Каденция: ледяная свалка.

На следующий день Адель пришла на тот же каток. В этот раз она не плутала в переходах метро – запомнила маршрут ещё со вчерашнего дня, когда возвращалась домой с синяком на плече и мыслью, что Москва её не жалует. Студия, утренний кофе из дешёвого пакета, который она купила в магазине у дома, потому что кофемашину в этой съёмной однушке не завезли, а пить растворимый было противно. Коньки она проверила дважды: не погнулось ли лезвие после вчерашнего падения, не треснул ли ботинок там, где она ударилась о борт, не решила ли Николаева вспомнить былое. Всё было в порядке. Кроме, разве что, её желания возвращаться туда, где на неё накричали. Где её враг смотрел так, будто хотел испепелить на месте, а тренер этого врага ещё и отчитала её, как нашкодившую школьницу. Но выбора не было. Чеслав Петрович учил её: «Если ты не выходишь на лёд, ты уже проиграла. Точка». Вот она и выходила. Метро сегодня казалось менее враждебным. Она уже знала, где поворачивать на Комсомольской, где не нужно идти в тупик, который вчера заставил её выругаться сквозь зубы и развернуться, чуть не сбив с ног какую-то тётю с тележкой. Она плыла в потоке москвичей – угрюмых, заспанных, с кофе в стаканчиках и телефонами в руках – и чувствовала себя почти своей. Почти Москвичкой. Арена «Сокольники» встретила её тем же запахом свежего ремонта и дорогих чистящих средств. Охрана в стеклянной будке даже не подняла головы. Тот же мужик с планшетом, листающий что-то на экране. Адель кивнула по привычке, хотя он её не видел, и прошла через турникет. Ключ-карта пикнула, пропуская. Взяла ручку на верёвочке – привязана к столу, чтобы не утащили – и расписалась в журнале. Фамилия, время, группа. На этот раз чисто по расписанию и без фокусов. Вчерашний эксперимент со свободным катанием стоил ей нервов и публичной порки от женщины в синем костюме. Повторять не хотелось. Сегодня она была паинькой. Послушной девочкой, которая делает, что велят, и не высовывается. По крайней мере, пока. Раздевалка была почти пуста, только несколько сумок у дальней стены, чьи-то вещи, аккуратно разложенные на лавках. Адель выбрала место в углу, подальше от чужих глаз. Переоделась быстро: отличительный синий костюм, футболка, которую она погладила утром, потому что мятая одежда вызывала у неё какое-то суеверное отвращение. Коньки зашнуровала туго, почти с закрытыми глазами. Каждое движение было отточено годами тренировок, тысячами раз, когда она сидела на лавке в Уфе, а Чеслав Петрович кричал: «Шнурки! Нога не должна болтаться! Упадёшь – будешь искать виноватых, а виноваты будут шнурки!» Больше никто не кричал. Никто не следил за её шнурками. Она сама была себе и тренер, и врач, и психолог. Она вышла на лёд и замерла. Лёд в Сокольниках был тем же, что и вчера: жёстким и сухим. Но на льду сегодня были не питерские с их белыми костюмами и холодными взглядами. На льду были свои. Родные. Те, с кем она делила лёд в Уфе последние несколько лет, с кем ругалась из-за музыки на тренировках, с кем смеялась над судьями в раздевалке, с кем ела дешёвые пирожки с капустой в буфете после изнурительных занятий, когда сил не было даже на то, чтобы говорить. Адель узнала их сразу. Всех. Каждого. Пашка – вечно лохматый, вечно с улыбкой до ушей, в старой синей толстовке, которая была ему велика на два размера. Коньки у Пашки скрипели при каждом шаге – он уже год собирался поменять лезвия, но всё не было денег. Спонсоры обещали, потом забыли, потом сказали, что он «не приоритет». Пашка гонял по кругу, отталкиваясь левой ногой чуть слабее, чем надо, – старая травма, которая никак не заживала до конца, потому что нормального врача в Уфе не было, а к московским у него не было денег. Адель видела, как он припадает на левую при отталкивании, как чуть кренится вправо на дуге. В Уфе Чеслав Петрович каждый раз поправлял: «Колено! Вес переноси!» Здесь же – тишина. Пашка катался сам по себе, как робот без пульта. Рядом с ним, пытаясь синхронизировать вращения, каталась