Язва

Сентябрь — декабрь 1959. Лефортово

Берия понял, что что-то не так, когда перестал есть. Не то чтобы тюремная еда когда-то вызывала у него аппетит — баланда и баланда, серая, пресная, без радости. Но он ел, потому что надо. Потому что тело требует, потому что не сдохнешь же на радость Хрущёву. А теперь — не мог. Первый раз он списал на несварение. Желудок скрутило после ужина — тошнота, тупая боль под ложечкой. Берия посидел, пережидая, выпил воды. Отпустило. Дня через два вернулось. Уже острее, как будто кто-то вкручивал в живот тупой, ржавый нож. Он лежал на койке, свернувшись калачиком, и чувствовал, как по спине течёт холодный пот. «Гастрит? — подумал он тогда. — Вот чёрт.» Он не пошёл в лазарет. Смысл? Посадят на диету, отвары всякие, режим. Всё равно не поможет. Он терпел. Глотал кипяток, чтобы успокоить боль. Жевал сухари, которые оставались от завтрака. Иногда помогало, иногда — нет. К декабрю он похудел так, что роба стала висеть мешком. Лицо осунулось, под глазами залегли синие тени. Конвоиры переглядывались, но молчали — не их дело. Абакумов, наведываясь изредка, прищуривался: «Болит чего?» Берия отвечал: «Скучаю по кремлевским интригам, Виктор Семёнович». Абакумов усмехался, уходил. А потом началась рвота. Случилось это в середине декабря, под утро. Берия проснулся от того, что желудок вывернуло наизнанку. Он едва успел добраться до параши. Рвало желчью, потом пустотой. А в третий раз — чёрным. Густым, как дёготь, с запахом железа. Берия посмотрел на свои руки. Они были в этом. В чёрном. В крови. «Язва? — подумал он отстранённо, как о чужом. — Или просто кровотечение. Какая разница.» Он вытер ладони о тюремное тряпьё, вернулся на койку. Лёг на спину, глядя в потолок. Сил кричать — звать — не было. Да и не хотелось. В конце концов, он прожил хорошую жизнь. Грешил много. Получил по заслугам. «Жаль только, — подумал он, чувствуя, как сознание начинает плыть, как темнота подступает с краёв, — Гера придёт только на Новый год. А меня уже не будет.» Он закрыл глаза. И провалился в черноту. *** Очнулся он от того, что кто-то тряс его за плечо. Голос был резким, чужим. — Лаврентий Павлович! Лаврентий Павлович, вы меня слышите? Берия с трудом разлепил веки. Над ним стоял тюремный фельдшер — молодой, рыжий, испуганный. В руках — фонарик. Светил в глаза. — Слышу, — прохрипел Берия. — Тише ты. Я не глухой. — Вас тошнило? Рвотные массы были с кровью? Берия поморщился. Дурацкий вопрос. — Были. Фельдшер побелел. Обернулся к конвоиру, который маячил в дверях: — Немедленно вызывайте санитаров. В центральную больницу. Срочно. Берия хотел сказать, что не надо никуда ехать, что он отлежится и всё пройдёт, но язык не слушался. Он снова закрыл глаза. Больница была обычной — служебной, той, что при МГБ. Палата на одного — «спецсектор», казённая мебель, белые стены, запах хлорки и карболки. Окно с решёткой, но решётка была тоньше, чем в Лефортово, и за ней виднелось серое небо и верхушки лысых деревьев. Берия лежал на спине, глядя в потолок, и чувствовал, как внутри, под рёбрами, ноет и тянет. Ему поставили капельницу — что-то холодное вливалось в вену, разгоняло кровь. Врач — пожилой, с усталыми глазами — сказал: «Язва, но не прободная. Месяц строгого режима, диета. Потом — посмотрим». Берия кивнул, не слушая. Он думал о другом. О том, что теперь свидания отменятся. Что Гера не сможет прийти — сюда, в больницу, без санкции. Что он останется один в этой белой, стерильной тишине. А потом дверь открылась, и вошёл Абакумов. Без пальто, в белом халате поверх кителя, с папкой под мышкой. Сел на стул у койки, положил папку на колени. — Лаврентий Павлович. — Голос был ровным, официальным. — Пришло распоряжение о вашем переводе в санаторий закрытого типа для реабилитации. — Кто согласовал? — спросил он тихо. — Высшее руководство, — уклончиво ответил Абакумов. Берия закрыл глаза. Губы его дрогнули в улыбке. Мысль, что Гера приложил к этому свою пухлую руку, была неожиданно уютной. Впрочем, наверняка ему пришлось обивать валдайские пороги… — Когда перевод? — спросил он, не открывая глаз. — Как только врачи разрешат. Две-три недели. Берия кивнул. — Передайте… — он запнулся, подбирая слова. Не слишком разумно было показывать свою осведомленность действиями, а главное мотивами главы государства. Лучше было всё спихнуть на вождя, даже если он и в ус не дул. — Передайте Иосифу Виссарионовичу, что я ценю заботу о своей персоне. Абакумов встал. Поправил китель. — Передам. Лечитесь, Лаврентий Павлович. Дверь закрылась. Берия остался один. Лежал, глядя в окно на качающиеся на ветру деревья, и слушал, как капает в капельнице. Кап-кап-кап. Как тикают часы на тумбочке. Как в груди, вместо сердца, работает что-то чужое, большое, горячее. «Санаторий, — подумал он и улыбнулся уже не прячась. — Ну надо же».

31 декабря 1959 года, день. Закрытый корпус санатория МГБ.

Машина остановилась у крыльца, обитого снегом. Маленков вышел, поправил пальто, нацепил на лицо маску ледяного безразличия. Кивнул шофёру — жди в машине. И еле заметно глубоко вздохнул, готовясь к важной встрече. «Важная встреча, — подумал он. — С человеком, которого предал. Который сидит в тюрьме по твоей милости. Которого ты пришёл навестить, потому что боишься, что он умрёт, и ты этого не переживёшь». В кармане — подписанный Абакумовым пропуск Маленкову Г. М. на особо охраняемый объект «для посещения заключенного номер… в целях контроля исполнения режима заключения и содержания». В переводе на общечеловеческий — Хрущёв не без подсказки самого Маленкова был озабочен тем, что так удачно открывшаяся язва позволяет Берии действительно отдыхать в санатории, а не лежать пристегнутым наручниками к койке за тремя контурами охраны. Георгия передернуло от мысли — а вдруг реальная картина в самом деле близка к вымышленной? — и он поспешил внутрь. Его тут же встретил санитар с лицом чекиста и без лишних вопросов сопроводил до нужной двери. Второй этаж, после лестницы налево, третья дверь справа. Двадцать два шага от входа и ещё пятнадцать по коридору… Он не знал, зачем посчитал и запомнил. Он волновался так, что в горле пересохло и запершило. Они не виделись полгода после того, как… После лета. Не говорили, не писали друг другу. Эти шесть месяцев тянулись так долго, что Маленкову стало казаться, что он выдумал всё, и не было между ними ничего. Он заболел и всё придумал. Дверь скрипнула так противно, что Маленков вздрогнул и схватился за зубы — только вчера от врача, ещё нерв не успокоился. — Смажьте, — бросил он санитару и зашёл внутрь. Палата была чистой, белой, с высоким окном, за которым голые деревья мотало ветром. На койке — человек в серой больничной пижаме, в халате. Ничем не пристегнутый, конечно, это у него воображение слишком разыгралось… который смотрел на него из-под насупленных бровей. Берия похудел. Сильно. Лицо осунулось, скулы проступили резче, под глазами — синева. Руки, лежащие поверх одеяла, казались прозрачными, будто просвечивали. Но глаза — те же. Цепкие, насмешливые, живые. — Георгий Максимильянович, — голос Берии был хриплым, чуть сиплым. — Иосиф Виссарионович прислал убедиться, что я не сбежал? — Президиум беспокоится о вашем здоровье, Лаврентий Павлович, — ровно ответил Маленков. — До окончания срока ещё девять лет. Было бы досадно, если бы вы… не дотянули. Он говорил и чувствовал, как каждое слово режет горло. Потому что внутри всё дрожало — от вида этого осунувшегося лица, от этих рук, от того, как Берия смотрел на него. Но Маленков лопатками чувствовал, что санитар ещё стоит у него за спиной, а значит, он не мог себе позволить ничего, кроме пренебрежительной грубости. Берия усмехнулся — криво, болезненно. — Заботливые. А я думал, скучают. — Скучают, — сказал Маленков и, не выдержав, оглянулся на дверь. — Извините, вы не могли бы не дышать мне в затылок?! Это ужасно раздражает. — Я буду поблизости, — не меняясь в лице, санитар отступил в коридор и прикрыл дверь палаты. Георгий перевёл дыхание и встретился с Лаврентием взглядом — уже другим. Своим, настоящим, в котором был страх за него и желание помочь. Он шагнул к койке, сел на стул. Посмотрел на его исхудавшее лицо. На седые волосы, которых стало больше. На руки, которых так хотелось коснуться с того самого дня. — Лаврентий, — сказал он тихо, и голос его сорвался, потерял официальную сухость. — Ты так напугал меня своей язвой. Берия поднял бровь. Хотел отшутиться — но не смог. Потому что в глазах Маленкова было что-то такое, от чего у него самого перехватило дыхание. — Я сам язва, — ответил он, и усмешка вышла натянутой, почти виноватой. — Зараза к заразе не липнет. — Перестань, — Маленков протянул руку, накрыл его пальцы. Кисть была холодной, тонкой, чужой. Но живой. — Перестань, пожалуйста. Берия молчал. Смотрел на их сплетённые руки — на свои исхудавшие пальцы и на полные, мягкие пальцы Маленкова. Потом медленно перевёл взгляд на его лицо. — Спасибо за санаторий. Я знаю, что это ты устроил. — Понятия не имею, о чём ты, — Маленков уставился в пол, уши его занялись красным. — Как ты себя чувствуешь? — Как будто меня проткнули раскаленной кочергой. Но если лежать неподвижно, то вполне сносно. — Что говорят врачи? Тебя осматривали? Назначили что-то? — Георгий сыпал вопросами, бессознательно поглаживая ямку между большим и указательным пальцами на руке Лаврентия. Берия стиснул его нервную кисть, прекращая это отвлекающее, хотя и довольно приятное воздействие. — Жить буду. Дырки, вроде бы, нет. Посадили на диету. Не вода и сухари, конечно, но… — он улыбнулся, но, поймав взволнованный взгляд Маленкова, сразу прибавил: — Зато похудел. — Ты должен беречь себя, — сказал Гера. Лаврентий фыркнул. — Ты ещё нужен этой стране. — Да, я тебя умоляю… — Ты мне нужен, — донеслось шёпотом, хотя никто их не подслушивал. Берия отвернулся к окну. Кадык его дёрнулся — раз, другой. — Уезжай, Гера, — сказал он хрипло. — Этот тип наверняка стоит за дверью. Сплетни пойдут. Маленков хотел возразить. Хотел сказать, что плевать ему на сплетни и всё Политбюро в придачу. Но Берия сжал его пальцы — коротко, сильно, и отпустил. — Уезжай, — повторил он. — Я не хочу, чтобы тебя… чтобы из-за меня… — Я приеду ещё, — сказал Маленков, вставая. — Я приеду, Лара. Обязательно. Берия не ответил. Только кивнул, не глядя.

7 января 1960 года. Закрытый корпус санатория МГБ.

Ему стало резко хуже через неделю. Маленков узнал об этом от Абакумова — тот позвонил на дачу, где Гера пытался отдохнуть после новогодних заседаний, возлияний, встреч с родственниками и прочей суеты, от которой никуда было не деться. Голос главы МГБ был ровным, казённым: — Георгий Максимильянович, Берию прооперировали. Прободение язвы. Врачи говорят — повезло, успели. Маленков не помнил, что ответил. Помнил только, что трубка выпала из ослабевших рук, и он долго смотрел на неё, лежащую на столе, и не мог положить на рычаги. «Прободение, — стучало в голове. — Дырка в желудке. Содержимое вылилось в брюшную полость. Перитонит. Смертность — пятьдесят процентов. А то и больше». Он не спал ту ночь. Ходил по кабинету — из угла в угол, из угла в угол. Смотрел на хрустальную стопку, подарок Лаврентия, и думал о том, что если тот умрёт, он не переживёт этого. Не потому, что не сможет жить без него — сможет. Научится. Привыкнет. Но внутри что-то умрёт навсегда, и это «что-то» казалось сейчас главным. Несущей конструкцией. «Я должен видеть его чаще, — понял он под утро. — Не раз в полгода. Не раз в месяц. Я должен знать, что он жив. Что дышит. Что я могу приехать и убедиться». Но как? Как объяснить Хрущёву, Абакумову, всему Президиуму, Сталину наконец, почему Первый секретарь ЦК таскается в санаторий к врагу народа? Он нашёл ответ через три дня.

10 января 1960 года, Москва. Лубянка

Маленков сидел в пыльном хранилище НКВД-МГБ и перебирал папки — те, что были опечатаны после ареста Берии. Он не знал, что ищет. Какое-то чудо. Какой-то повод. И он его нашёл. В одной из папок, на самом дне, лежали листы — пожелтевшие, исписанные мелким, убористым почерком Берии. Схемы, расчёты, заметки на полях. Идеи, которые не были реализованы — потому что не успел. Замкнутый ядерный цикл. Переработка отработанного топлива. Миниатюризация реакторов для подводных лодок. Идеи, понял он. Гениальные идеи, которые на десятилетие опережают время. Он вспотевшими ладонями сложил листы, сунул в портфель — и поехал к Курчатову.

Вечер, кабинет Курчатова.

Курчатов молчал долго — листал, возвращался, перечитывал. Задумчиво гладил свою чудную бороду. Потом посмотрел на Маленкова. — Георгий Максимильянович, — голос его был ровным, но в глазах горело что-то опасное. — Где вы это взяли? — В архиве. Дела Берии. — Маленков сделал паузу, прикинулся дурачком: — Там что-то важное? — Это… — Курчатов замолчал, подбирая слова. — Это то, над чем мы бьёмся уже два года. Замкнутый цикл. Я думал, это моя идея. А оказывается… — он усмехнулся горько. — Лаврентий Павлович опередил меня на шесть лет. — Это можно использовать? — спросил Маленков, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Можно. Нужно. Но, — Курчатов ткнул пальцем в один из листов, — здесь часть записей зашифрована. Личные пометки Берии. — Значит, нужен Берия, — сказал Маленков, и внутри у него всё запело от надежды. Курчатов посмотрел на него долгим, странным взглядом. — Значит, нужен Берия, — повторил он.

11 января 1960 года. Кремль, кабинет Хрущёва.

Хрущёв хмурился, слушая. Курчатов говорил — о замкнутом цикле, о миниатюризации, о том, что американцы могут обогнать, если не использовать этот шанс. Маленков сидел рядом, стараясь не выдать волнения. — И вы хотите сказать, — перебил Хрущёв, — что этот… этот враг народа, эта гнида, которая хотела нас всех обставить, — он умнее всех наших академиков? — Я говорю, — спокойно ответил Курчатов, — что у него были идеи, которые мы не реализовали. И сейчас, когда мы упёрлись в потолок, эти идеи могут стать прорывом. — Георгий, — Хрущёв прищурился своими хорьими глазками на оппонента. — Что-то мне это не нравится. Ты раз в год к нему мотаешься… Маленков кротко улыбнулся. На подобные вопросы у него был припрятан козырь в рукаве, который он применял лишь в случае крайней необходимости. — У Иосифа Виссарионовича, — начал он, и лицо Хрущёва при упоминании бывшего вождя скисло, как недельные щи, — свои, особые планы на Берию. И товарищ Сталин не так давно счёл необходимым, чтобы я ездил к Берии не раз в год, а раз в полгода. Это была лишь часть правды — то, что было безопасно озвучить при посторонних. Вся же правда заключалась в том, что еще летом, после их с Лаврентием свидания, Сталин действительно позвонил Маленкову и без предисловий сказал: — Я заметил, что после встреч с Берией вы работаете намного лучше, товарищ Маленков. Я не буду высказывать вслух свои предположения о такой невероятной закономерности… Хотя они довольно очевидны. Но если вам это необходимо — можете видеть его дважды в год. Надеюсь, этого хватит, чтобы держать Хрущёва под контролем? Маленков тогда промямлил что-то благодарственное в ответ, и потом еще долго не мог поверить в две вещи: во-первых, его подсознательное желание встречаться с Лаврентием чаще сбылось, даже не будучи озвученным, и, во-вторых, вождь, кажется, что-то понял. И он не знал, что пугало его сильнее — разоблачение или собственное желание немедленно воспользоваться поблажкой, не дожидаясь зимы. — Да что в нём такого ценного? — недовольство Хрущёва вернуло Маленкова в реальность. — Неужели его записи никто не может разобрать? — К сожалению, — Георгий глубоко вздохнул, складывая руки на животе, — часть записей зашифрована. Конечно, можно обратиться к услугам дешифровальщиков, но им потребуется много времени, чтобы взломать шифр. А мы понятия не имеем, с чего начать. Намного целесообразнее будет спросить у автора, что там написано. Я буду ездить в санаторий, задавать вопросы, записывать ответы. Игорь Васильевич будет проверять. Никакой свободы для Берии не предполагается, никаких поблажек. Только помощь стране, что в его положении может дать ему смутную надежду на условно-досрочное. Он говорил сухо, по-деловому, тщательно следя за выражением лица и интонацией. Нельзя было даже намёком дать понять, что всё происходящее играло ему на руку. Хрущёв молчал. Долго. Смотрел то на Курчатова, то на Маленкова. Потом перевёл взгляд на карту, висящую на стене, — туда, где Америка. — Хорошо, — сказал он наконец. — Пусть консультирует. Но если я узнаю, что это мыльный пузырь… — он не закончил, только посмотрел на Маленкова, и в глазах его было что-то холодное, опасное. — Я готов, — ответил Маленков. Внутри у него всё ликовало.

Пять месяцев назад. Август 1959 года. Лефортово, комната для супружеских свиданий.

Он ждал этого с особенным, щемящим чувством, которое всегда возникало перед встречей с Нино. Красивая, гордая, преданная — она оставалась для него той самой, с кем он делил жизнь, постель, заботы о сыне. Даже сейчас, когда он сидел в каменном мешке, а она приезжала на супружеские свидания, рискуя быть запятнанной связью с врагом народа. «Она приходит, потому что любит, — думал Берия, натягивая чистую робу. — Не из чувства долга. Не из страха. А потому что я — её муж». Он волновался. И это было странно — после стольких лет брака, после всего, что между ними было, волноваться как мальчишка. Но внутри сидел червячок. Тот самый, который завёлся после близости с Герой. После того, как в тишине камеры их тела сплелись — не лихорадочно и сомнительно-добровольно, как в первый раз, у двери. А осознанно. Взаимно. И это было… правильно. Страшно правильно. «А вдруг теперь не смогу с ней? — пронеслось в голове. — Вдруг я теперь буду видеть перед собой только его?» Он отогнал мысль, как назойливую муху. Нелепость. Бессилие — это от возраста, от стресса, от тюрьмы. А не от того, что он… временно сменил полярность. Дверь открылась. Нино вошла — стройная, пахнущая духами, в дорогом, хотя и не новом платье, с идеальной укладкой. Сердце Берии ёкнуло. Не так, как при Гере — не в горле, не мурашками по коже. А привычно, спокойно, по-домашнему. Но в паху отозвалось — тёплой, знакомой тяжестью. Он шагнул к ней, взял за руки. Кожа была тёплой, пальцы — тонкими, с кольцом, которое он подарил в день их свадьбы. — Резо, — сказала она и улыбнулась. Та самая улыбка, которую он видел тысячи раз. — Нино, — ответил он и поцеловал её — в губы, коротко, но требовательно. Она ответила. И Берия почувствовал, как желание растекается по телу — уверенно, привычно, без того отчаянного голода, который был с Герой. Они не стали ждать. Разговоры — потом. Сначала — то, ради чего она пришла. Комната для свиданий была обставлена с казённой заботой о приличиях: кровать, тумбочка, табурет. Нино сбросила платье, и Берия провёл ладонями по её телу — знакомому, родному, такому правильному. Женское тело. Мягкое, податливое, созданное для него. Они легли, он вошёл в неё, и всё было как всегда. Он двигался в привычном ритме — и чувствовал только её. Чувствовал, как Нино дышит, как её пальцы впиваются ему в плечи, как она шепчет ласково по-грузински. И это было хорошо. По-настоящему хорошо. Правильно. Оргазм накрыл его тёплой, разливающейся по телу волной — не взрывной, как с Герой, а спокойной, текучей. Берия замер на секунду, потом выдохнул и уткнулся лицом в её плечо. Стыда не было. Только облегчение. «Всё в порядке, — подумал он. — Я всё ещё могу. И хочу. И она — моя. А Гера — это… другое». Он не стал искать слово. Навешивать ярлыки. Просто принял как факт: женщина, которую он любит, по-прежнему желанна. А мужчина, который стал для него чем-то большим, чем друг, — это другой мир. Не конкуренция, не выбор. Просто — другое. Потом они лежали рядом, и Нино говорила о сыне, о Москве, и о том, что Маленков — предатель, и как она ненавидит его за то, что он сделал с Резо. — И его жена — подумать только, мы же дружили семьями!.. — продолжала Нино, и голос её дрожал от обиды. — Мы же в одни магазины ходили. В одни дома отдыха детей возили. А теперь Валя делает вид, что нас с Серго не существует. Он… они оба… продали тебя, Резо. Продали ни за что. — Не надо, Нино, — сказал Берия тихо. — Не сейчас. Она замолчала. Но Берия знал — она не простит. Никогда.

Теперь. 12 января 1960 года. Закрытый корпус санатория МГБ.

Маленков шёл по коридору, и внутри у него всё пело. Он сделал это. Нашёл способ. Перерыл архивы, уговорил Курчатова, убедил Хрущёва. Теперь он мог приезжать к Лаврентию когда угодно — не раз в полгода, не по графику, а просто так, «по работе». И никто не задаст лишних вопросов, потому что вопросы атомной гонки важнее любых подозрений. «Сейчас я войду, — думал он, — и скажу ему. И он поймёт. Он обрадуется. Может быть, даже улыбнётся — той своей редкой, кривой улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивается». Он толкнул дверь, не постучав — привык, что они теперь одни, что охрана оставляет их наедине. Дверь открылась бесшумно — петли всё-таки смазали. И замер на пороге. У койки Берии сидела Нино. Маленков сразу узнал её. Слишком много вечеров провели они вчетвером — он с женой, Лаврентий с Нино. Дачи, приёмы, застолья. Они дружили семьями. Их жены перезванивались, обсуждали наряды, детей, мужей. Делились рецептами. А потом он подписал бумаги об аресте Лаврентия. И всё кончилось. Нино сидела на стуле, близко к койке, держала мужа за руку и говорила что-то тихо, на грузинском — Маленков узнал интонации, хотя слов не понимал. Она была красива — даже сейчас, после всего. Русые волосы уложены в строгую причёску, скромный, но дорогой костюм, руки — ухоженные, с обручальным кольцом. Маленков смотрел на их сплетённые пальцы — её тонкие, холёные, его исхудавшие, с выступающими венами. Слушал, как она шепчет, и Берия кивает, и лицо у него — спокойное, почти счастливое. Они даже не замечали, что в палате появился кто-то лишний. И внутри у Маленкова что-то оборвалось. «Дурак, — сказал он себе. — Старый, влюблённый дурак. Размечтался. Решил, что это что-то значит. Что ты для него — не просто друг, не просто союзник, не просто… шанс выбраться на свободу. У него есть жена. Семья. Жизнь, которая была до тебя и будет после. А ты — так, эпизод». Он вспомнил их встречи — в Лефортово, в камере. Как Берия сжимал его руку, как шептал «Гера», как они целовались — жадно, отчаянно, будто мир рушился. И всё это, выходит, ничего не значило? «Конечно, ничего, — ответил он сам себе. — Просто ему в тюрьме стало тоскливо. А я протянул руку помощи — буквально. Теперь я жду встреч, считаю дни, лезу в архивы, рискую карьерой… ради чего? Ради того, чтобы он смотрел на меня так же, как смотрит на неё?» Он смотрел на Берию. На его спокойное, почти умиротворённое лицо. На то, как он поглаживает пальцы жены. И чувствовал, как внутри разливается горькая, липкая пустота. «Может, ему и не надо это всё, — подумал он, опустив голову. — Может, он не хочет, чтобы я приезжал чаще. Может, его устраивает раз в полгода. А может, и реже». Он не заметил, как Берия поднял голову и посмотрел на него. Взгляд Лаврентия скользнул по его лицу — и что-то изменилось. Улыбка пропала, брови дрогнули. Он понял. Увидел эту пустоту, эту горечь, эту ревность, которую Гера так неумело прятал. — Нино, — сказал Берия тихо, не отводя глаз от Маленкова. — Выйди, пожалуйста. Высшая инстанция пожаловала. Нино обернулась. Посмотрела на Маленкова — холодно, с ненавистью, которую не скрывала. Она медленно поднялась, поправила костюм. — Здравствуйте, Георгий Максимильянович, — сказала она ледяным тоном. — Не ожидала вас здесь увидеть. — Нино Теймуразовна, — кивнул Маленков, чувствуя, как пересохло в горле. — Я по делу. Она не подала ему руки. Не предложила сесть. Просто прошла мимо — так близко, что он почувствовал запах её духов. Дорогих, французских, тех, которые она когда-то покупала в особых магазинах, куда простым смертным вход был заказан — а теперь и ей, с опалой мужа. У порога она обернулась. — Вы уже сделали достаточно, — сказала она, глядя на него в упор. — Оставьте его в покое. Дверь закрылась. В палате стало тихо. Маленков стоял, не зная, куда деть руки. Хотелось развернуться и уйти, хлопнув дверью. Но ноги не слушались. — Гера, — позвал Берия. Голос его был тихим, но в нём звучало что-то — не насмешка, не издёвка. Просто — приглашение. Маленков заставил себя шагнуть вперёд. Сел на стул — тот самый, на котором только что сидела она. Положил папку на колени, выпрямил спину, надел маску официальности. — Лаврентий Павлович, — сказал он ровно, стараясь, чтобы голос не дрожал. — У меня к вам несколько вопросов по вашим заметкам. Курчатов считает, что ваши расчёты по замкнутому ядерному циклу могут быть реализованы. Но часть записей зашифрована. Требуется ваше участие. Он говорил сухо, по-деловому, перечисляя факты, как доклад на заседании Президиума. Берия молчал, слушал, смотрел на него — не на папку, не на листы, а в глаза. — Вы должны помочь, — продолжал Маленков, чувствуя, как горло сдавливает спазм. — Хрущёв дал добро, но если мы не предоставим результат… — Гера, — перебил Берия. Голос его был спокойным, почти ласковым. — Иди сюда. — Я здесь, — ответил Маленков, не двигаясь. — Я сказал, что… — Иди сюда, я сказал. Берия протянул руку — исхудавшую, с иглой от капельницы в вене — и схватил Маленкова за запястье. Гера дёрнулся было, но не сильно. Не всерьёз. — Что ты делаешь? — прошептал он, упираясь ладонью в край койки. — Нино только что вышла. Увидят… — Никого нет, — ответил Берия. — А если и есть — плевать. Он накрыл его пальцы своей второй рукой и сжал. Крепко, почти больно. — Гера. Спасибо. Я всё понял, правда. Маленков замер. Весь его официальный тон, вся выстроенная броня — всё пошло трещинами. Он смотрел на их сплетённые руки — на свои полные, холёные пальцы и на его исхудавшие, с обкусанными ногтями. И чувствовал, как внутри что-то оттаивает. — Что ты понял? — спросил он хрипло. — Что ты ревнуешь, — ответил Берия. — Вон как погас, когда Нино увидел. Думаешь, я не заметил? Маленков дёрнулся, хотел освободить руку — но Берия не отпустил. — Не надо, — сказал Лаврентий. — Не надо. Я не дурак, быстро соображаю. Я догадался, что ты сделал. Ты перерыл архивы, нашёл мои заметки, уговорил Курчатова, убедил Хрущёва. И я понимаю, для чего. — Для чего же? — голос Маленкова был глухим, почти беззвучным. — Всё ради того, чтобы приезжать ко мне чаще, — сказал Берия, и слова эти прозвучали не как вопрос, а как приговор. Маленков молчал. Смотрел на их руки. Потом медленно, очень медленно поднял глаза. В них было всё — страх, стыд, отчаяние. — Звучит хуже, чем я это себе представлял, — сказал он, и голос его дрожал. Берия помолчал. Потом усмехнулся — криво, по-своему, но без насмешки. Отпустил его руку, откинулся на подушку, глубоко вздохнул. — Давай я не сразу вспомню свой шифр, — предложил он, и в глазах его мелькнула лукавая усмешка. — Будешь ходить даже чаще, чем собирался. Маленков выдохнул — судорожно, со свистом. Улыбка сама наползла на лицо. Он наклонился, быстро, почти неуловимо, коснулся губами его щеки. Воровато оглянулся на дверь. — Будем расшифровывать так долго, как сможем, — прошептал он. — И даже дольше. Берия закрыл глаза. Улыбнулся — уже не криво, не насмешливо, а по-настоящему. — Это сговор с государственным преступником. Америка нас обойдет. — Плевать.

Вторая половина января 1960 года.

Они расшифровывали записи медленно. Очень медленно. Маленков приезжал два раза в неделю — официально, с папкой, с вопросами. Берия диктовал, Маленков записывал. Курчатов ждал результаты, Хрущёв торопил. А они — тянули. Каждый раз, когда Гера говорил: «Здесь непонятно, расшифруй подробнее», — Берия послушно углублялся в детали, придумывая на ходу новые сложности. — Ты совершенно уверен, что вот эта зогогулина означает «расщепление»? — спросил однажды Маленков, когда они застопорились на одной строчке. — Вроде бы да, — нахмурившись сказал Берия, приближая к глазам листок. — А что? — В прошлый раз ты сказал, что это «слияние», — в голосе его звучала не обида, а что-то другое — улыбка, тепло, смесь нежности и вины за то, что они вытворяют. — Как? Я сказал «слияние»? — С самым искренним недоумением переспросил Берия, сверкнув стёклами пенсне. — Извини, нашло что-то… Просто у меня сложный шифр. Я подзабыл. Они сидели на койке — Гера на краю, Берия в подушках, укрытый одеялом. Между ними — листы с формулами, набросками, схемами. В руке Маленкова — карандаш. На тумбочке — несколько книг, на основе которых, по словам Лаврентия, был составлен шифр. Но это было только фоном. Главным было иное взаимодействие. Случайные, короткие прикосновения. Когда их пальцы встречались, передавая лист. Когда Гера поправлял съехавший край одеяла. Когда Лара, наклоняясь, чтобы записать формулу, касался плечом его плеча. Им было мало этого. Оба знали. Но больничный режим не оставлял им шанса: санитары заглядывали каждые полчаса, медсёстры — проверять давление, ставить капельницы. Дверь в палату не закрывалась — только притворялась, оставляя щель, через которую доносились шаги и голоса. Но в какой-то день, когда за окном мела метель, а внутри было тихо и тепло от батарей — Берия положил руку ему на колено. Маленков замолчал на полуслове. Он рассказывал о том, как Хрущёв выворачивает наизнанку атомную программу, требуя отчётов раньше срока. Слова застряли в горле. Он смотрел на руку Лаврентия — исхудавшую, с тонкими пальцами, которая лежала на его круглом колене, обтянутом тканью брюк. И не мог дышать. Рука была тяжёлой. Тёплой. Чужой. Родной. «Сдвинь выше, — подумал он отчаянно. — Сдвинь выше, к бедру. Или убирай совсем. Потому что если ты оставишь её здесь, я… я не знаю, что я сделаю». Он поднял глаза. Берия смотрел на него. В глазах Лаврентия не было ни насмешки, ни вопроса. Было понимание — чёткое, ясное, безжалостное. — Гера, — сказал он тихо, не убирая руки. — Послушай меня. И начал говорить о графике. О том, кто из санитаров в какую смену дежурит. О том, что медсестра приходит в девять, в двенадцать и в пять. О том, что вечером, в двадцать три ноль-ноль, его палату запирают. И отпирают только утром, в семь. — Ключ, — сказал Берия, —должен быть у дежурного по коридору. Маленков слушал, не перебивая. Рука Берии всё ещё лежала на его колене — он уже привык к её тяжести, к её теплу. И не хотел, чтобы она убиралась. — Ты зачем мне это рассказываешь? — спросил он, хотя знал ответ. — Так, к слову пришлось, — ответил Берия и улыбнулся — своей кривой, понимающей улыбкой. В конце свидания, когда санитар заглянул в палату, напоминая о времени, Маленков встал, поправил пиджак, собрал бумаги. — Спасибо за предоставленную информацию, Лаврентий Павлович, — сказал он официально, но в голосе его дрожала едва заметная усмешка. — Мне нужно продумать план дальнейших действий. Я сообщу вам позже. — Разумеется, — кротко ответил Берия, посверкивая линзами пенсне. — Не смею вас торопить. Их взгляды встретились. «Я обязательно придумаю, как нам остаться наедине», — говорили глаза Маленкова. «Я буду ждать», — отвечал Берия. *** Маленков начал приезжать всё позже. Сначала — под вечер. Потом — когда уже смеркалось. А после — совсем затемно. — Много работы в Бюро, — пояснял он охране, — сюда в последнюю очередь. Дело секретное, доверить некому, всё сам. Охрана кивала. Привыкли. Глава правительства — не их уровня проверять. В один из вечеров — когда погода испортилась, дороги замело, и метель обещала не утихать до утра — Маленков подошёл к коменданту. — Не поеду обратно, — сказал он устало. — На дорогах гололёд, пурга, ничего не видно. Дайте какую-нибудь комнату, я здесь переночую. Комендант выделил — санаторный класс люкс, по высшему разряду. Маленков переночевал. Не спал, хотя кровать была удобная — ворочался, слушая, как воет ветер за окном. Утром уехал, не заходя к Берии. «Слишком рискованно, — думал он. — Слишком заметно. Я должен найти способ не просто остаться на ночь, а оказаться с ним наедине. За закрытой дверью».

7 февраля 1960 года, вечер.

Маленков приехал после двадцати трёх часов. Он не планировал этот визит. Не готовил почву. Просто два часа назад позвонили из Барвихи и сообщили о Курчатове. Маленков не поверил сначала. Позвонил в министерство, переспросил. Сердце ухнуло куда-то вниз. Час он сидел и смотрел в одну точку, ощущая, как рушится всё, что было сделано за неполный месяц. «Курчатов был моим главным союзником, — понял он с ледяной ясностью. — И должником Берии. А теперь… теперь я остался один. Хрущёв может в любой момент закрыть эту лавочку. И мы с Ларой… мы снова будем видеться раз в полгода. Если не реже». Он сел в машину и велел шофёру ехать в санаторий МГБ. У входа его встретил дежурный. — Георгий Максимильянович, — сказал он растерянно. — Что вы на ночь глядя? Приходите завтра утром, я… — Мне нужно сейчас, — оборвал Маленков. Голос его звучал жёстко, властно — так, как он говорил с подчинёнными. — Вы что, думаете, мне заняться больше нечем? Я — Председатель Президиума. И если я говорю, что мне нужно войти, значит, я войду. Или вы сомневаетесь в моей компетенции? Дежурный замялся. