкости от любимой коллеги, развернулась и пошла в противоположную сторону, к высокому парню – её постоянному партнёру, с которым она откатывала программы уже несколько лет подряд. Вот с ним Адель поддерживала стабильный нейтралитет, могла перекинуться на перерыве парой фраз. Да что она вообще себе позволяет? Если она настолько в себе сомневается, что решила насолить не то, чтобы другой парнице, а одиночнице, у которой и без её припиздей в пустой голове жизнь не совсем сахарная – значит, должна быть готова к ответному «удару». Она влетела в раздевалку, как вихрь, который сметает всё на своём пути. Дверь хлопнула за ней так громко, что эхо разнеслось по пустому помещению, отражаясь от кафельных стен и металлических шкафчиков. Адель не смотрела по сторонам – она знала, что никого нет, что все уже ушли к своим тренерам. Она прошла мимо лавочек, мимо открытых шкафчиков, в которых ещё висели забытые вещи, и остановилась только когда оказалась перед шкафчиком с табличкой «Николаева В.». Она не колебалась. Её рука дёрнула ручку, и шкафчик открылся с тихим, металлическим скрежетом. Внутри лежала сумка – чёрная, с вышитым на ней символом питерского клуба. Она достала её, поставила на лавочку и, не задумываясь, расстегнула молнию. Она достала один конёк. Тяжёлый, холодный, с блестящими лезвиями, которые были отточены до идеала. Адель развернулась, сжала конёк так, что костяшки побелели, и с размаху ударила им о железную ножку лавки. Звук был противным, визгливым – металл о металл, который пронзил тишину раздевалки. Она ударила ещё раз. И ещё. Каждый удар оставлял на лезвии царапины, зазубрины, которые потом, на льду, превратятся в ловушку. Она била с такой силой, что её рука начала дрожать, но она не остановилась, пока не увидела, что лезвие выглядит уже не идеально, а покрыто мелкими, почти незаметными повреждениями. Она повертела конёк в руках, рассматривая свою работу, и удовлетворённо хмыкнула. Перед началом отборочных на лёд, как в общий загон, выпустили всех спортсменов. Они друг с другом сталкивались, переговаривались и отвлекались, арены не хватало для свободного перемещения каждого. Шайбакова вырисовывала круги вдоль бортика, разогревая ноги – если она до выступления прогонит свою программу ещё хотя бы раз, её просто стошнит. Николаева со своим партнёром вышли самые последние. Их долго мариновала женщина, которую все знали как очень сурового тренера – Галина Сергеевна. Не дай Бог ты попадёшь в её лапы после кого-то другого – она тебя съест с потрохами, если ты не будешь ездить, как необходимо ей. Все её спортсмены катались под одну гребёнку, ни о какой импровизации и речи быть не могло. Из-за потерянного времени они поехали на прогон без разогрева. Николаева не раскатала свои коньки хотя бы одним кругом вокруг бортика или двойным акселем. И вот, где-то на середине номера, партнёр опустил Викторию на лёд, как делал это сотни раз до этого. Она коснулась льда лезвиями, и в этот момент что-то случилось. Её конёк заскользил не так, как должен был, потерял сцепление, и Вика, которая должна была просто выехать вперёд, вдруг дернулась, попыталась удержать равновесие, но не смогла. Её нога подкосилась, и она упала на бок. Нелепо, растерянно, раскинув руки в стороны, как будто она была в состоянии алкогольного опьянения. Парень замер, не понимая, что произошло, и уставился на неё с таким выражением, будто она только что сделала что-то невозможное. Впервые он видел её падающей на ровном месте, на элементе, который они отработали до автоматизма. Поделом ей. Только после конца отборочных, когда все результаты были объявлены, а Шайбакова, занявшая первое место среди одиночников, сидела на скамейке и смотрела на пустой лёд, она решила спросить у Чеслава Петровича. Тот стоял рядом, перебирал какие-то бумаги и что-то бормотал себе под нос, как всегда делал, когда был чем-то недоволен. — Чеслав Петрович, — позвала она, и он поднял голову. — Зачем вы передали мне на обед круассан? Вы же знаете, что я не ем такое, перед стартом тем более. Это же каллорийная бомба, я бы потом не встала. Он посмотрел на неё так, будто она говорила на китайском. — Ничего я тебе не передавал, — ответил он, нахмурив брови. — Ты с ума сошла? Я с утра сидел на совещании, ты думаешь, у меня есть время думать как бы набить тебе брюхо? Адель замерла. Она смотрела на него, чувствуя, как внутри неё, где-то глубоко, разливается холод, такой же, какой пробирал через костюм во время падений. Что бы было, если бы она всё же отпила? Получается, что Николаева спасла ей не только карьеру, но и жизнь. А Адель в ответ подложила ей дохлую крысу под подушку. Вот так она из единственного, кто искренне ей помог, вырастила себе ещё одного потенциального врага. Трёхочковый, Шайбакова.

