Каденция: ледяная свалка.

Она сидела на коленях на холодном полу, чувствуя, как покрытие впивается в кости через тонкую ткань тренировочных штанов, как вода с привкусом лекарства всё ещё стекает по подбородку, смешиваясь с потом и слезами, которые она даже не заметила. В груди всё горело, как будто её накачали не допингом, а жидким огнём. Она пыталась отдышаться, но каждый вдох давался с трудом: мир вокруг плыл, цвета смешивались, а звуки доносились, как через толщу воды. Ей казалось, что если она сейчас закроет глаза, то просто станет частью этого холодного пола. Она хотела крикнуть, но голос не слушался. Хотела встать, но ноги подкашивались. Хотела убежать, но не знала, куда. Руки, которые держали её, были сильными и крепкими. Она слышала своё собственное дыхание: рваное, хриплое, тонущее в всхлипах, и это было единственным подтверждением того, что она всё ещё в сознании. После этого акта насилия, мужчина, который держал её за шею, обошёл её. Она уже подумала, что сейчас начнётся самое страшное, что её не просто напоили, а это только начало. Она сжалась, ожидая удара, но мужчина просто расстегнул её синюю зипку. Пальцы его были грубыми и быстрыми, в каком-то смысле даже ловкими. Она услышала, как молния расходится, и почувствовала, как холодный воздух касается её плеч. Он дёрнул ткань вниз так резко, что она услышала хруст сустава в плече, и отличительная кофта осталась в его руках. Он бросил её на пол, как ненужную тряпку, и Адель осталась в одной тонкой белой футболке, обнажённая перед ними. Потом он кинул ей в лицо белую форму. Ткань ударила её по голове и упала на колени, и она смотрела на неё, не в силах поднять руки, чтобы взять её. Она слышала, как мужчина поправляет пиджак, как женщина, уже сидящая на диване, откладывает в сторону бутылку и поправляет волосы. Всё это казалось ей сном. Страшным, бесконечным сном, который не хотел заканчиваться. — Мы надеемся на ваше умение трезво оценивать ситуации, Шайбакова. Он сказал это так, будто она должна была быть благодарна. Потом замок за её спиной щелкнул, и она поняла, что дверь открыта. Она поднялась на ноги, чувствуя, как они подкашиваются, как каждая клетка тела сопротивляется движению, но она заставила себя встать. Синяя кофта на молнии осталась в кабинете. Она стояла в коридоре, всё ещё не веря в то, что произошло, и увидела Галину Сергеевну, стоящую у окна с такой же синей тренерской формой на плечах. Женщина смотрела в окно на серое московское небо и делала вид, что ничего не произошло, и что она не имеет никакого отношения к тому, что было за этой дверью. — Вы же знали, что они сделают, — прохрипела Адель, и ей показалось, что ещё чуть-чуть и из её глотки посыпется песок, настолько он был сиплым. Галина Сергеевна не обернулась. Она даже не ответила. Она просто стояла, как статуя, и молчала. И эта молчанка была страшнее всего, потому что она означала, что она действительно знала. Знала и ничего не сделала. Посодействовала. — А уфимские? — попробовала ещё раз Шайбакова. — Что с ними? Их тоже так раскидали по разным городам? Она надеялась, что её ребята, которые остались там, в команде Уфы, не узнают о том, что произошло. Она надеялась, что их не коснётся та же грязь, которая теперь была на ней. Федерация физически не могла опаивать каждого спортсмена, по крайней мере так думала Адель. — На них нет смысла тратить время, — сказала Галина Сергеевна. Она будто обсуждала не людей, а поломанные тренажёры, которые пора списать. — Им выделили время на общем катке, чтобы не возмущались. Что им ещё надо? Адель смотрела на неё, и внутри неё всё сжималось от холода, который не имел ничего общего с серой погодой. Она стояла в коридоре, чувствуя, как белая форма, которую она так и не надела, давит на мозг как блядское напоминание о том, что она больше не принадлежит себе. Её руки дрожали, и она сжала их в кулаки, чтобы унять эту дрожь, но тело отказывалось слушаться. Она смотрела на Галину Сергеевну, на её спокойное, непроницаемое лицо. Раньше это казалось дутым профессионализмом, сейчас же – полным отсутствием человечности. Она достала телефон. Пальцы жили своей жизнью, когда она разблокировала экран и открыла приложение такси. Она не смотрела, эконом это или бизнес, не смотрела на цену, не смотрела на время подачи. Она просто нажала «заказать» и убрала телефон в карман, чувствуя, как внутри неё всё пульсирует от напряжения, а тело заполняет неизвестная ей подозрительная энергичность. Она дернулась, чтобы пойти к лестнице, но Галина Сергеевна схватила её за локоть. Пальцы впились в кожу с той же силой, что и раньше, и Адель почувствовала, как внутри неё что-то обрывается, как последняя капля терпения, которая ещё держала её на плаву, исчезает. Она вырвала руку с такой ненавистью, что Галина Сергеевна на секунду потеряла равновесие. Шайбакова повернулась к ней, и её глаза, ещё влажные от слёз, горели таким огнём, что женщина сделала шаг назад. — Ещё раз ты ко мне прикоснёшься, — прошипела Адель, — блять, клянусь, я перережу тебе глотку коньком. Лучше не проверяй. Она развернулась и пошла к лестнице, чувствуя, как её шаги отдаются в пустом коридоре, как эхо её собственного голоса всё ещё звенит в ушах. Она не обернулась. Она не хотела видеть лицо Галины Сергеевны, не хотела знать, что та чувствует, если вообще способна чувствовать. Несмотря на слегка заторможенное осознание пространства и непонятное чувство в организме, которое давило на все органы и заставляло кровь чуть ли не летать по венам, она рвалась к своим. Голова гудела, как после долгого пребывания в душном помещении без открытой форточки, но она не могла остановиться. Не могла позволить себе просто упасть и закрыть глаза. Если она сейчас сдастся, если позволит себе расслабиться хотя бы на секунду, то уже не поднимется. Она знала это. До арены она даже не поняла, как доехала. Машина остановилась, водитель что-то сказал, но она не слышала его. Просто вышла, хлопнула дверью и пошла ко входу, чувствуя, как ноги сами несут её вперёд. Охранник на входе – пожилой мужчина с усталыми глазами – посмотрел на неё, на то, как она дрожит, и открыл рот, чтобы что-то сказать, но она просто сунула ему в руки белую форму. — Заберу потом, — бросила она. Он даже не спросил что это, просто убрал куда-то под стойку. Она вошла в ледовый дворец, и холодный воздух, пахнущий льдом и хлоркой, ударил в лицо, возвращая её к реальности. Она поднялась на трибуны, и сердце её забилось быстрее, когда она увидела их. Уфимские бедолаги сидели на первом ряду, все в кроссовках, их коньки были аккуратно сложены рядом чуть ли не башней, но никто не спешил их доставать. Они сидели в ряд и смотрели на лёд с такой тоской, что у Адель перехватило дыхание. Одна из девочек, самая младшая, Светкина сестра, даже ревела, прижимая к себе сумку с коньками, как единственное, что у неё осталось. Они услышали, как хлопнула огромная дверь, и обернулись. Увидев Адель, они подскочили, как по команде, и в тот же миг на неё налетели со всех сторон, обнимая её. — Мы думали, тебя за конфликт вышвырнули вообще! — крикнул кто-то из них. — Вы чего переобулись? — спросила Адель грубым тоном вместо ответной радости. — Хотите, чтобы вас питерские как два пальца об асфальт размазали? Две минуты, чтобы выйти на лёд! Давайте, шевелитесь! Она смотрела, как они, всё ещё не веря до конца, начинают переобуваться, как их руки дрожат, когда они затягивают шнурки, как они переглядываются, не зная, что думать. Она не смогла сказать им, что сама больше не уфимская. Не смогла признаться, что её синяя форма осталась лежать на полу в кабинете федерации, и что белая форма, которую ей всучили, валяется сейчас где-то у входа, брошенная охраннику, как ненужная вещь. Она просто не могла