Даша – худенькая, рыжая, с веснушками, рассыпанными по лицу так густо, что казалось, кто-то взял кисточку и нарисовал их специально. Даша всегда была технарем. Чистые выезды, ровные дуги, вращения, которые можно было ставить в учебники. Но на соревнованиях у неё тряслись колени. Не от страха, а от нервов, которые она не умела контролировать. Чеслав Петрович говорил: «Ты как заяц перед удавом. Тебя никто не ест, а ты трясёшься». Даша смеялась, но продолжала трястись. Сейчас она крутила вращение в зале – медленно, осторожно, боясь ошибиться. Адель заметила, что она неправильно ставит свободную ногу: чуть выше, чем нужно, из-за чего центр тяжести смещается. В Уфе её бы поправили. Здесь же некому. Чуть поодаль, у самого бортика, отрабатывал выезд с прыжка Игорь Костин, фамилию которого Адель постоянно забывала, хотя они катались вместе уже два года. Игорь, или попросту Костя – высокий, нескладный, с вечно смущённым выражением лица. Он был поздним ребёнком в спорте – начал кататься в десять, когда другие уже делали тройные. Но он был упёртым, как бульдозер. Падал, вставал, падал снова. Сейчас он пытался приземлиться с двойного акселя, и каждый раз выезжал криво, потому что входил в прыжок не с той дуги. Адель видела это за версту. «Руку выше, Костя! Дугу держи!» — орал на него Чеслав Петрович. Теперь некому было орать. Костя падал, вставал, отряхивался и пробовал снова. Каждое приземление заканчивалось одним и тем же – он заваливался на левую ногу, и его несло к бортику. Были и другие: Лена, которая делала пируэты так красиво, что можно было смотреть вечность, но прыгать выше двойного боялась. Женя, который, наоборот, рвал прыжки, но вращения у него были как у новичка. Света Коваль, которая приехала с младшей сестрой: та держалась за борт и смотрела огромными глазами, и Света то и дело подъезжала к ней, что-то шептала, поправляла шапку. Всего их было человек семь. Восемь. Те, кто не сломался, не ушёл в запой, не продался спонсорам и не сдался. Те, кто приехал в Москву с тем же ужасом в глазах, что и она сама. Адель выдохнула. Впервые за два дня ей стало легче, и это не потому, что проблемы исчезли. Они никуда не делись, но когда ты один на чужом льду, в чужом городе и без поддержки – это одно. Когда вокруг такие же, как ты, – это уже совсем другое. Они не помогут ей победить Вику Николаеву и не дадут ей спонсорский контракт. Они не решат её проблем с просевшей техникой, но они хотя бы напомнят ей, что она не одна. Что Уфа – это не просто город на карте, что у неё есть свои. — Шайбакова, живая! — Пашка заметил её первым, на полном ходу развернулся и, чуть не свалившись, замахал рукой. — А мы думали, тебя вчера питерские на сувениры порвали! — Почти, — усмехнулась Адель, подъезжая ближе. — Но я живучая. Чеслав Петрович же пиздел, что меня даже мясорубка не переварит. — Мы слышали, ты с Николаевой вчера столкнулась, — Даша подкатила сбоку, глаза огромные, в них любопытство пополам с тревогой. Рыжие волосы выбились из пучка, падали на лицо, она сдувала их, не переставая смотреть на Адель. — Нам Саша из Питера написала вчера вечером. Сказала, что ты её коньком зацепила. Что кровь была и что она чуть сознание не потеряла. — Саша много говорит, — отрезала Адель. — Она сама в меня влетела. Я просто не успела увернуться. Прыжок делала, лёд новый, отталкивание не то, я ещё думала – успею или нет. А она как выскочит из-за спины. Я её даже не видела. — Ну да, ну да, — Пашка хмыкнул, прищурился. — А я слышал другое. Я слышал, ты ей такого сказала, что она чуть в драку не полезла прямо на льду. Даже врач не успел подбежать. Про партнёра её, что ли? Адель сделала вид, что не расслышала. Зашнуровала конёк, хотя шнурки были затянуты и так, просто надо было спрятать глаза. Не хотелось перед своими признаваться в том, что она опустилась до удара ниже пояса. Даже если этот удар был ответным и даже если Вика заслужила. Всё равно мерзкое ощущение осталось. Как будто она не золото выигрывала, а играла в грязи. — Ладно, чёрт с ней, — сказала она вместо ответа, чтобы сменить тему. — Как вы тут? Как добрались? — Да нормально, — Даша пожала плечами, но в голосе не было уверенности. — Комнаты сняли в общаге всей группой. Дёшево и сердито. Денег-то у нас не особо, сама знаешь. Спонсоры от нас отказались, как только узнали, что клуб расформировали. Сказали: «Вы теперь не топ, мы работаем с лидерами». Блять, ну вот а кто лидеры? Питерские? Московские? Те, у кого папики в федерации сидят? — Она говорила быстро, напористо, будто боялась, что если остановится, то расплачется. Адель видела, как у неё подергивается нижняя губа. — Не кипятись, — Пашка похлопал Дашу по плечу, небрежно, по-дружески. — Прорвёмся, у нас же Шайбакова есть. Она нам всем медалей принесёт. Она вон какая, даже питерских строить начала, а они её не сожрали. — Ага, — усмехнулась Адель. — Только сначала сама себе принесу, а вы пока без меня не развалитесь, Бога ради. Она оглядела своих уфимских. Почти все катались без тренеров – старые либо ушли на пенсию, как Чеслав Петрович, либо отказались переезжать, потому что семьи, квартиры, привычная жизнь. Кого-то просто никто не позвал. Федерация решила: спортсмены переезжают, тренеры – по желанию. Большинство не пожелало. И вот они теперь как цыплята без наседки. Кто-то прыгает, кто-то вращается, кто-то просто ездит по кругу, теряя форму с каждым днём, потому что никто не указывает на ошибки, никто не кричит «повтори». Адель видела, как Пашка прыгает тройной тулуп грязно, с недокрутом в четверть оборота. Покатился на выезде, чуть не упал. В Уфе Чеслав Петрович за такое заставлял перепрыгивать элемент по десять раз, пока колени не начинали трястись. Пашка встал, отряхнулся и поехал дальше. Адель знала, что через неделю он привыкнет падать так, что ошибка станет привычкой. И потом будет уже не исправить. Даша заваливалась на выезде с лутца снова и снова. Она пробовала раз за разом, упрямо, как заведённая, но каждый раз одно и то же: нога уходила в сторону, корпус наклонялся, и её несло к бортику. В Уфе Даша была одной из самых стабильных. А что теперь? Техника разваливалась на глазах, потому что некому было сказать: «Стоп. Смотри. Делай так». Игорь Костин, которого Адель вечно путала с кем-то ещё, пытался войти во вращение и его заносило: не туда ставил ногу, не туда наклонял корпус. Лезвие скользило не по той дуге, и он сбивался, вылетал из оси, как пробка из бутылки шампанского. Он матерился под нос: тихо, зло, и без надежды на то, что кто-то ему поможет. Адель слышала, как он выдохнул «ёбаный в рот» и поехал делать новый заход. С той же ошибкой. И Лена, и Женя, и Светка с сестрой – все они были похожи на рассыпанные бусы. Красивые, блестящие, но без нитки, которая держала бы всё вместе. Ниткой был тренер. А тренера не было. — Смотри, — тихо сказала Адель Пашке, кивнув на Игоря. — Он же неправильно заходит. Руку не туда ставит. Из-за этого его в сторону уводит. — А кому ему подсказать? — Пашка развёл руками. — Тренеров нет. Сами мы как слепые котята. Кто лучше катается, тот и показывает остальным. Даша вот пытается, но у неё самой техника хромает на втором прыжке. А я? Я вообще не учитель. Я сам ошибка на десять рублей. Адель поморщилась. Она понимала, что уфимские держатся из последних сил. Без финансирования, без поддержки, без взрослых, которые указали бы на ошибки и сказали, как их исправить. Она сама выехала на середину катка. Несколько кругов просто как разминка, чтобы ноги привыкли после вчерашнего падения, чтобы плечо перестало противно ныть. Потом три прыжка: тройной риттбергер, двойной аксель с шага, тулуп. Отточенные, сотни раз повторённые движения. Тело работало само, без команды. Хорошо, когда годы тренировок доводят технику до автоматизма – ты можешь думать о чём угодно, а ноги сами знают, что делать. В этот раз она смотрела по сторонам. Своих задеть было жалко. Они и так еле держались, каждый на пределе, а если Адель врежется ещё и в кого-то из своих – это будет уже не конфликт, а катастрофа. Она не переживёт, если из-за неё кто-то из уфимских сломается. Не после вчерашнего. И в этот момент... — Шайбакова! Вчера этот голос заставлял её замолчать и подчиниться. Вчера этот голос остановил её в тот самый момент, когда она была готова вцепиться Вике в волосы. Сегодня он заставил всех уфимских замереть на месте, как по команде. Адель медленно повернула голову. У трибунальной лестницы, скрестив руки на груди, стояла Галина Сергеевна. В синем тренерском костюме, с седой прядью, выбившейся из туго затянутого пучка. С лицом, на котором не было написано ничего: ни злости, ни интереса к Адель, ни даже обычного утреннего недовольства. Адель внутренне сжалась. Плечо, которое ещё ныло после вчерашнего, напряглось. В голове пронеслось: «Снова? Что ей надо? Опять будет кричать? Опять скажет про расписание?» Она ждала разноса, ждала, что сейчас начнётся то же самое, что и вчера, только при всех, при своих, и это будет в сто раз унизительнее. Но женщина не кричала. Она просто смотрела, как на добычу, и медленно спускалась по лестнице в сторону бортика. Адель взяла себя в руки. Она не могла позволить себе дрожать перед своими. Не могла показать, что боится. Она плавно подкатила к бортику, стараясь держать лицо спокойным: без вызова, но и без страха, полный нейтралитет. Пашка и Даша замерли в отдалении, делая вид, что заняты вращениями, но Адель краем глаза видела, что они смотрят. Все смотрели. — Я здесь, — отозвалась девушка, остановившись в метре от бортика. Тренер посмотрела на неё изучающе. Как рассматривают лошадь перед покупкой. Ну или перед тем, как отправить на бойню. Адель почувствовала себя выставленной на аукцион. Каждая чёрточка лица, каждая складка на костюме – всё было как под микроскопом. — Ты вчера нахамила мне, — сказала женщина без предисловий. Голос низкий, с хрипотцой, будто она всю жизнь орала на тренировках и сорвала связки ещё в девяностых. — Нахамила Николаевой. Нахамила всем, кто был на катке. Ты понимаешь это, Шайбакова? Адель сжала зубы. Она помнила каждое слово, сказанное вчера. Абсолютно каждое. Но отступать было нельзя. — Я защищалась, — ответила она. — Она на меня налетела. Я ответила. — Ты ответила, — тренер кивнула, но Адель поняла: её не оправдывают. — Я видела, как ты защищалась, Шайбакова. Ты полезла в драку, хотя могла просто уйти. Ты ударила её по больному, хотя знала, что это подло. Ты могла сказать «извините, я не хотела», развернуться и уехать. Но ты выбрала другой путь. Ты выбрала войну. И ты вчера её выиграла, Шайбакова. Поздравляю. Адель молчала, не зная, что ответить. Это точно был не комплимент. Похоже на манипулятивную похвалу, в которой ты всё равно понимаешь, что тебя завуалированно пытаются смешать с дерьмом. — Но, — продолжила тренер, и это «но» нависло над макушкой, как лезвие гильотины, — ты также окончательно выиграла себе врага. Я прекрасно знаю про ваши взаимоотношения, ты и руку ей не пожмёшь. Она думает про тебя также. Её останавливает только имидж на людях, и ты видела вчера, на что она способна без публики, только при своих. А что будет, когда расписание изменят, и вся эта богадельня будет происходить на одном общем льду? Тебе во всём ледовом дворце станет тесно. Ты готова к этому, Шайбакова? — Я готова ко всему, — ответила Адель, глядя прямо в глаза. Тренер усмехнулась. Коротко, в кулак, как будто удержать смех было слишком непосильной для неё задачей. Она прыснула сухо, почти беззвучно, но Адель увидела это. Увидела, как дёрнулись её плечи, как она прикрыла рот ладонью, чтобы не рассмеяться вслух. А потом так же быстро, как и началось, смех прекратился. Она снова стала серьёзной, даже в какой-то степени суровой. — Как же ты покажешь свою готовность на моих общих тренировках? Адель нахмурилась, пытаясь понять, что она имеет в виду. На каких ещё общих тренировках? В расписании ничего такого не было указано: она проверяла его несколько раз, заучивала наизусть, чтобы не пропустить ни одной минуты законного льда. Она чувствовала, как внутри неё зарождается тревога, как она поднимается откуда-то из глубины, заполняя собой грудь. — Что? — Ты думаешь, в федерации не в курсе, что ты приперлась сюда без своего тренера? — Галина Сергеевна смотрела на неё с выражением, которое Адель не могла прочитать, и это напрягало ещё больше. — И как ты собралась дальше тренироваться и покорять чемпионаты? На себе в одиночку всё тащить? Шайбакова почувствовала, как холод разливается по её телу, начинаясь где-то в груди и опускаясь всё ниже, в живот, в колени. Она не знала, что ответить. Она знала только одно: она не хотела, чтобы кто-то решал за неё, как ей тренироваться и как ей жить. Но она также понимала, что в её словах есть правда, и как-то пойти против них и перевернуть смысл не получится. — Буду тащить, если потребуется, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — В вашей помощи я не нуждаюсь, извините. Она пыталась показать, что настроена не враждебно, что хочет мирно разрулить этот вопрос, что она не собирается создавать проблем. Но, судя по тому, как женщина ухмыльнулась, её за здравую единицу в этом разговоре не считали вовсе. Эта ухмылка, честно сказать, говорила больше, чем любые слова. — Всем наплевать, что тебе там потребуется, — ответила тренер, и её голос стал жёстче. — В моём спортсменском штате теперь есть твоя фамилия, Шайбакова. Я – твой тренер с этого дня. Сегодня не твоё время, поэтому прошу по-хорошему сойти со льда.

***

Адель насильно вытолкнули со льда под взглядами уфимских. Она чувствовала их спиной, когда шла к выходу, но не оборачивалась, не смотрела, кто именно провожает её цепкими глазами. Она просто шла, стараясь держать спину ровно, чтобы никто не увидел, как внутри неё всё дрожит от злости и унижения. Ей не дали даже переодеться. Только переобуться в кроссовки, и то их принёс Пашка, не постеснявшись заглянуть в женскую раздевалку за её вещами. Он протянул ей обувь с таким видом, будто делал одолжение, и сказал с наглой, почти добродушной усмешкой в сторону Галины Сергеевны: — Дай ей хоть резину сменить, в коньках её потащишь? Адель схватила кроссовки, не глядя на него, и натянула их прямо поверх тонких тренировочных носков, чувствуя, как сначала холодный пол отдаётся в пятках через ткань, а потом как грубая ткань натирает кожу. Она не успела даже по-человечески завязать шнурки, как её схватили за руку и потащили к выходу. Она вырывалась, пытаясь остановиться, чтобы хотя бы застегнуть тренировочную кофту нормально, но её не слушали. Просто тянули вперёд, к чёрной машине с затонированными стёклами, которая ждала у входа. — Да куда мы хоть идём?! — психовала Шайбакова, когда её буквально волочили чуть ли не по земле к машине. Она дёргалась, пытаясь высвободиться, но хватка была железной. — Вы не имеете права! Я ничего не сделала! Я даже не разговаривала ни с кем левым! Она смотрела на тонированную машину, и в голове проносились самые разные мысли. Ну не на органы же везут, правда? Она понимала, что это глупость, что это не тот случай, когда люди исчезают и их находят через неделю в канаве. Но её мозг, перегруженный адреналином и усталостью, отказывался верить в разумное объяснение. Ей казалось, что она попала в какой-то дурацкий фильм, где её сейчас увезут в неизвестном направлении, и никто никогда не узнает, что с ней случилось. Максимум в новостях скажут, что восходящая звезда неожиданно померкла. — В федерацию поедем, — ответила Галина Сергеевна, поднося свой телефон к уху. — Может, хоть там тебя приструнят. У нас нет времени на разборки, Шайбакова. Ты уже успела создать себе репутацию, которая работает против тебя. Давай, передвигай ноги. Она села. Не потому что хотела, а потому что поняла, что если сейчас не подчинится, будет только хуже. Дверь за ней захлопнулась, и тишина салона, пахнущего кожей и чужими духами, опустилась на неё, как одеяло, которое душит, но не греет. Адель помалкивала. Она понимала, что за последние сутки правда накосячила и больше ей проблем не нужно. Она знала, что этот день уже невозможно исправить, что ей придётся отвечать за всё, что она сделала, и что это будет не просто. Но с другой стороны, она не могла перестать думать о том, что ей скажут в федерации. Что она такая плохая? Что она не ладит со всеми направо и налево? Она знала это и без них. Она знала, что она неудобная, что она не умеет подстраиваться под систему, что она всегда идёт напролом, даже когда надо было бы обойти. Она знала всё это. Но это не значило, что она была готова это слушать. Её вывели из машины так же грубо, как и заталкивали: за локоть, не давая ни секунды на то, чтобы отдышаться или привести мысли в порядок. Галина Сергеевна не отпускала её руку даже когда они вошли в здание. Флага России не хватало только на обоях на стенах, они были везде: на стойке охраны, на табличках, на форме сотрудников, которые сидели за стойками и даже не поднимали головы, когда она проходила мимо. На стенах висели портреты знаменитых фигуристов, медали, кубки, фотографии с чемпионатов, где спортсмены улыбались в камеры, сжимая награды. Адель увидела себя на одном из стендов – старую фотографию с того самого чемпионата, где она взяла своё первое золото. Молодая, худенькая, с глазами, которые ещё блестели от наивной веры в то, что спорт – это честно. Её потащили по лестнице. Шаг за шагом, ступенька за ступенькой, локоть с внутренней стороны уже начал болеть от того, как сильно Галина Сергеевна сжимала его. Она чувствовала, как пальцы впиваются в кожу, оставляя на ней следы, которые потом превратятся в синяки. Она несколько раз сказала об этом, пытаясь высвободить руку, но ей только шикали в ответ, как ребёнку, который слишком громко плачет и мешает взрослым. Она замолчала, понимая, что это бесполезно, и просто шла, глядя прямо перед собой, стараясь не думать о том, что будет дальше. Её завели в кабинет на втором этаже и небрежно отпустили, так, что она несколько шагов прошла по инерции, не успев остановиться. Она оказалась посреди просторного помещения, которое выглядело так же официально, как и всё здание: тяжёлая мебель, портреты на стенах, флаг России в углу за столом, который был размером с небольшое крыло самолёта, если не целый пассажирский авиалайнер. За этим столом сидел мужчина в костюме, лет пятидесяти, с седыми висками. На диване рядом со столом сидели ещё двое: женщина с острыми чертами лица и мужчина с таким же непроницаемым выражением, как у того, что сидел за столом. Они не смотрели друг на друга, не давали никаких знаков. Они просто сидели, как статуи, и ждали. — Благодарю, — сказал мужчина за столом, даже не подняв взгляда на тренера. — Дальше мы сами. Галина Сергеевна кивнула, бросила на Адель короткий, нечитаемый взгляд, и вышла из кабинета, захлопнув за собой дверь с таким звуком, будто она закрывала клетку. Адель осталась одна перед этими тремя. Она стояла, чувствуя, как её руки, висящие вдоль тела, начинают дрожать от напряжения. — Ты не стесняйся, садись, — сказала сидящая на диване женщина, и она была такой мягкой, такой приторно-заботливой, что Адель захотелось скривиться. Она не видела никакого стула для посетителей, но заметила, как мужчина, сидящий рядом с этой женщиной, подвинулся к подлокотнику. Между ними образовалось пустое место, и Адель поняла, что именно туда её приглашают. Увольте, но нет. Она не собиралась садиться между двумя незнакомцами, которые смотрели на неё с таким выражением, будто она была кроликом. — Спасибо, постою, — буркнула Адель, потирая внутреннюю сторону локтя, который всё ещё ныл от хватки Галины Сергеевны. Она старалась не смотреть на них слишком долго, чтобы не показывать, как ей неуютно. Она чувствовала себя мышью в мышеловке. Сидящий за столом мужчина сложил руки в замок и погладил перстень на большом пальце. — Шайбакова, вы же умная девушка, — начал он. — А так по-глупому себя ведете. Николаеву чуть не травмировали, Галину Сергеевну обидели. Не по-людски как-то. Адель понимала, что ей пытаются заговорить зубы. Она знала эту тактику: сначала похвалить, потом обвинить, потом предложить выход. Она видела её сотни раз, слышала от других спортсменов, которые попадали в такие же ситуации. И она знала, что сейчас начнётся самое главное. — Мы делали на вас большие ставки, — продолжил он, и в его тоне проскользнула едва заметная нотка разочарования. — А вы с первого дня начали чудить. Скандалы, драки, отказы от сотрудничества. Мы думали, вы понимаете, что такое командная работа. Адель напряглась ещё больше. Если её привели сюда только ради того, чтобы как маленькую отчитать за грубые слова в сторону взрослых, она рассмеётся в голос. — Но мы вас прощаем на первый раз. Выдыхайте. Спортсменка мысленно прикидывала, успеет ли она сделать рывок и выбежать через дверь за спиной, пока её не схватят эти двое на диване. До этого не дойдёт же, правда? Они не будут её удерживать силой, не будут запирать в этой комнате, как преступника. — Вы – надежда русского спорта из женских одиночников, — продолжал руководитель. — Надеюсь, хоть это вы понимаете. Мы готовы закрыть глаза на ваш весьма скверный характер и протянуть руку помощи. Мы не хотим, чтобы вы пропали. Мы хотим, чтобы вы побеждали. Мужчина, сидящий на одном из концов дивана, встал со своего места и подошёл к двери. Адель услышала щелчок дверного замка. А вот это уже плохо. — Вы не молодеете, Шайбакова, — сказал он за её спиной. — Доводите себя до изнеможения, пытаетесь вылезти в списки лучших честным трудом. А ведь можно проще. Мы знаем, что вы отказываетесь от помощи, от предложений, от всего, что могло бы облегчить вам путь. Но мы здесь, чтобы сказать вам: это ведь не обязательно. Мы можем помочь вам. Даже в федерации её настигли с этими предложениями, от которых она бегала последние несколько лет. Она чувствовала, как внутри неё поднимается злость, смешанная с отвращением. Она не хотела этого слышать. Она не хотела быть их пешкой, но она также знала, что если она сейчас сразу скажет «нет», она может не выйти из этой комнаты так же легко, как вошла. На её плечо легла рука, вылезшая со спины. Она сжалась в позвоночнике, выпрямилась даже не подумав, натянула хребет, как нить лука, которая вот-вот лопнет. Она не обернулась, только замерла, чувствуя, как чужие пальцы впиваются в её плечо, не давая ей двинуться с места. — Извините, — прохрипела она, и голос её дрогнул, — но я не нуждаюсь в помощи. Я занимала места до вас, продолжу занимать их и после вас. Мне не нужны ваши подачки, я справлюсь сама. — Мы настаиваем на помощи, — вздохнул мужчина за столом. Со стороны женщины началось копошение. Адель повернула голову и увидела, как она открывает бутылку с водой, как откручивает крышку, как откладывает её на пустое место на диване, рядом с собой. Это движение было таким спокойным, что Адель на секунду показалось, что она просто хочет пить. Но она знала. Она поняла, что сейчас произойдёт. Её сердце забилось быстрее, и она попыталась крикнуть, позвать на помощь, но мужчина, стоящий сзади, закрыл ей рот ладонью, а второй рукой схватил за шею. Его пальцы сжались на горле, и она почувствовала, как воздух перестаёт поступать в лёгкие. Женщина встала с дивана и подошла к спортсменке. Она смотрела на Шайбакову, на её извивающееся тело, на её попытки вырваться, и в её взгляде не было ни злости, ни жалости. Ладонь с её рта убралась на секунду, и Адель уже открыла рот, чтобы закричать, чтобы позвать на помощь, чтобы сделать хоть что-то, но женщина, не торопясь, впихнула горлышко бутылки между её губ. По подбородку полилась холодная вода. Адель попыталась заткнуть горлышко языком, пытаясь не дать ничему попасть внутрь, но мужчина схватил её за щёки и потянул вниз. Челюсть приоткрылась, и жидкость с привкусом хлорки и противной, лекарственной нотки полилась в глотку. Она захрипела, пытаясь выплюнуть, но её голова была зафиксирована, и она не могла двинуться. — Будешь продолжать выступать – тебя отправят на внеочередную проверку, — усмехнулся сидящий за столом. Её посадили на короткий поводок.