***

Теперь ей было девятнадцать, и это уже не смешило. Вообще, перестало быть смешно где-то в промежутке между восемнадцатым днём рождения, который она отмечала в поезде, по пути с соревнований на соревнования, с тренером и парой пачек чипсов в качестве подарка, и очередной новостью о том, что очередной знакомый фигурист сломал очередную кость или снят за очередной допинг, или просто исчез из новостей и соцсетей. Смех закончился, когда Адель поняла: она больше не боится за себя. Она боится за тех, кто ещё держится. Потому что каждый из них мог стать следующим. Каждый прокат мог быть последним. Каждая медаль – прощальным подарком перед тем, как рухнет либо тело, либо психика, либо и то и другое вместе. Через неделю после её дня рождения федерацию буквально сотрясла новость о расформировании лучшей пары страны. Это было громко и неожиданно. Все спортивные каналы говорили об этом, все газеты печатали заголовки, все комментаторы обсуждали, как такое могло случиться. Парень, с которым Адель была неплохо знакома, был обвинён в употреблении допинга. Но так было только в новостях. На деле каждый, кто был в этих кругах, знал правду: тот самый парень, сильный, надёжный, который держал Викторию на высоте вытянутых рук, сломал позвоночник. Упал с лестницы в питерском ледовом дворце. Говорили, что он просто поскользнулся, но в мире фигурного катания никто не верил в случайности. Адель знала это лучше других. Она понимала, что он не случайно решил полетать. Николаева осталась одна и была вынуждена сойти с дистанции. На международном чемпионате от России не было выдвинуто номинантов на парное катание, а о самой девушке не было слышно нигде. Шайбакова смотрела на новый сезон и не видела в нём ничего, кроме надвигающейся стены. Прыжки, спирали, вращения, дорожки шагов — всё это превратилось в один сплошной звук: хруст. Хруст льда под лезвием, когда лёд подмерзает неровно и лезвие вгрызается слишком глубоко. Хруст связок, когда колено выворачивается не в ту сторону. Хруст позвонков, когда падение приходится на копчик и волна бьёт вверх по позвоночнику. Хруст надежд, когда судьи ставят баллы ниже, чем ты ожидал, потому что ты из не того клуба, или твой тренер не в той федерации, или ты просто не позвонила нужным людям. В девятнадцать лет Адель чувствовала себя старухой, и не потому, что у неё болели колени (хотя болели, и спина ныла по утрам, и пальцы на ногах полностью потеряли чувствительность ещё года два назад), а потому, что она слишком много раз видела, как молодые, здоровые, талантливые ребята превращаются в инвалидов, алкоголиков, зависимых или просто в пустые места с глазками. Один за одним уходили те, кого она знала. Те, с кем она стояла на пьедестале рядом, плечом к плечу, улыбаясь в камеры и делая вид, что они соперницы, а не подруги. Те, с кем она ругалась в раздевалках из-за музыки, из-за костюмов, из-за того, кто первый зайдёт в душ. Те, с кем пила дешёвое шампанское после соревнований прямо в раздевалке, из пластиковых стаканчиков, под крики тренеров «завязывайте, завтра тренировка». Те, с кем смеялась над судьями, когда те ставили странные оценки, которые никто не мог объяснить, и жаловалась на тренеров, когда те загоняли их до изнеможения на тренировках, не давая ни минуты отдыха. В федерации забили тревогу лишь тогда, когда обнаружили, что на международные старты некого отправлять. Это случилось не вдруг – процесс был постепенным, как заползание в кипяток лягушки, которая не понимает, что уже сварилась. Сначала некому стало ехать на юниорские чемпионаты – места пустовали, или их отдавали тем, кто никак не тянул на уровень. Потом просели взрослые, когда Кирилла, опытного одиночника, просто дисквалифицировали, Лена, парница с неплохими ожиданиями, сломалась и бросила спорт по собственному желанию, а Дима, больше шоумен, чем спортсмен, вообще впал в кому. Федерация посылала запасных, третьих номеров, тех, кого раньше даже на сборы не брали. Они проигрывали. Иногда позорно, иногда нет, но золото — то самое золото, к которому привыкли в кабинетах чиновников — переставало приезжать в Россию. Сначала бронза, потом