сказать им, что она теперь питерская. Что она предала их, даже если у неё не было выбора. Она просто села на трибуну, глубоко вздохнула и стала ждать своих. Она смотрела, как они выходят на лёд: сначала неуверенно, потом всё смелее, как их лица начинают светиться, как будто они снова верят, что всё ещё может быть по-старому. Адель подошла к бортику и начала командовать. Сначала тихо, потом громче, потом настолько, что голос начинал срываться. — Ногу выше! Выезд левее! Не сутулься, Костя, я вижу! Колечки давай, мягче, не дёргай руками! — кричала она. — Вы должны показать им, что вы есть! Она вела эту тренировку не ради самоутверждения. Ей было плевать на эту гонку, на эти дурацкие рейтинги и на то, что скажут в федерации. Она просто не хотела, чтобы фигуристы, у которых тоже есть медали, пусть не олимпийские, пусть не мировые, выстраданные на старых, потрескавшихся катках, катались по «отведённому общему времени». Она теперь знала, что значит «отведённое общее время». Это когда тебя терпят, пока ты не мешаешь. Когда тебе дают лёд, чтобы ты заткнулся и не создавал проблем. Она не могла этого допустить. Не после того, как они смотрели на неё с такой надеждой. Она не хотела быть их спасителем, она просто хотела, чтобы они не забыли, как выполнять элементарные прыжки. Она стояла и смотрела, как они катаются. Как Светкина сестра смешно размахивает руками, пытаясь удержать равновесие после неудачного выезда, как Костин подхватывает её под локоть и что-то говорит, отчего она начинает смеяться. Адель почти расслабилась, забыла на несколько мгновений, что с ней произошло буквально час назад. И в этот момент рядом с ней кто-то прислонился к бортику локтями. Она не слышала шагов, не чувствовала чужого присутствия, но боковым зрением уловила белый цвет на рукаве. Сердце пропустило удар, и она медленно повернула голову, уже зная, кого увидит. — Давно тренером подрабатываешь, Шайбакова? Вика стояла рядом, слегка улыбаясь, и смотрела на лёд, на уфимских, которые пока что её не замечали. Её белая зипка была расстёгнута, и под ней виднелась чёрная футболка с надписью «sex symbol». Модный пиздец. На левой руке у неё был эластичный бинт. Ударилась, когда они столкнулись? Поделом ей. — Сегодня питерские не тренируются, — бросила Адель. — С каких пор тебя ебёт расписание? — спросила в ответ Николаева. Адель промолчала. Она понимала, что ответить нечего. Потому что раньше её действительно не волновало расписание. Она выходила на лёд, когда хотела, и уходила, когда уставала. Она не спрашивала разрешения, банально не у кого было. В Уфе за ней никто не следил, все знали, что она работает до талого. А тут это сыграло не в её пользу, ещё и человека случайно травмировала. Не то, чтобы ей было стыдно, жалости к Николаевой у неё не было ни капли. Пашка, который стоял ближе всех, повернулся и замер, когда увидел Вику. Его лицо изменилось, и он слегка наклонил голову к плечу, повёл подбородком вверх, как бы спрашивая: «Что происходит?» Адель встретилась с ним взглядом и чуть заметно кивнула в сторону льда. «Тренируйся дальше». Он понял, и через секунду уже отвёл взгляд, продолжая кататься, хотя напряжение в его спине выдавало, что он всё ещё следит за происходящим. Остальные пока не заметили. Они всё ещё смеялись, шутили и пытались поднять друг друга, когда плохо приземлялись. — Это же позор всего дивизиона, — сказала Вика громко, специально, чтобы все слышали. Слова упали, как камень в воду: со звуком и характерной реакцией. Уфимские замерли на льду: кто-то в прыжке, кто-то в повороте, кто-то просто с открытым ртом, и все разом вытаращились на них. Смех прекратился, музыка, которая играла на фоне с чьего-то телефона, вдруг стихла – поставили на паузу. Адель не поворачивалась в сторону ребят, но чувствовала их взгляды. Они смотрели на неё и ждали, что она скажет, как ответит на это оскорбление, брошенное с такой лёгкостью. — Иди нахуй отсюда, — выдохнула Шайбакова ей чуть ли не в лицо. — Пожалуйста, Николаева, не погань настроение. — Ну, раз пожалуйста, — Вика усмехнулась и оттолкнулась от бортика, как будто ничего не произошло. Она сделала шаг в сторону, потом остановилась, обернулась и добавила, глядя на Адель с той же лёгкой улыбкой: — Тут можешь ходить в чём угодно, дорогая. Но на наши тренировки белая форма обязательна. Она выделила слово «белая» так, что оно нависло над головой Адель, как грозовая туча. Зачем Николаева это сделала? Зачем она пришла сюда, к её уфимским ребятам? Чтобы привлечь внимание? Чтобы сбить уфимских с толку? Чтобы показать им, что Адель теперь не с ними, а они одни? Адель чувствовала, как ненависть поднимается откуда-то из глубины. Она смотрела на её белую форму, и думала о том, как она ненавидит её. Ненавидит за то, что она всегда появляется в самый неподходящий момент. Она сжала руки в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, оставляя на них полумесяцы боли. Она хотела ударить её. Хотела схватить за эту белую зипку и швырнуть через бортик вниз головой на лёд. Хотела закричать, что она не имеет права приходить сюда, когда катаются её ребята, и говорить такие вещи. Но она не могла. Если бы она сорвалась ещё раз – это показало бы, что она неконтролируема. Проблемы пришли бы со всех сторон: травмированная «чемпионка», вопросы от федерации, которая и без этого уже была не особо чиста на руку по отношению к ней, дутый скандал в фигурных СМИ… Проще было бы сдать все свои заработанные медали и никогда больше не показываться на льду. Стоило двери хлопнуть, разнеся звук по всей арене, в коллективе повисло такое неловкое молчание, что хотелось застрелиться. Шайбакова видела, что у каждого из её друзей было как минимум несколько вопросов в её адрес, но никто не решался начать разговор первым. Светка вместе со своей сестрой отъехали от остальной команды, как бы высказав молчаливый нейтралитет. Адель по-настоящему боялась в этой сситуации лишь одного – изгнания. Она переживала, что сейчас кто-то из них скажет, что она больше не с ними и может катиться на все четыре стороны к питерским, с которыми они приехали сражаться за первенство. Это и правда выглядит так: она приехала на несколько дней раньше, уже обосновалась на новом месте, и при первой же возможности примкнула к более перспективной команде. И эта тренировка теперь кажется жалкой попыткой очистить свою карму... Как будто она пришла сюда с наигранной жалостью, чтобы протянуть руку утопающим. — Где твоя форма? Костин стоял, скрестив руки на груди. Лишь у него хватило смелости задать этот роковой вопрос. Остальные только поджали губы, у некоторых забегали глаза. Её ответ интересовал всех. Адель никогда не снимала в стенах ледовых дворцов отличительный знак уфимской команды, ещё и остальных за это гоняла. «Что за неуважение к коллективу?» — постоянно твердила она. Сейчас же от полного комплекта на ней были лишь синие штаны, которые с неё добродушно решили не стягивать в федерации. — В машине забыла, — отмахнулась она. — Давайте продолжим отработку? Она мысленно била себя кувалдой по голове за враньё дорогим людям. По факту, от того, что она умолчала о том, что в ближайшем будущем герба Уфы они на ней не увидят, никому лучше не будет. Наоборот, это может потопить отношения между ними окончательно. И, если бы у неё спросили, она бы сказала честно: холод от них чувствовался очень сильный, и это не про их нахождение на льду. Костин, услышав её отговорку, просто хмыкнул и поехал в сторону Светы, остальные разбрелись по разным сторонам катка. Пашка, с которым у Адель были самые близкие отношения, просто сомкнул губы в плотную линию и прикусил щёку изнутри. Ежу понятно, что он тоже не поверил. Вот с ним можно будет поговорить позже, если он захочет её выслушать.

***

Её штормило. Адель очень хотела бы списать это на несвежие продукты в магазине у дома, стресс или банальную усталость и недостаток сна, но здравый смысл говорил, что дело здесь в другом. Ночью она долго ворочалась, ей не давал заснуть непонятный адреналин внутри, который просто заполнял мышцы и не давал телу расслабиться. Приложиться головой к подушке помогли только снотворные препараты. Форму на первую тренировку с питерскими она решила не надевать из принципа. Она пришла вовремя, раньше на пятнадцать минут, заранее заточила лезвия на коньках, даже погладила водолазку. Но вместо белых штанов она вышла из раздевалки в черных джинсах, которые и по технике безопасности-то и не особо допускались, не говоря уже про дресс-код... Адель понимала, что таким бунтом против системы федерации она перечеркнёт отношения и с питерским коллективом, который её наверняка уже невзлюбил за ситуацию с Викой. Так и случилось: стоило ей спуститься на трибуну, чтобы зашнуровать коньки перед началом, её одарили такими косыми взглядами, что захотелось приколоть к обратной стороне водолазки заговорённую булавку. — Шайбакова! Реакция не заставила себя долго ждать. Галина Сергеевна, только подойдя к группе, сразу же нахмурилась настолько, что без очков можно было увидеть морщины на её лбу. Когда прозвучала её фамилия, Адель даже не поднялась с сидячего места, продолжая молча поправлять шнуровку. Немая война с её стороны официально была объявлена открытой. — Шайбакова, живо в мой кабинет до конца тренировки! — властный голос приобрёл более высокую тональность, в нём проскользнули нотки ненависти, даже злости. В кабинет, так в кабинет. Адель даже не стала снимать коньки и портить идеальный узел, просто надела на лезвие чехол и встала. Питерские продолжали коситься в её сторону даже после того, как она доковыляла до выхода. — Шайбакова, ты чего как инвалид? — Шайбакова то, Шайбакова сё, — быстро проговорила Адель, оттолкнув человека в плечо, чтобы освободить себе дорогу к отступлению. — Заебали! Вика, держащая в руках сумку с коньками и запыхавшаяся, ибо опаздывала уже на несколько минут, даже опешила от такого агрессивного поведения в свою сторону. Она ожидала, что они сейчас обменяются колкостями, как вчера, и мирно разойдутся. Ключица, куда её тыкнули пальцами, начинала ныть нарастающей противной болью, как бывает от маленьких повреждений. Следом за ней из главного помещения с катком вышла Галина Сергеевна. Николаева с самого детства занималась с этой женщиной, и по походке могла определить её настроение. Сейчас оно было между «что-то сейчас взорвётся» и «в её руке спичка»: шаги тяжёлые, корпус наклонён для развития скорости, руки вместе с ногами размахиваются слишком сильно. Завидев Вику, она даже темп не сбавила. — Ещё раз опоздаешь – отрабатывать заставлю, — всё, чем её удостоили. Интересная личность, эта Шайбакова. Несколько дней здесь находится, а уже успела переворошить всю ледовую свалку, как осиное гнездо. Галина Сергеевна никогда не позволяла себе проявлять пассивную агрессию: она предпочитала кричать, даже швыряться бумажными стаканчиками от кофе, но чтобы вот так, молча и на своём уме...

***

— Тебе не самым доходчивым способом объяснили, чтобы ты не показывала свой характер?! Как только дверь за Адель закрылась, Галина Сергеевна перешла на крик, даже без прилюдий. Шайбакова же прошла дальше, присела на диван, оббитый облезлой в некоторых местах кожей – стоять весь этот информативный диалог в коньках ей не хотелось. Женщина же, как шут гороховый перед королевой, металась из стороны в сторону, и повторяла по кругу одно и то же: — А если я сейчас в федерацию позвоню и скажу, чем ты тут занимаешься вместо повышенных тренировок?! — Так звони, хули ты разоралась?! — не выдержала Шайбакова. Она всплеснула руками, что чуть не попала по чужому носу. Она понимала, что сейчас может сделать хуже только себе, но это уже не имело никакого смысла. За последние сутки от этой женщины одни проблемы: по её милости по крови Адель гуляет запрещённый в спорте препарат, название которого она до сих пор не знает, её дорогая воспитанница расковыряла рану во взаимоотношениях в кругу уфимской команды, а сейчас просто насилует её барабанные перепонки. — Тебе свою карьеру совсем не жалко? — выплюнула Галина Сергеевна. Телефон, который она демонстративно достала и успела даже разблокировать, отправился обратно в карман тренерской кофты на молнии. — У меня больше нет карьеры, — пробурчала Адель. — О какой карьере вы говорите? У меня забрали моего тренера, мне предлагают выходить на лёд с левым коллективом и кататься за чужой город, я должна трястись перед каждой плановой проверкой от допинг-контроля. — Ты – надежда русского фигурного катания, Шайбакова, — женщина села на диван рядом с ней, даже на спинку откинулась. — А такая дура. Что ты, что Николаева, обе моей крови желаете испить. В Адель угасла последняя надежда на понимание со стороны Галины Сергеевны. Она думала, что тренер всё же будет с ней, что её на самом деле тоже заставили и она жалеет о своём проступке, а главным в своей работе вообще считает моральное благополучие своих подопечных. На деле же её волновали лишь рейтинги и мнение федерации. – В том, что российское фигурное катание умирает, нет нашей вины, — спортсменка поднялась с нагретого места, кожа под её пятой точкой противно скрипнула. – Ни я, ни Николаева не должны гробить своё здоровье из-за того, что кто-то не умеет вести хороший бизнес. Как бы они с Викой не грызли друг друга в личных взаимоотношениях, с профессиональной стороны они были в одной лодке. Адель не знает, есть ли в теле Николаевой препараты, пляшет ли она тоже под дудку федерации, но факт того, что к ним относятся дерьмово – остаётся фактом в любом случае. Галина Сергеевна не стала её останавливать перед выходом. Она всё ещё помнила ту реакцию, которую получила, когда попыталась схватить девушку за локоть в главном здании федерации. Запрещённую добавку, которую ей строго наказали передать Шайбаковой сегодня, она так и не достала из кармана.

***

Несмотря на все вылитые эмоции, Адель вернулась на арену. Она чувствовала, как холодный воздух касается её лица, как лёд под её коньками приятно звенит и расслабляет нервы. Питерские, которые ездили по группам, явно не готовы были принять её в свою компанию. Она и не рвалась: просто ездила по кругу одна, держась ближе к бортику, стараясь не мешать никому, не пересекать траектории других фигуристов. Она чувствовала на себе их взгляды – холодные, оценивающие, иногда злые. Она не смотрела в ответ. Она решила прыгнуть первый за сегодня двойной аксель. Просто чтобы разогнаться, чтобы почувствовать себя на льду не чужим новичком, обкатать полноценно новое место. Она разогналась, оттолкнулась, сгруппировалась — полёт с точки зрения техники выходил идеальным и высоким. Она уже почти приземлилась, как вдруг кто-то из парней подъехал к ней сзади и выставил ей подножку. Она не успела скоординироваться: её нога заскользила, тело потеряло равновесие, и она просто повалилась на спину. Лёд ударил по спине, по затылку, по локтям. Копчик прострелила такая острая боль, что у неё выбило из лёгких весь воздух. Она слышала, как кто-то засмеялся, кто-то сказал что-то резкое, но она не разбирала слов. Она просто лежала на спине, глядя в потолок, чувствуя, как боль разливается по всему телу, лёд холодит спину, и как внутри неё всё сжимается от унижения. Она не спешила вставать. — У вас последние мозги на лёд вытекли?! Голос разнёсся над льдом, резкий, злой, и Адель услышала, как где-то рядом послышался звук скольжения. Она даже не захотела поднимать голову и проверять, кто это. По голосу понятно. Видимо, добивать приехала. Сейчас выдаст что-то вроде «почему начали без меня?» или «я тоже хочу поучаствовать». Она закрыла глаза, готовясь к очередной порции насмешек, к тому, что её сейчас снова опустят, покажут, что она здесь чужая и что она никто. — Человека убить решили? Голос обретал громкость. Шайбакова слышала, как он приближается, как кто-то подъезжает ближе. Она чувствовала, как кто-то останавливается рядом, как тень падает на её лицо, но она всё ещё не открывала глаза. Она не хотела видеть эту улыбку, этот насмешливый взгляд, эту белую форму, которая теперь должна была быть её формой. Она слышала, как она отчитывает своих. Своих. Питерских. — Тебе какая разница, Николаева?! — голос того парня, который подставил ей подножку, был злым, почти визгливым. — Ты сама её недавно чуть не отпиздила! Чего ты теперь за неё вступаешься? Она же не твоя, она уфимская! — Дело не в том, чья она, уёбище, — Вика говорила с ним так, словно они сейчас сцепятся. Даже с Адель она была ласковее в их рандомные встречи. — Это в первую очередь человек и наша коллега. Вы что, совсем берега потеряли? Она могла сломать себе что-нибудь, и тогда вы бы ответили. Шайбакова почувствовала, как чья-то рука схватила её за ладонь. Она хотела было отдёрнуть руку, но, подняв голову, увидела, что Вика протягивает ей руку, чтобы помочь подняться. С другой стороны точно такое же движение проворачивала светловолосая девушка, с которой они уже встречались в первый день. Она напрягла мышцы, помогая им, чувствуя, как боль в копчике пульсирует при каждом движении. Она не знала, зачем Вика это делает и зачем вступается за неё, если буквально два дня назад она обещала пересчитать ей об лёд все зубы. — Чтобы не измерять в суде очком диаметр баклажки, предлагаю остановиться, пока не доигрались, — бросила Николаева. — Твои яйца первыми в коньки стекут, если Галина Сергеевна узнает, уяснил? Николаева перехватила Адель поудобнее. Теперь одна из её рук лежала на плече Вики, а та придерживала её за талию. Движения были уверенными, даже почти привычными, как будто они делали это сотни раз. Они двинулись к калитке выхода со льда, и Адель чувствовала, как чужая рука поддерживает её, как тепло чужого тела передаётся ей через ткань тонкой водолазки, как боль в копчике начинает потихоньку отпускать. — Я сама могу, — сказала Шайбакова. Она не хотела признаваться себе, что ей нужна помощь. Она не хотела, чтобы Вика думала, что она слабая. Но она не могла отрицать, что ей легче идти, когда её поддерживают. — Верю, — ответила Николаева. Она прыснула себе под нос, на её лице заиграла лёгкая улыбка. — Просто если ты пизданёшься ещё раз – они добивать полезут, а я второй раз вступаться за тебя не стану. — Я в порядке, — твердила Адель, но голос её звучал неубедительно, и она чувствовала, как её шаги становятся всё более неуверенными с каждым движением. Она пыталась идти сама, но боль в копчике простреливала при каждом шаге, и она невольно опиралась на Вику сильнее, чем хотела бы. Вика не отпускала её, не задавала лишних вопросов, просто молча вела её к выходу, держа за талию так, чтобы Адель не упала. К сожалению, это было уже обеденное время, и медсестры арены на посту не оказалось. Николаева открыла дверь, заглянула внутрь и коротко выругалась сквозь зубы, когда увидела пустую комнату. Она подвела Адель к кушетке, помогла ей сесть, а сама упала на стул рядом, сбрасывая с плеч напряжение. — Вроде такая пиздюшня, а проблем от тебя выше крыши, — выдохнула Вика. Она выцепила со стола медсестры какие-то листы и начала ими обмахиваться, как веером, пытаясь создать хотя бы какое-то движение воздуха. — Тебя никто не просил мне помогать. — А было бы лучше, если бы они продолжили себя вести, как чучела? — спросила Вика. — Это репутация питерского клуба, не обольщайся слишком. Я не ради тебя это делаю. Ещё бы она стала так заморачиваться ради неё. Но даже если так, если у Вики были свои личные цели и она ни капли не задумывалась о том, что чувствует Адель, это была помощь. Ведь неизвестно что случилось бы, не подойди Николаева к ним. Чем бы тогда закончилась эта попытка травли? — Извини за то, что сорвалась на тебя утром. Это последнее, чего она ожидала от этой жизни. Сказал бы ей кто год назад, что она будет просить прощение у Вики, она бы рассмеялась в голос. Но в этой ситуации она почувствовала себя по-странному виноватой. Если оценивать ситуацию между ними, то вражда не была детищем каких-то жёстких ситуаций. Просто сначала это было перетягивание одеяла в виде любви фанатов фигурного катания, а потом именно Адель с чего-то решила, что они теперь враги. Николаева же, судя по её поведению, вообще Шайбакову за конкурента не считала, ей было весело испытывать степень натяжения её нервных клеток. — Хуйня. Ты мне и не такое говорила, я не обижаюсь.