тебе кажется

Тонкая линия, следуя заданному направлению, возникает на коже, четкая и яркая, графично прямая, идеальная почти. Пальцы до побеления костяшек сжимают пластиковый корпус подводки-фломастера, с явным усилием удерживая рисующий кончик в едином положении. Ведь стоит лишь им дрогнуть, всего на мгновение сбиться с намеченного курса – и рисованная чёрным линия неизбежно станет толще, грязнее, съедет в сторону или растянется в длине… что, собственно, и происходит – всё и сразу. Такой банальный и, казалось бы, простой навык рисования этих несчастных, просто проклятых стрелок, являвшихся одной из ключевых деталей декоративного макияжа, как выяснилось, не был освоен Хлоэ до победного конца – и только потому всё это, весь этот уничижительный процесс с неудовлетворительным результатом происходит снова... уже, кажется, в четвертый раз. Она протяжно и вымученно вздыхает, в очередной раз потянувшись к одной из многочисленных ватных палочек, стоявших в контейнере чуть поодаль, дабы вновь стереть это недоразумение и, к сожалению, попробовать снова. Щурится: в комнате царит полумрак, освещаемый лишь светодиодами, вмонтированными в потолок, да небольшими лампочками, обрамляющими настольное, а сейчас удерживаемое в руках, прямоугольное зеркало. Последние светят крайне блекло – не хватает заряда – и едва ли помогают в процессе. С тем же успехом их можно было и не включать. Клэр подошла тихо, почти незаметно, ничем не выдавая своего присутствия: пол под босыми ногами не скрипит, ковролин смягчает звук шагов, а дыхание не столь шумное, чтобы расслышать от двери. Это привычно: она редко оповещает о своём присутствии, находясь в пределах их квартиры. То ли рабочие привычки, то ли по натуре своей она такая… тихая. Возможно, второе – Клэр не шумит даже в постели. Ну, почти. Это не было чем-то плохим, напротив – Хлоэ завораживает эта её черта. Спустя годы брака многое в облике – и физическом, и моральном – её детектива завлекало и манило почти в той же степени, что и в начале их близкого знакомства. И вся она, целиком и полностью, одним своим видом вызывала самые-самые теплые чувства. Как и сейчас – сердце мягко сжимается на мгновение в одной только приятной истоме от осознания: Клэр рядом. Хлоэ её ещё не видит, не замечает абсолютно, как та появилась, однако, пусть и едва слышит, прекрасно чувствует, как совсем рядом с ней без единого скрипа, с плавной легкостью и секундным шорохом от одеяла прогнулся матрас и совсем близко, почти над самым ухом раздался негромкий, расслабленный выдох. Губы привычно трогает легкая улыбка: присутствие Клэр по-прежнему отгоняет абсолютно все тревоги. Даже те, что зарождались по пустякам, вроде не рисовавшихся, как нужно, стрелок. Несмотря на присутствие вернувшейся из ванной супруги, Хлоэ не отвлекается – во всяком случае, очень старается – от поставленной ей себе же задачи. Внимательный взгляд задумчиво скользит по щекам, скулам в попытках уличить малейшие следы скатившегося в комочки тона – и не находит. Плавно переходит на губы, аккуратно окрашенные вызывающе-темной, благородно-бордовой и баснословно дорогой помадой: каждая складочка тщательно прокрашена, «галочка» над верхней губой обведена осторожно, точно по контуру. Рассматривает веки – и всё бы хорошо, цветные, но не вызывающе-яркие, тени лежали бы единым ровным слоем, не случись упомянутых неудач с рисованием чёртовых стрелок. К ним Хлоэ всегда переходит в последнюю очередь, как к самому нелюбимому и сложному элементу в макияже. И, похоже, зря – столько времени уходит только на то, чтобы поправить чуть стертый в процессе исправления тон... об остальном и говорить не хочется. Раздается её вздох – короткий, немного усталый, не шумный. Резкий немного. Тяжелый. А ведь вечер только начинается… Тогда Клэр, до того лишь молчаливо и бездейственно внимавшая каждому движению, вдоху и выдоху