серебро, потом девятые места, потом – невыход в финалы. Вот это позор. Спонсоры, глядя на пустеющие ряды чемпионов и на статистику поражений, начали дышать так громко, что их сопение слышали даже в правительстве. Деньги рекой лились в спорт – государственные, частные, олимпийские, любые, которые можно было освоить. А медали возвращались обратно – всё чаще бронзовые, всё реже золотые, а потом и бронзовые перестали приезжать. Телевизионщики начинали ворчать – рейтинги падали, рекламодатели отворачивались, коммерческие турниры отменялись один за другим. Чиновники оправдывались: виновато стечение обстоятельств, травмы, молодёжь не готова, конкуренция высока. Тренеры искали виноватых среди спортсменов: мало стараются, мало пашут, мало верят в победу, не соблюдают режим, слишком много думают о себе. Никто, разумеется, не сказал вслух то, что было очевидно любому, кто хоть раз заглянул за кулисы: виновата система. Система, которая годами работала на износ, выжимая из спортсменов всё до капли, а потом выбрасывая их, как использованные шприцы – без реабилитации и без пенсии. Система, в которой допинг стал не исключением, а правилом, а отказ от него – карьерным самоубийством. Система, в которой тренеры требовали выступать на сломанных ногах, а врачи подписывали фиктивные справки. Система, в которой выживали только те, у кого были деньги, связи или счастливый билет. Система, которая пожирала своих детей и требовала новых. Система у нас лучшая в мире — это чиновники повторяли на каждом совещании, в каждом интервью, на каждом банкете. Это спортсмены — говно. Не умеют, не хотят, не стараются. Надо просто лучше работать. Просто больше пахать и не ныть лишний раз. Адель слышала этот разговор сто раз — на совещаниях, на сборах, в раздевалках, куда доносились голоса тренеров из коридора. Её таскали на эти совещания как «лицо российского фигурного катания» — сажали в мягкие кресла рядом с дядьками в пиджаках, заставляли улыбаться и кивать, когда нужно было улыбаться и кивать, и молчать, когда нужно было молчать. Она сидела, сжимая подлокотники так, что белели костяшки, и ненавидела каждого из них так сильно, что у неё сводило челюсть. Решение нашлось типичное русское: если корабль тонет, надо сбросить за борт всех, кто весит меньше, и надеяться, что остальные как-нибудь доплывут. Не менять систему, не лечить травмированных, не разбираться с допингом, не наказывать виноватых. Всё это сложно, долго и требует ресурсов. Вместо этого – просто объединить. Клубы Уфы, Питера и Москвы склеили в одно огромное ледовое месиво, в суперклуб, где должны были собраться все сильнейшие. — С миру по нитке, — сказал министр спорта на пресс-конференции, улыбаясь в камеры, поправляя галстук и сверкая начищенными ботинками. — Теперь у нас будет суперклуб, где соберутся все сильнейшие фигуристы страны. Конкуренция возрастёт, результаты – тоже. Москва готова принять лучших. Адель смотрела эту пресс-конференцию в телефоне, лёжа на кровати в уфимской общаге, жуя сухой батон, потому что в столовой уже закрыли раздачу. Смотрела на улыбающегося министра, на кивающих чиновников, на хлопающих журналистов, и думала: «С миру по нитке – голому рубашка. Вопрос только, кто будет голым, а кто в рубашке. И кто в какой рубашке поедет в Москву, а кто останется вообще голым». Уфимский клуб расформировали. Это слово звучало как приговор, официальный и безжалостный. Уфимский клуб, который воспитал не одно поколение фигуристов, который стоял на карте спортивной России с семидесятых годов, который давал стране медали, когда Москва ещё только училась кататься, – расформировали. Тренерам разослали уведомления: кто хочет – может переехать в Москву, место на катке найдётся. Кто не хочет – может искать работу самостоятельно. Большинство не захотело. Уфимские тренеры были людьми старой школы: с квартирами, семьями, привычками, корнями, которые не выдернуть просто так, приказом из министерства. У них были ученики, которые не поехали бы в Москву. У них была жизнь, которую они не собирались менять ради прихоти чиновников. Они остались в Уфе – кого-то пристроили в местные ДЮСШ на