В огне

Вагон плавно покачивается на рельсах, мерно переваливается через шпалы, будто заводит свою мистическую загробную песнь. Пусть так. Пусть хоть эта мелодия будет резать тишину, мучительный белый шум. Пусть эта однообразная игра примитивных звуков сопровождает Владимира в ад. Только не тишина, только не мысли. Пусть эти звуки заберут у него его пошлые, промокшие и докучающие мысли. Руки так и тянутся к переднему кармашку пиджака за сигарами. Добыть эту толстую, неудобную для рук, инородную вещицу. Хрип в глотке. Нужда. Вдохнуть бы этот дым, уничтожающий его медленней, чем его потухающие амбиции и чувства. В этом случае сигара даже может выступать спасением его погибающей души. Мертвенно-оранжевый свет от зашедшего солнца просачивается в щели между едва различимыми ветвями деревьев, слившихся в единое чёрное пятно. Где-то в этой темноте, кажется, осень. Днем горит безумным ярким пожаром, отравляет взгляд. Режущие цвета, слишком яркие для воспаленных глаз, равнодушно выглядывающих из-под намокающих ресниц. Покрепится, он обязательно покрепится. Ничего. Этого слишком мало, чтобы его испепелить. Полусонные пассажиры толпятся в тамбуре. Сейчас будет остановка на московском вокзале, потом — пересадка на поезд до Одессы. И все движутся по вагону, перетекают к выдвигаемой подножке поезда, чтобы упасть с нее, как с эшафота. Упасть расстрелянными жирными тушами. В бездну ночи, в привокзальную жижу, пожирающую мечты. Шаг. Огонь. Мелкая искорка глубоко в дуле пистолета осени. Остановка. Торможение плавное. А Владимиру кажется, что это скольжение в бездну. Все это. Эта его поездка — погоня за Лилечкой и Осипом. Эта сигара, которую он вот-вот закурит. Эта платформа за окном, залитая болезненным светом тусклых полуживых фонарей. Конец сентября. Темнеет раньше, холодает быстро. Унылый вид. Жалкие и страшные деревья. Сгорбленные, ядовитые. Шумно, душно. Новые лица, которых он не может разглядеть, вваливаются в вагон. Толкаются. Гарь. Пожар. Жарко. Жарко. Владимир вот-вот сорвется с места, его конечности вот-вот будут охвачены пламенем. Вот-вот начнет метаться, как этот огонь, по всему поезду. Вот сейчас сигара обожжет пальцы, пепел уже ссыпается ему на пиджак, прожигает ткань… Золотые кудри — тоже отблеск пожара. Растрепанные, взбалмошные, они походят на языки пламени. Но он вглядывается… Нет, они не обжигают, они… Охлаждают. Маяковскому холодно. Прохлада, так внезапно сошедшая к нему — человек рядом. Взор — голубой пожар. Так, должно быть, будет смотреть на него смерть, источать могильный холод, но тушить пожар безумия. —Здравствуй, Володь,— обращается к нему этот ангел. Он точно одной ногой в могиле. Подавить свой внутренний пожар, потушить жерло. Сдержать рвущийся предсмертный крик. Удержать руки неподвижными. Не касаться. Не сокращать расстояние. Оставаться холодным, чтобы не сгореть заживо. —Здравствуй, Сереж,— пересохшими от адского пекла губами, прохрипеть то ли этому человеку, то ли его глазам-губам-рукам. Пальцы рук подрагивают от озноба. —Тяжко, Володя? —Тяжко, Сережа. Находиться рядом с этим созданием для него — затушить рвущейся изнутри пламя, но так же — понять, насколько он хрупкое, безвольное тело. Шавка, скучающая по ласкам никогда не виданных рук. Потноживотные женщины, крупки ругательств на его плечах до сих пор там — никуда не денутся. Они с ним до самого конца, до топки, до суда, если есть. Но он в это, конечно, не верит, вряд ли. Но этот ангел, падший, как он. Он будто бы послан в этот мир охлаждать, опалять ледяным дыханием. И Владимир горел — уже не своим диким огнем страстей, захвативших его, а получал возможность упокоиться, перестать метаться, остановиться и остаться в этой прохладе навечно. Но Маяковский наверное просто не заслужил покоя. Слишком много грехов, слишком мазолистые руки. Могильный холод, дарующий ему — неловкому, неописывающемуся, бросающемуся на раскаленные рельсы между двумя поездами — растворялся. Исчезал. Осыпался пылью, пеплом, скользил сквозь пальцы. Не ухватиться. Отрезвляющий мороз сменялся щекочущим затылок сквозняком, дразнящем, более неуловимым, но все еще реальным, сквозняк обращался легким дуновением, совсем расплывчатым, теряющимся в гудящей толпе, в топоте ног. Это Есенин ускользал от него. Каждая встреча для них становилась столкновением двух противоборствующих стихий. Зацепившись друг за друга, они уже не могли вырваться. Приходилось с болью и увечьями отрываться, расходиться. Зашвырнув свой обгоревший труп в хижину с закопченными обоями, Маяковский наблюдает за тем, как языки пламени слизывают их со стен, обнажая белые осыпающиеся стены — его череп. И он закрывает веки, зная, что не умрет, не уснет, не исчезнет и может думать лишь об одном — спасительной прохладе. он умирает, и смерть смотрит на него глазами Сережи, обнимает его руками, целует в его расплавляющийся стальной лоб. Свежие, как роса, холодные губы касаются его, будоражат дикими образами. Не то жестокими ангелами, не то ласковыми чертями кружатся, нарушая миропорядок вспышек под сумерками плотно сомкнутых век. Вооружаются тупой стороной кинжала и гладят обращающееся в пепел тело. Распечатка пейзажа — бессмысленно хранящийся в его подсознании образ Сережи — единственное, чьи контуры сохраняют четкость. Она въедается холодными голубыми глазами в душу, не дает задохнуться в пожаре. То ли вытаскивает из этого огня, то ли вгоняет поглубже. Владимир вскакивает в полубреду, сбитый падает на татами. Только что, прямо перед тем, как открыть воспаленные красные глаза он видел. Нет, слышал. Нет, чувствовал. Неважно. Но он почти схватился за какую-то фразу-образ-мысль, ускользающую от него разгадку, осознание какой-то страшной тайны. Решение, способное вытащить его из бесконечно воспламеняющегося пожара. Он не долго собирается: закинуть под язык полтора колеса, скользить по ступеням вниз, выкатываться из своего мрачного пристанища, не оглядываться, затянуться неудобной сигарой, выйти на просторный перрон или успеть добраться только до замусоренного, скрытого от посторонних глаз, двора и снова все забыть. Шататься, без цели блуждать. На автомате хлопать глазами, как кукла. Нет, это не мольба спасти, просто рефлекс, он никого не зовет. Просто свыкается с костлявым жжением внутри, где-то в горле, просто смиряется с огнем, который не собирается покидать его. Просто кое-как добирается до вокзала, перебивается кофем и овощной шавермой. Выходит на уже родной перрон, беспомощно глотает дым на перроне. Но он тоже покидает его, ускользает. Невозможность остаться. Он уносит свою тушу подальше от людей, никогда не тревожимых ни пожаром, ни холодом. И он хотел бы быть таким. Возможно тогда он был бы счастлив. Но мог бы он окрестить себя таким, если бы никогда не познал холод? Никогда не встретил Сергея Есенина? И никогда не понял ценность его присутствия, не погружаясь в томительную агонию его отсутствия? И поэтому каждый свой вой он мысленно отправляет почтовым голубем к его дому, ледяной обители, приладив флаер, чтобы когда Сережа скучающе лениво приоткрыл его конверт, в его льдистых глазах отражался пожар этих слов.