своей женщины, осторожно касается, чуть потянувшись, до откровенно оголенной шеи. Кончиками пальцев проводит по коже, забирая с собой рассыпавшиеся по спине пряди, и парой незамысловатых движений убирает их за спину Хлоэ. Та приподнимает бровь, отнимая взгляд от зеркала: – М-м? – ни слова, ни уточнения. Незамысловатый, молчаливый, но всё-таки вопрос. – Тебе мешает, – и такой же незамысловатый, простой ответ. В их отношениях всегда превалировало действие, нежели слово. Но порой, как привычка, как важный момент понимания в мгновения, когда мысленный контакт теряется, слова соскальзывают с губ: – Я подожду. Не отвлекайся. Сложно это. Взгляд сам соскальзывает чуть поодаль, на женщину, с мягкой полуулыбкой наблюдавшую за ней. И вид её, надо сказать, соблазняет сам по себе. Клэр ныне выглядит совсем по-домашнему: грудь нескромно обтянута тканью чёрного топа с неприлично тонкими лямками – настолько тонкими, что, кажется, только дерни, и те лопнут, подобно дешевой резинке; длинные ноги укрыты просторными, будто бы полупрозрачными штанами, какие точно Клэр ни за что не надела на выход, но для комфортного ношения дома – пожалуйста. Ненавязчиво пробежавшись глазами по столь простому образу и задержавшись на мысли, что под вышеупомянутой одеждой нет и намека на белье, Хлоэ ловит на себе взгляд Клэр, сменившийся с задумчивого на вопросительно-заинтересованный, и, улыбнувшись ей, переключается на свои волосы – распущенные, густой копной перекинутые на одно плечо, уложенные в аккуратные кудри. Снова вздыхает – с появлением в комнате Клэр куда-либо идти, оставляя её одну в их общей постели, расхотелось совершенно. Однако любые, даже короткие деловые встречи – суровая необходимость шоу-бизнеса, посему Хлоэ с трудом и неохотой отводит взгляд обратно к зеркалу, намереваясь продолжить самоистязание, именуемое рисованием стрелок. Она заносит руку с фломастером над участком кожи в уголке глаза, четко намереваясь провести очередную линию, когда с мысленной улыбкой осознаёт – Клэр так и наблюдает за ней, не отвлекшись на свои дела. – Не справляешься? – негромкий голос разрезает наступившую тишину и вынуждает отложить зеркало восвояси. Хлоэ, поборовшись с собой долю секунды, вздыхает, поджимая губы. Забавно: она сумела раскрыть тайну Оазиса и вырваться с горящего материка, чтобы теперь, спустя целые годы, не справиться с… этим. В конце концов она попросту кивает, склонив голову чуть набок. А Клэр на это вдруг улыбается – иронично так, весело. – Помочь? – вопрос звучит, вопреки выражению на лице, наверняка пересекающемуся с настроением, крайне невозмутимо. Хлоэ в удивлении откладывает и фломастер, оставляя его чуть ближе, чем зеркало – подле себя, – и впивается столь же ироничным, с искоркой смеха взглядом в супругу, в этот самый момент, не отрывая глаз от собеседницы, щелкающей переключателем на небольшой лампе над кроватью: света категорически не хватало, а верхний не нравился им обеим. – А что, в число умений, присущих человеку твоей профессии, по стандарту входит навык рисования стрелок? – Нет, – с ответом следует уже открытая, искренне весёлая улыбка: Клэр начинает напрямую забавляться от ситуации, – это мой личный каприз. Хочу тебе помочь с, – она кивает в сторону лежащей чуть поодаль косметички, – этим. Позволишь? Она с нежностью касается руки Хлоэ, тянется, нащупывая подводку, и, не встречая препятствия, снимает колпачок. Свободной рукой аккуратно, мягко, но достаточно крепко приподнимает чужой подбородок, тогда как сама, по-хозяйски забравшись на постель с ногами, чуть приподнимается на коленях, возвышаясь над потенциальной подопечной. Затем снова улыбается – совсем чуть-чуть – и негромко предупреждает: – Не дергайся. – Как скажешь, – Хлоэ прикрывает глаза, ладонями опираясь на чужие бёдра, – детектив. Ох. Что-то изменилось за ту тысячу с лишним дней, что минули с момента появления их семьи – с годами Хлоэ всё реже стала называть Клэр так. Всегда по имени, всегда подчёркнуто ласково, нежели иронично, тогда как статус детектива, хоть и, безусловно, оставался немаловажной частью их истории в целом и Клэр в частности, стал постепенно отходить на второй план, меркнуть, растворяться в потемках их общего жизненного пути. И это не плохо, наоборот: всё дело лишь в том, что, будучи рядом с ней, с Хлоэ, Клэр оставалась и была собой. Не детективом – но женщиной, любящей и любимой. Была просто... просто Клэр. И ей, на удивление, очень-очень нравилось быть ею. Да, она не перестала быть детективом, – как и Хлоэ не сошла с поста пиар-агента, а, напротив, даже поднялась по карьерной лестнице и продолжила этот путь, становясь всё более успешным и известным человеком в сфере шоу-бизнеса, – но в стенах их общего дома весь официоз растворялся, стоило переступить порог. Потому и услышать столь далёкое, ставшее приятной частью не самой приятной истории обращение было... удивительно. И, что интересно и важно, – приятно. Восхитительно, до дрожи приятно. Ладонь, нависшая над лицом Хлоэ, всего на мгновение дрогнула, а губы тронула малозаметная, но очень теплая улыбка. А Хлоэ закрывает глаза. Движения Клэр ощущаются совершенно иначе, не так, как свои. Она безукоризненно уверенно, безотрывно ведет линии, не сбиваясь, не вздыхая... более того, кажется, почти не дыша. Не чувствуется даже намека на дрожь в пальцах, волнения. Ощущается только холодок, а звучат лишь тихие указания: закрыть глаза, открыть, прищуриться, моргнуть. Это длилось недолго, но Хлоэ успевает рассмотреть каждый сантиметр, каждую чёрточку на ставшем совсем родным лице. Успевает вглядеться, насколько позволяло положение, в тонкие заломы на лбу, мелкие поры на носу; позволила себе вдоволь надышаться едва-едва ощутимым и потому ненавязчивым ароматом геля для душа – всегда одним и тем же, потому как Клэр никогда не выбирала чего-то новое, предпочитая стабильность, безопасную и привычную. Аромат смешивается с другими – лак для волос, другая косметика, парфюм самой Хлоэ… И, как кажется, эта смесь самых разных запахов всерьез дурманит, пьянит, но не подобно алкоголю, не до гадкой и душной боли в голове, мерзкого чувства тошноты и головокружения, нет. Она, как бы то не звучало, по-своему утешает, расслабляет, ненадолго погружая в состояние, близкое к эйфории, что дарит сладкое, мягкое тепло, растекающееся по телу, подобно горячей воде. Возможно, Хлоэ в шаге от того, чтобы расплавиться, подобно мороженому, на этой самой постели. – Вот и всё, – всё прекращается с коротким смешком Клэр, – дело-то пятиминутное. Хлоэ, в глубине души разочарованная завершением обряда наведения марафета, привычно закатывает глаза. Не просохшая на глазах подводка слегка холодит кожу, и она моргает. После – щурится и цокает языком. Вздыхает. – Но знаешь, – продолжает женщина, и Хлоэ с интересом обращает взор обратно на неё, – тебе бы помаду подправить, – кончик ногтя утыкается куда-то в уголок её нижней губы. – Разве? – и тут Хлоэ вполне искренне удивляется: уж что-что, но губы она всегда красила безупречно. Клэр на это не реагирует – только молча пододвигается ближе. Они всегда понимали друг друга не с полуслова – с полувзгляда или полувздоха. Это было легко тогда, вдали от настоящего, и стало ещё легче теперь, когда их союз, связь закреплены не только законом и штампом в паспорте, но и временем. Потому, когда ладонь Клэр аккуратно ложится на щеку Хлоэ, полностью накрывая её, пока большой палец касается указанной прежде нижней губы, та не расценивает это как намёк. Скорее, как прямую просьбу. Или предложение. Или вопрос. – Или, может, мне показалось, – чуть тише, с придыханием молвит Клэр. Всё столь же, как и прежде, задумчиво рассматривает, будто бы, каждую чёрточку на лице Хлоэ: брови, нос, скулы, и, в итоге, останавливается на всё тех же губах. Подытоживает: – Нет, давай всё-таки поправим. – М-м, – уже без вопроса, откликаясь, протягивает Хлоэ. Клэр, ненадолго отстранившись и потянувшись к косметичке, с характерным, пусть и невыразительным звуком снимает крышку с подходящей по цвету помады. После – снова подается ближе. Это всегда становилось игрой. И Хлоэ начинает её первой – мягко отклоняется назад. Ловит мимолетное недоумение в глазах супруги, когда та вновь предпринимает попытку приблизиться... которое, впрочем, быстро сменяется пониманием. Тогда Хлоэ медленно, со всей возможной элегантностью опирается на локти, позволяя догонять себя, а после, когда Клэр приближается – ближе, ближе и ближе, – всё так же медленно опускается, подобно опадающей листве, и полностью ложится на спину. Укладка неизбежно сбивается, платье – сминается под напором... И Клэр догоняет – нависает над ней, упершись одной рукой в матрас, а другой в действительности проводит по губам кончиком помады, закрашивая смазавшиеся места и образовавшиеся от них проплешины. После, отложив помаду, склоняется ниже. И ещё ниже. И ещё, пока не касается кончиком носа чужого. Хлоэ с заурчавшим изнутри удовлетворением замечает, как потемнели глаза напротив. Они никогда не говорили о том, что хотят – друг друга или, напротив, чего-то иного. Отличного от процесса, подразумевающего слияние тел. Язык жестов всегда был выразительней, четче, очевидней. Понятней. Как и теперь. Губы соприкасаются друг с другом быстро, но плавно, мягко, нежно и ласково; Клэр находит опору и на второй руке, тогда как Хлоэ накрывает её лицо ладонями, притягивая к себе и мысленно прощаясь с только-только нанесённой помадой. Но не жалеет – заново накраситься можно всегда. Кончиками пальцев, после – ладонями, Хлоэ медленно спускается с лица сразу к плечам, тактично минуя оголенную шею, и, усмехнувшись, чуть тянет вниз лямку, врезавшуюся в кожу Клэр, топа. Неторопливо стягивает одну, оставляя ту болтаться, потом и другую; на локтях приподнимается, разрывая поцелуй, и, с явным удовольствием и предвкушением, отражающимся и в мимике, и в голосе, и даже во взгляде, признаёт: – Тебе сейчас совершенно не идёт быть одетой. Клэр позволяет себе подняться, дабы Хлоэ, чьи руки блуждали по всему её телу, поменяла их местами. Минутой позже, падая в охапку подушек, кривовато разложенных в изголовье кровати, она подтягивается на них, принимая полусидячее положение, и, сдув с лица волосы, подмигивает: – Так раздень, раз не идёт. Вот он, зелёный свет. Со сладковатой поволокой удовольствия, покрывшей разум, Хлоэ забирается руками под тонкий топ, скользит руками по теплой, почти горячей коже, чуть торопливо тянет подцепленную костяшками ткань наверх, стягивая её и освобождая ничем, как и предполагалось, не стесненную грудь. Перекидывает ногу через бедра Клэр, тянется к ней и с легкостью, мягкостью и бесконечной нежностью принимается покрывать кожу быстрыми, короткими поцелуями: один в губы, два или три – в плечи, грудь, живот. Отстраняясь и приподнимаясь, тянет вниз и домашние штаны: под ними действительно – какова наглость – не оказывается белья. Абсолютно. Клэр ловит на себе её чуть удивленный и вместе с тем почему-то победный взгляд, и, потянувшись к рукам партнерши, позволяет ей окончательно раздеть себя, параллельно помогая, бережно и без резкости в движениях. Хотелось побыть мягкой. И, возможно, получить тоже самое в ответ. Кожи её касается легкий, почти фантомный холодок витающего в комнате воздуха. Быть полностью, совершенно обнаженной – более, чем интимно. Это откровение, признание: «Я доверяю тебе, я открываюсь тебе. Ты важна мне, близка, дорога. С тобой я чувствую себя хорошо. Настолько, что не просто снимаю броню – я ее даже не надеваю». Это вывернутая наизнанку душа, не скрытое одеждой тело. Это разрешение, отдача права. И не только права – контроля, а разрешение не только ей – себе. Отпустить контроль, передать его той, кто сможет его держать, кто доверяет и получает доверие в ответ. Хлоэ. Только ей. А Хлоэ, конечно, знает об этом. И, безусловно, ценит, что показывала и доказывала не раз. Чувствует, видит, слышит и понимает – она избранная, единственная для той, кто стала ей женой, чью фамилию она взяла, не раздумывая над этим решением ни секунды. И, как выяснилось в перспективе, Клэр действительно собственница, а в союзе с ней и Хлоэ приобрела такую черту. Правда, лишь в отношении непосредственно самой Клэр. Только для неё. И им обеим это нравилось. Поначалу Хлоэ думалось, что всё, во что втянула её Клэр, будет «по-быстрому». Для них то не ново, ведь неоднократно случалось прежде: торопливо, чуть резко, быстро, в промежутках между рабочими часами. В кабинете, на узком, покрытом застарелым лаком столе, на заднем сидении машины под защитой затемненных окон, в номере отеля перед одной из бизнес-встреч... Не хватало времени. Просто не хватало. Вот и ныне, в этом моменте, Хлоэ осознает: у них нет целого свободного вечера – а значит, и нет времени с упоением находить, терять, а потом снова находить самих себя и друг друга в жарких, мокрых и полных непрекращающихся вздохов моментах. Правда, осознание сменяется ощущениями: губы её принимаются касаться в околопоцелуях почти каждого сантиметра приятно пахнущей кожи, следуя знакомому маршруту, параллельно оставляя смазанные следы от едва-едва просохшей и абсолютно не стойкой помады. Тогда и оказалось, что время-то очень даже есть. И... это так просто, так привычно – целовать её, целовать и расцеловывать ей плечи, ключицы, над ними и под, целовать ямочку между, осторожно, с трепетом касаться губами шеи, ещё более трепетно – горла, тонкой кожей губ ощущая, как бьётся пульс, как движется воздух из лёгких в трахею. Так хорошо и приятно прикасаться к груди, кончиком языка рисуя незамысловатые узоры, проходясь ровно между, спускаться к животу, оставляя за собой влажные и цветные дорожки, отмечая и помечая, чувствуя немыслимое до того удовлетворение от одного только факта наличия этих следов – такая вариация собственничества, чуть выраженная, но не откровенная. Хлоэ чувствует ещё, что едва дрожит сама, пока скользит к бокам, талии, целуя подле пупка; возвращается к плечам, рукам, венам на локтевом сгибе и запястьях. Чуть вздыхает, взяв ладонь Клэр в свою и расцеловав каждый из пальцев... – Хлоэ, – негромко зовёт та, вырвавшись, будто бы, из некого оцепенения. – Что? – она замирает на мгновение, подняв глаза, и ловит легкую улыбку, замершую на губах парнерши. – Ничего, – качает головой Клэр. – Проверяю, здесь ли ты. И здесь ли я. Хлоэ только улыбается ей в ответ. Такое тоже случалось – не привыкать. Она опускается пальцами ниже, и мягко, дразняще касается влаги. Скользит, собирая на пальцы, склоняясь над напрягшейся слегка женщиной. Во внеочередном поцелуе приникает к её губам, отвлекая и между тем концентрируя, когда повторяет манеру самой Клэр: проникает, но не движется – только прижимает пальцы изнутри, сквозь жар и липкую влагу ощущая ещё большее напряжение партнерши. Хлоэ чуть отстраняется, чтобы прошептать ей прямо в губы: – Не думала, что ты так быстро и яро заведёшься, – смакуя на языке каждое слово, молвит Хлоэ, – де-тек-тив, – легкая усмешка и игриво прикусанная губа. Это не было правдой. В том смысле, что «быстро» не было. Но Хлоэ столь сильно захотелось назвать её так, что слова сорвались с языка прежде, чем она успела их обдумать. Н-да, и где же вся её собранность и рассудительность... Клэр, впрочем, понравилось. Она отзывается: – Назови меня так еще раз, – и просьба эта, прозвучавшая сквозь многочисленные сбивчивые вздохи, вынуждает хоть и не остановиться, но замедлиться. – Что? – абсолютно наигранно. Хлоэ знает, какой эффект произвели её слова сейчас. – Ты