полставки, кто-то ушёл в коммерческие группы, кто-то просто ушёл на пенсию досрочно, с горькой усмешкой. Спортсменам повезло меньше. Им не предлагали оставаться. Уфимские фигуристы – те, кто ещё держался, кто не сломался, кто не ушёл в шоу или запой – получали приказы о переезде. Кто-то ехал скрепя сердцем, кто-то с надеждой, кто-то, как Адель, без особого выбора. Потому что остаться в Уфе означало потерять всё: доступ к соревнованиям, финансирование, имя. Без клуба ты никто. Без клуба ты не получишь путёвку на чемпионат России. Чеслав Петрович подал заявление на пенсию, как только услышал новость по телевизору. Он сидел в своём кабинете – тесной комнатушке с облупившимися стенами, портретом советского фигуриста на стене и вечной пепельницей, полной окурков – слушал новости, курил, пил чай из гранёного стакана. Потом позвонил Адель. — Мне шестьдесят второй год, Шайбакова, — прохрипел он. — Я не поеду в эту помойку. Ты тоже не езжай. Оставайся, найди другого тренера, катайся на региональных. Лучше быть живой чемпионкой Уфы, чем мёртвой чемпионкой Москвы. — А если я не хочу быть чемпионкой Уфы? — спросила Адель. — Если я хочу быть чемпионкой мира? Если я хочу не просто выжить, а выиграть? Чеслав Петрович молчал так долго, что она подумала, что он повесил трубку. Она уже хотела перезвонить, но услышала его дыхание: тяжелое, с присвистом, которое она знала с четырёх лет, когда он командовал на катке, не повышая голоса. — Тогда будь осторожна, — сказал он наконец. — Не доверяй никому. И запомни: в Москве ты никому не нужна. Ты там не чемпионка, ты там – приезжая, которая отнимает чужое место. Твои медали там ничего не значат. — Я справлюсь. — Знаю, — ответил Чеслав Петрович. — Ты всегда справлялась. Поэтому я и взял тебя, соплячку, в четыре года. Потому что увидел: не сломаешь. И не сломали пока. Он повесил трубку. Больше они не разговаривали. Чеслав Петрович ушёл на пенсию, продал свою старую Волгу, купил билет до Барнаула – у него там жила сестра – и уехал из Уфы, не попрощавшись лично. Оставил только короткое сообщение в ватсапе: «Не поминай лихом. Катайся. Я всегда буду на трибуне, даже если меня там нет». Адель прочитала, заплакала на минуту, вытерла слёзы кулаком и принялась собирать чемодан. Она осталась одна. Без тренера, без клуба, без той уютной уверенности, что она главная на катке, потому что катка, считай, больше не было. Был только приказ о переезде, ключ-карта от московского катка и пластиковая карточка с чипом, которой можно открывать дверь в раздевалку. Было расписание тренировок – чёрно-белый лист с фамилиями, временами, запретами. Был список тренеров, к которым можно было прикрепиться, короткий, как жизнь среднестатистического фигуриста в этом виде спорта, напечатанный мелким шрифтом, чтобы не занимал много места.

***

В первый день она дала понять всему московскому катку: Уфа не пальцем деланная, но и про спокойные дни все могут забыть. Расписание, которое ей выдали в федерации вместе с ключ-картой и сухой чиновничьей улыбкой, Адель даже не стала читать до конца. Она вообще не из тех, кто читает инструкции – слишком много правил, которые кто-то придумал для того, чтобы удобнее было управлять послушными девочками. Адель Шайбакова никогда не была послушной. Это качество, которое Чеслав Петрович сначала пытался выбить из неё клюшкой тренировавшихся после них хоккеистов, потом смирился, а потом, кажется, даже начал уважать. «Дурная бошка», — говорил он, когда она в очередной раз делала что-то не по правилам. «Дурная, зато своя». В Москве дурные бошки не приветствовались. В Москве любили систему, порядок, прозрачность отчётности и отчётность по прозрачности. Жильё она сняла сама – однушку в спальном районе, недалеко от метро, с нормальным ремонтом, холодильником и даже посудомоечной машиной, которой она, скорее всего, никогда не воспользуется, потому что привыкла мыть тарелки руками в Уфе, где посудомойки были только в журналах о красивой жизни. Деньги позволяли. Она не была богатой, но и нищей тоже. Два золота чемпионата России, серебро Европы, спонсорские контракты — не гигантские, но стабильные — оставили ей подушку безопасности. Плюс федерация, скрепя сердцем, выделила подъёмные для переезда. Не миллион, но на первое время хватит. Адель не привыкла сорить деньгами — Чеслав Петрович научил её считать каждую копейку, потому что в спорте всё непредсказуемо: сегодня ты на коне, завтра без ноги, и никто тебе не поможет. Она откладывала, экономила, вкладывалась в коньки и врачей, а не в красивые сумки и рестораны. Так что однушка в спальнике — это был разумный компромисс между «не ободрать как липку» и «не жить в общаге с тараканами». Ремонт был свежий, окна выходили во двор, соседи не шумели. Адель разложила вещи, повесила в шкаф свой старый синий тренировочный костюм, поставила коньки в прихожую и почувствовала что-то похожее на уют. Не дом, конечно. Уфа была домом. Но Москва могла стать хотя бы временным пристанищем. На каток она поехала на метро. Не потому, что не могла позволить такси — могла, на первое время хватило бы. Но метро было быстрее. В Москве она бывала несколько раз раньше — на соревнованиях, на сборах, на показательных выступлениях. Её возили на такси или автобусами от гостиницы до арены и обратно, не давая заблудиться. Но сама, без сопровождающих, в московской подземке она оказалась впервые. И даже с картой в телефоне, даже с записанными названиями станций на бумажке — перестраховалась на всякий случай — она умудрилась дважды ошибиться переходами. На «Комсомольской» она пошла не в ту сторону, наткнулась на тупик, выругалась сквозь зубы, развернулась и потопала обратно, неся за спиной рюкзак с коньками. Прохожие неслись мимо, не замечая её. Кто-то толкнул плечом, не извинился. Адель хотела рявкнуть вслед, но передумала – скандал в метро в первый же день не входил в её планы. Она свернула на другую ветку, перепроверила маршрут, вздохнула с облегчением – всё правильно. На станции «Сокольники» она вышла, поднялась наверх и увидела арену. Большое здание со стеклянными стенами, вывеска, турникеты. Она приложила ключ-карту – пикнуло, пропустило. Охрана в стеклянной будке даже не подняла головы – им было плевать, кто пришёл, главное, чтобы пропуск сработал. У входа на лёд лежала толстая книга – журнал учёта, куда каждый спортсмен должен был записаться перед выходом. Фамилия, время, группа. Адель взяла ручку на верёвочке, нашла свободную строчку. Расписание, которое ей выдали, было рассчитано на её группу — уфимских, которые должны были приехать только завтра. Сегодня на льду были питерские. По правилам, она не имела права выходить в их время. По правилам, она должна была сидеть на трибуне и смотреть, как катаются чужие, привыкать к новому месту, ждать своего часа. По правилам. Адель посмотрела на журнал. Посмотрела на дверь, за которой слышался знакомый хруст коньков. Ей вдруг стало тошно от одного только слова «правила». Правила придумали те, кому выгодно, чтобы спортсмены были послушными и предсказуемыми. Адель никогда не была предсказуемой. Она чиркнула свою фамилию в журнале — «Шайбакова А., без тренера» — и решительно толкнула дверь. Хер она будет сидеть на трибуне. В раздевалке она быстро переобулась, натянула костюм. Коньки зашнуровала туго, как учили, чтобы нога не болталась и чтобы чувствовать опору. Потопала, проверяя. Всё было как надо. Она вышла на лёд. Знакомый хруст раздался под лезвием, когда она ступила на поверхность. Лёд в Сокольниках оказался именно таким, каким она его запомнила с прошлых приездов — жёстким и сухим. Он вгрызался в лезвие, требовал точности и не давал расслабиться. Адель сделала круг, привыкая. Второй. Третий. Тело вспоминало, как ведут себя коньки на этой поверхности, куда ставить ногу при отталкивании, как держать дугу. На льду катались питерские. Человек десять-двенадцать. Кто-то разучивал вращения в углу, кто-то гонял круги, двое тренеров стояли у бортика, переговариваясь. Адель старалась не привлекать внимания, скользила вдоль борта, держалась края. Она знала, что её присутствие – нарушение, но надеялась, что на большом катке её не заметят. Тренировка шла своим чередом, никто не обращал на неё внимания. Несколько раз мимо пролетали фигуристы, бросали короткие взгляды, но без интереса, просто фиксируя чужое присутствие и тут же забывая. Она прокатилась прогулочным темпом несколько кругов, привыкая к льду. Потом осмелела. Начала набирать скорость. Ветер засвистел в ушах, мышцы разогрелись, дыхание выровнялось. Адель почувствовала тот самый драйв, ради которого она вообще выходила на лёд: когда ты несешься, и никто тебя не трогает, и нет ничего, кроме тебя, коньков и этой белой бесконечности. В такие моменты она забывала обо всём – о переезде, о федерации, о том, что тренер бросил её, о том, что предстоит ещё столько всего пережить. Она просто летела. Она решила попробовать прыгнуть. Не сложный, простой – двойной тулуп, для разминки, чтобы проверить лёд на отталкивание. Разогналась по дуге, выбрала момент, оттолкнулась. И в тот самый момент, когда она уже подлетала, когда тело сгруппировалось для вращения, в неё влетело что-то тяжёлое. Удар пришёлся в бок, в плечо, в бедро – мгновенно, неожиданно, сбивая весь ритм. Адель потеряла ориентацию. Мир перевернулся: лёд, потолок, чьи-то лица, снова лёд. Она упала на спину, больно ударившись копчиком, и её понесло. Кубарем, не в силах затормозить, она проскользила по льду несколько метров, оставляя за собой полосы от лезвий, сбивая дыхание, хватая ртом холодный воздух. Ледяная крошка летела в лицо, в волосы, за шиворот. Она попыталась остановиться, вонзить коньки в лёд, но инерция оказалась сильнее. Её пронесло почти до самого бортика – она врезалась в него плечом, затылком, отбила руку. Боль вспыхнула яркая, острая, как удар ножом. На секунду потемнело в глазах. Адель села, потирая ушибленное плечо. Боль прострелила руку, но она стиснула зубы и закричала. Громко, зло, так, чтобы все слышали: — Блять, по сторонам смотреть не учили?! Голос разнёсся под сводами арены, отразился от стеклянных стен, ударил в уши. Несколько фигуристов замерли. Тренеры у бортика подняли головы. Адель огляделась, пытаясь понять, кто виноват. И увидела. На льду, недалеко от места столкновения, лежала спортсменка. Чёрные волосы, собранные в тугой пучок, белый костюм с питерским гербом. Она лежала на боку, поджав ногу, и не двигалась. К ней уже подъехали несколько фигуристов: кто-то склонился, что-то спрашивая, кто-то держал её за руку, кто-то оглядывался, ища врача. — Шары протри сначала, прежде чем на лёд лезть! Адель узнала этот голос. Она слышала его на соревнованиях – короткие интервью после прокатов, где она отделывалась односложными «спасибо, я рада, но это не предел моих возможностей», а вечно вежливая и холодная девица раздавала комментарии как по нотам. Узнала фигуру: чёрный пучок, белый костюм с питерским гербом, худые руки, которыми она теперь упиралась в лёд, пытаясь приподняться. Виктория Николаева. Ей пытались помочь, силой поднять и усадить задницей на лёд. Вика оттолкнула чужую руку, села сама, потирая ушибленное бедро, и посмотрела прямо на Адель. Взгляд был такой, что, кажется, лёд под ногами мог бы треснуть от одного его напряжения. А сама Шайбакова в это время сидела на льду, пытаясь отдышаться, и чувствовала, как к ней кто-то подъезжает. Коньки скрежетнули совсем рядом, и она подняла голову. Девушка. Светловолосая, высокая, в таком же белом костюме, как у Вики – питерская форма. Лицо спокойное, без паники, только лёгкое беспокойство в глазах. Она протянула руку – открытую ладонь, не боясь испачкаться о чужой пот или лёд. — Ты как? — спросила она. Адель хотела огрызнуться, сказать что-то в духе «отвали, сама справлюсь». Но сил на огрызания не осталось. Удар был сильным, плечо болело, в голове гудело. Она смотрела на чужую руку, протянутую ей, и понимала, что лежать на льду и изображать из себя независимую чемпионку – глупо. Она приняла помощь. Схватилась за чужую ладонь, и девушка легко, с привычным усилием, потянула её вверх. Адель встала на ноги, пошатнулась, но устояла. Отряхнула костюм – на боку, там, где теперь была новая дырка, проступила свежая кровь. — Нормально, — сказала она, не глядя на спасительницу. — Она в тебя влетела? Адель хмыкнула. Посмотрела на Вику, которая сидела на льду, окружённая фигуристами и подбежавшим врачом. Чёрный пучок растрепался, волосы лезли в лицо, но глаза всё так же сверкали злостью. — Ну точно не я в неё. Светловолосая усмехнулась — уголком губ, едва заметно — и убрала руку. — Осторожнее в следующий раз, — предупредила она. — Здесь не любят, когда кто-то катается без очереди. — Я запомню, — Шайбакова уже хотела отъехать, но с другого конца катка донёсся голос – хриплый, злой, пробитый ненавистью: — А ты, блядь уфимская, вали отсюда, пока целая! Адель обернулась. Вика уже стояла – пошатываясь, опираясь на руку врача, но стояла. Чёрный пучок распался, на белом костюме темнело пятно, то ли кровь, то ли грязь со льда. Глаза узкие, губы сжаты в нитку. Она смотрела на Адель так, будто та только что переехала её любимую кошку, а потом вернулась и переехала ещё раз. — Я вообще-то здесь по расписанию, — соврала Адель, складывая руки на груди. — В отличие от некоторых, кто не смотрит, куда прёт. — По расписанию? — Вика усмехнулась, и в этой усмешке было столько яда, что можно было травить крыс в радиусе километра. — Твоё расписание – завтра, милая. Сегодня здесь моё. Но ты, видимо, не умеешь читать. Или смотреть по сторонам. Или вообще пользоваться головой по назначению. Я слышала, в Уфе с этим напряг. — А в Питере, я смотрю, напряг с воспитанием, — парировала Адель, не моргнув глазом. — Тебя мама не учила, что на людей налетать невежливо? Или ты из тех, кого растили в конюшне? — Лучше быть из конюшни, чем без лошади, — скривилась Вика. — У тебя, я смотрю, не только тренера нет, но и языка нормального. — У меня хотя бы партнёр хребет не ломал, — выпалила Адель. Тишина наступила такая, что стало слышно, как скрежещут коньки у самого дальнего борта. Кто-то из питерских охнул. Врач замер. Девушка, которая всё ещё стояла рядом с Адель, дёрнулась, будто её ударили. Николаева побелела. Не побледнела, а именно побелела, как тот самый лёд, на котором они стояли. Глаза сузились в щёлки, ноздри раздулись, руки сжались в кулаки. — Повтори, — сказала она тихо, почти шёпотом. Но шёпот этот резал, как лезвие конька по горлу. — Чего? — Адель прищурилась, хотя внутри всё сжалось. Она знала, что перегнула. Знала, что это была грязная пощёчина. Но отступать было нельзя. — Ты про партнёра? Я думала, это уже не секрет. Все знают, как он все ступеньки собрал. Или это ты его так по лесенке спустила? — Ты ещё слово скажешь, — Вика шагнула вперёд, и врач едва успел перехватить её за локоть. — Ты ещё одно слово скажешь про него, и я тебе, уфимской, все зубы об этот лёд пересчитаю! — Хочешь добавить к травмам ещё и статью? — Адель не отступала, хотя ноги стали ватными. — Давай! Только не ной потом, что это я начала. — Ты начала, когда на мой лёд вылезла! — Твой лёд? — Адель громко, преувеличенно рассмеялась. — Ой, бля, я не знала. Может, мне ещё и разрешение у тебя спрашивать, где кататься? Алло, принцесса, это спорткомплекс. Тут всё общее. Привыкай. — К общему я привыкну, — Вика выдернула локоть из рук врача, выпрямилась, хотя её шатало. — А вот привыкнешь ли ты к тому, что будешь вечно второй — это вопрос. Ты помнишь меня, Шайбакова? Все эти соревнования, где я была впереди? Я тебя знаю. Ты — середняк из Уфы, которому повезло один раз прыгнуть чисто. Без тренера ты никто. А я — чемпионка Европы. — Уже сделала меня? — Адель расплылась в улыбке, похожей на волчий оскал. — Что-то не похоже. Ты сейчас у врача под ручку ходишь. Красивое зрелище. Питерская гордость, блять. — Это пройдёт, — Вика посмотрела на неё с высоты своих нескольких сантиметров и нескольких десятых балла, что всегда разделяли их на пьедестале. — А вот твоя карьера — не уверена. В Москве тебя сожрут, Шайбакова. Ты здесь никто. Без тренера, без команды, без мозгов. Даже коньки у тебя старые, — она кивнула на ноги Адель. — Вон, шнурки уже распускаются. Экономишь на них? Или спонсоры от тебя отвернулись, как только поняли, что ты не вывезешь? — А у тебя спонсоры есть? — Адель прокатилась вперёд, сокращая расстояние. — Те, кто не побоялся взяться за парницу без партнёра? Те, кто поверил в девочку, у которой парень сломал себе карьеру, а заодно и её репутацию? Ой, Викуль, давай не будем. У кого проблемы с карманом — ещё неизвестно. Я свои медали честно выиграла. Вика дёрнулась, будто хотела броситься на неё. Врач успел перехватить, девушка, стоящая рядом, тоже подскочила — встала между ними, спиной к Адель, лицом к Вике. Но в этот момент с другой стороны, от бортика, раздался резкий, властный голос: — А ну стоять обеим! Шайбакова обернулась. К ним на коньках, но с такой скоростью, будто шла по асфальту, приближалась женщина в синем костюме. Тренер. Та самая, что стояла у бортика и наблюдала за тренировкой. Лицо — ни кровинки, глаза узкие, рот сжат в жёсткую линию. Седая прядь в тёмных волосах, выбившаяся из пучка. Ей было за пятьдесят — или за сорок, судя по выправке. В фигурном катании возраст определяют по глазам: молодые смотрят вверх, старые — прямо. Эта смотрела сквозь. Сразу понятно: не из тех, кто будет разбираться, кто прав, кто виноват. Галина Сергеевна... Она подъехала, встала между Адель и Викой, развернулась сначала к одной, потом к другой. Врач сделал шаг назад. Девушка тоже отъехала, не дожидаясь приказа. — Что здесь за цирк? — голос у женщины был низкий, с хрипотцой, прожжённый годами крика на тренировках. — Николаева, ты в своём уме? У тебя на глаз сотрясение, а ты устраиваешь разборки на льду? — Это она начала, — Вика кивнула в сторону Адель, хотя голос уже не был таким уверенным. — Она в меня влетела, она же и пришла не в своё время. — Мне плевать, кто начал, — отрезала тренер. — Ты ведёшь себя как истеричка. Перед кем? Перед новенькой, которая приехала из Уфы? Опустилась, Николаева. Я такого от тебя не ожидала. Вика открыла рот, чтобы ответить, но тренер подняла руку — жест, не терпящий возражений. — Закрыли тему. Ты идёшь к врачу, делаешь МРТ, потом доклад на моём столе. Если хоть что-то серьёзное — снимаешься с ближайших стартов. Я не позволю тебе гробить здоровье из-за глупых столкновений. — Но она же... — Я сказала – закрыли, — тренер повысила голос, и Вика замолчала, стиснув зубы. — Саша, отведи её к врачу. Названная Сашей, та самая светловолосая, кивнула, подхватила Вику под руку, и они медленно поехали к выходу. Вика обернулась через плечо, бросила на Адель последний взгляд — в нём было всё: злость, унижение, обещание. Адель смотрела в ответ, не моргая. Теперь тренер повернулась к ней. — А ты, Шайбакова, — сказала она, и Адель вздрогнула от того, как прозвучала её фамилия, будто её уже знали, будто её уже ждали. — Ты вообще кто такая, чтобы выходить на лёд в чужое время без тренера и без разрешения? — Я пришла посмотреть, — Адель пыталась держаться ровно, хотя внутри всё тряслось. — Каток новый, я хотела привыкнуть... — Привыкнуть? — тренер усмехнулась, и в этой усмешке было не меньше яда, чем недавно у Вики. — Привыкают на своих тренировках, а не на чужих, сбивая с ног моих спортсменов. Ты в курсе, что Николаева — одна из лучших в стране? Что она готовится к чемпионату мира? Что из-за твоей глупости она может пропустить сезон? — Она сама на меня налетела, — повторила Адель, хотя понимала, что это звучит жалко. — А ты сама на её лёд вылезла, — отрезала тренер. — Если бы ты каталась по расписанию, этого бы не случилось. Всё просто. Ты нарушила правила. Николаева — нет. Адель хотела возразить, но тренер снова подняла руку. — Не трать моё время. Поднимайся, поезжай в раздевалку. Завтра в восемь утра твоя первая тренировка с московской группой. Опоздаешь — пеняй на себя. Ещё раз выйдешь не в своё время — я лично попрошу федерацию пересмотреть твоё пребывание здесь. Усекла? Адель молча кивнула. Тренер посмотрела на неё ещё секунду, потом развернулась и уехала к бортику, где её уже ждали другие спортсмены. Шайбакова осталась одна на льду. Плечо болело, затылок ныл, копчик горел огнём. Она смотрела на тренера в синем костюме, который уже что-то объяснял питерским, жестикулируя и не повышая голоса. Эта женщина была явно не из тех, кто будет с ней церемониться. Вика — враг. Тренер — не союзник. Саша — непонятно кто. А она — одна на чужом льду, в чужом городе, без тренера, без команды, без права на ошибку. — Зато весело будет, — сказала она себе и поехала к выходу.