всё прекрасно расслышала, – Клэр, едва не подавившись тихим стоном от легкого поступательного движения, с неуместной в моменте иронией закатывает глаза. И всё-то она понимает… – А тебе всё так же нравится играть роль невозмутимого детектива в постели, да? – смешок и новое движение поверх. – С тобой – да, – нарочито серьезно отвечает та, откидывая голову назад и прикрывая в истоме глаза. Отвечает чутка невпопад: «с тобой» – как будто мог быть кто-то другой. Тут Клэр понимает подоплёку собственных слов, и, сглотнув, добавляет на выдохе: – Ты отвратительно на меня влияешь, пиар-агент. Знаешь? – Знаю, – кивок. Ещё одно короткое движение: незаметная проверка. Клэр выгибается. – А мы снова играем в семь минут? – шепчет, склоняясь ниже, прямо к уху. Снова замедляется. – Уже прошло больше семи, – недовольный фыркающий звук заставляет улыбнуться. – Ты не засекала. – Но чувствую. – Значит, всё время, проведённое в постели, будет нашими персональными семью минутами, – окончательно решает Хлоэ, возвращаясь к непосредственно губам и тут же углубляя поцелуй. В процессе ее собственное платье задирается, до неприличия сильно обнажая бедра, а местами – ещё и ягодицы; аккуратные лямки безнадежно сползают с плеч, а помада неизбежно смазывается от десятков или даже сотен поцелуев, и добрая её половина остается на губах и коже Клэр. Никто из них не обращает на то внимания: Клэр утопает в Хлоэ, в её прикосновениях, дыхании, биении пульса, теряя и действительно находя себя в ней же. В этот миг весь мир сужается до размеров одной лишь этой кровати, светло-серого постельного белья на ней и двух сошедшихся вместе женщин, бесконечно преданных до последней капли крови друг другу. В своих движениях Хлоэ совсем не резка, однако и не медлительна вовсе: она точно знает темп, знает самые уязвимые и чувствительные точки, знает, от чего Клэр будет лучше всего, и, очевидно, целенаправленно подводит её к этому состоянию; та ей лишь поддается, позволяет крутить собой, как душе угодно. Клэр совершенно не играет в привычную ей роль железной леди – даже не пытается: здесь, с ней, сейчас ей это абсолютно не нужно, даже близко не важно... и, кажется, никогда не было важно. Хлоэ – синоним к слову «безопасность», Хлоэ – сплошная уверенность в завтрашнем дне и спокойствие в нынешнем. Хлоэ – наслаждение, пик удовольствия, от которого пробирает дрожью до кончиков пальцев. Мысли эти догоняют и подгоняют, доводят до той кондиции, когда становится очень-очень хорошо и вместе с тем невыносимо, когда в голове сами по себе отсчитываются секунды до мгновения, когда станет просто хорошо, легко, тепло и приятно, будто внутри разорвался пакет с теплой водой. Клэр кончает довольно тихо, даже глухо – в моменте разрядки впивается в губы Хлоэ крепким, резким, в какой-то мере горячо благодарным поцелуем. Чуть подрагивает и сжимается, пока Хлоэ медленно, осторожно отстраняется, выпуская её из своих рук и параллельно опускаясь ей же на бедро, промокшим бельём касаясь и без того влажной кожи. Клэр на это шумно вздыхает, постепенно, но довольно скоро расслабляясь и приходя в себя. По привычке рислушивается: то к биению своего пульса, отчетливому и, кажется, теперь ритмичному, то к тому, что отчетливо билось о её бедро – то самое, к которому прижимается Хлоэ, облизывающая губы с растертой на них помадой. Выглядит это, с одной стороны, комично, с другой – довольно сексуально. Клэр, сощурившись, усмехается – Хлоэ же, поймав её взгляд, закатывает глаза. – Не делай вид, что не ожидала этого, – фыркает, двинувшись вперед-назад, и признаёт: – Одним своим видом заводишь. – Не сомневаюсь, – улыбается Клэр. Она вдруг сгибает ногу, на которой столь вызывающе сидела Хлоэ, и подхватывает неумолимо съехавшую прямо ей в руки женщину под бедра. Тянет чуть на себя, в пару движений переворачивается, роняет её на постель... Подмигивает – и Хлоэ, сдаваясь уже на её волю, неторопливо тянет за тонкую полосу кружева, одну из тех, что представляли собой её теперь бесполезное, но в целом ещё имевшее смысл нижнее бельё. Правда, при этом её платье, до того отутюженное и выглядящее, без преувеличения, идеально, осталось задранным и помятым. Не то чтобы это удручало, но... – Может, снять его? – предлагает Хлоэ, берясь за подол. – Не думаю, что повторно справлюсь со шнуровкой, – признаёт Клэр, ещё час назад самостоятельно помогавшая ей это самое платье надеть, – да и тебе в нем еще идти… Забавное замечание, учитывая обстоятельства. – Я надену другое, – и капризная просьба: – Сними. – Как скажешь, пиар-агент, – Клэр снова немного улыбается, потянувшись к вышеупомянутой шнуровке: – Командуй. Платье спадает с тела быстрее, чем ожидалось. За ним смертью храбрых опадает, затерявшись в складках постельного, комплектный кружевной лиф – набившая руку в том деле Клэр прекрасно справляется с замысловатой и совершенно извращенской застежкой. Снова смена позиций, и вот она притягивает Хлоэ за бедра, усаживает поверх своих; разгоряченной ладонью терпеливо и очень ласково проводит по обнаженному телу, неприкрыто любуясь; поглаживает, мягко касаясь, двумя пальцами проводит меж грудей, проскальзывает по животу, покрывая короткими, отличными от тех, что оставляла на её теле Хлоэ – не столь внимательными, а, скорее, воздушными поцелуями – места, мгновениями ранее ощущаемые её же пальцами. Хлоэ шепчет нечто несвязное, едва слышное, но совсем точно ласковое и приятное, направленное на Клэр, поддаётся ласке, незамысловатой прелюдии… Вскоре ещё что-то меняется: сделав плавное, но короткое движение, Клэр подталкивает её над себя, параллельно падая на матрас. Раз – и Хлоэ оказывается прямо над ней. Не на – над. От неожиданности глотает один из множества вздохов, вздрагивает, когда всем телом, по которому пробежала блаженная дрожь, вытягивается, почти выгибается – от этого её удерживает хватка на бёдрах – от горячего ощущения чужого языка на самой чувствительной точке, призванной нести удовольствие. – Боги, – тихий, прерывистый вздох, переходящий в стон, – Клэр... Ответа она, конечно, не получает – лишь крепче сжавшиеся на её бёдрах пальцы дают понять: расслабься, пиар-агент, и получай удовольствие. И, кратко выдохнув, Хлоэ следует этому молчаливому совету: отпускает контроль и, в свою очередь, позволяет Клэр владеть ею так, как ей хочется, вертеть, как вздумается. Подобная практика тоже для неё не в новинку, посему она и не теряется. Впрочем, теряться ей и нечего: Хлоэ буквально возвышается, находясь одновременно и в ведущей, доминирующей позиции, будучи над Клэр, и в уязвимой, ведомой – ведь та ласкает так, что голова кругом идет, параллельно впиваясь в нежную кожу ногтями, не сильно, но ощутимо, добавляя и без того сильным чувствам остроты. Движения Клэр уверенные, знакомые. Она крайне методична в своих действиях, движется поступательно, постепенно ускоряя ритм, и каждое касание, толчок выверены и отточены, как кажется, годами. Всё восхитительно настолько, что Хлоэ нисколько не требуется её направлять, указывать, подгонять или просить – все совершенно и так. Клэр знает её тело так же, как она – своё собственное, если не лучше. Знает, где и как прижать, где коснуться, когда ускориться, а когда – замедлиться. Свои знания она применяет непосредственно на практике – и делает это с таким усердием, будто сдаёт экзамен, серьёзный и жизненно важный. В одном моменте всё снова – подумать только – меняется: от перенапряжения Хлоэ начинает дрожать чуть сильнее, а дышать – чаще. Клэр смягчается, меняет тактику: перехватывает часть её веса на себя и далее ведет в лишь одном темпе, не меняя его и не сбиваясь. Разрядка, резкая и тягучая, приходит скоро после того. Она до дури ярко, обжигающе горячо стреляет в низ живота, приятным теплом расползаясь по ногам и мурашками пробегаясь по спине. Чуть более крепко, уверенной хваткой Клэр удерживает Хлоэ, не давая упасть, свалиться с неё – или на нее – и чуть отстраняется. После, когда та немного приходит в себя – по крайней мере, улавливает связь с реальностью, чем гарантирует сохранение равновесия, – выбирается, позволяя Хлоэ лениво выбраться из её рук и обессиленно, но с явным удовлетворением – и моральным в том числе – свалиться, подобно мешку – самому элегантному и симпатичному мешку на свете – на разворошенную, смятую и немного влажную постель. Клэр мало заметно улыбается, облизывая губы, и, несмотря на состояние постели, ложится рядом. Хлоэ только молча приникает к ней, заключая в объятия. Молчали, впрочем, недолго. – Ты куда-то собиралась, – полушепотом напоминает Клэр, вопреки своим же словам прижимая женщину ближе к себе. Отпускать явно не собирается. – Тебе кажется, – слабовато усмехается Хлоэ и утыкается лбом ей в плечо. Есть желание лежать и лежать. Лежать, пока вечер не сменится ночью, лежать, пока не забрезжит рассвет, лежать до позднего завтрака, возможно… Однако, похоже, не судьба: на новенький – после веселой истории с Фанатиком гаджет прослужил ещё несколько лет и трагично умер одним днём – телефон Хлоэ, лежащий, как и всё прочее, чуть поодаль, со звонким писком приходит уведомление – и именно этот звук неумолимо возвращает в реальность. В реальность, в которой у них более нет времени на безмятежный отдых без мыслей о насущном. Совсем. Тогда нехотя и крайне лениво, очень и очень медленно всё-таки приходится подняться и ещё более нехотя выпутаться из ласковых, любимых – и любящих её в ответ – рук. Ни капли не стесняясь своей наготы, Хлоэ подплывает, на ходу откидывая взлохмаченные волосы назад, к большому зеркалу, установленному в углу, и устремляет взгляд на своё отражение. Мысленно ужасается: зря, собственно говоря, красилась, одевалась, собиралась... Помада, ожидаемо, стерлась, тушь смазалась и потекла вместе с теми самыми многострадальными стрелками. Про причёску и говорить не стоит: укладка безвозвратно растрепалась, превратившись в лохматое нечто... Итог: до выхода – полтора часа, готовности – ноль. Замечательно. Хлоэ ни о чем не жалеет. – Я помогу, – кровать позади скрипнула: Клэр садится, свешивая ноги и касаясь ими пола. Хлоэ, расценив её слова скорее как констатацию факта, нежели как предложение, всё равно не считает резонным отказываться: – Спасибо. – И отвезу, – продолжает, накидывая домашний халат, та. Поднимается, нащупывая под кроватью обувь, убирает волосы за уши и подходит ближе, вставая подле заинтересованной супруги. – Уверена? – брови взлетают вверх. Отказываться всё ещё не резон, но... – Да, – просто краткий, утвердительный кивок. И, чуть тише, пояснение: – Буду твоим сопровождающим до места. Мне так... спокойнее, знаешь. Собирайся. И ведь действительно помогает: заново, совершенно с нуля, красит, справляясь с задачей даже лучше самой Хлоэ, помогает с платьем – новым, не обремененном этой идиотской шнуровкой, которую она, похоже, терпеть ненавидит, – а также с причёской и даже с застежками на аккуратных туфельках. И, конечно же, отвозит: точно в срок, минута в минуту, дверь с недавнего времени их общей машины открывается, приглашая в комфортный и весьма практичный по всем параметрам салон. – И всё-таки, – заводя мотор, задумчиво произносит Клэр, с придирчивым вниманием наблюдая за тем, как Хлоэ пристегивает себя ремнем безопасности, – тебя пытаются сманить в актёрскую карьеру. – Тебе кажется, – весело улыбаясь, повторяет та, проверяя, достаточно ли плотно закрыта дверь. – Поехали. – Мне кажется, – с ответной, но более мягкой, ласковой улыбкой – весь вечер ведь улыбается – кивает, глядя на дорогу, детектив. – Но знай: я не готова отпускать тебя на экран. – До сих пор? – Да. – А я до сих пор туда не собираюсь.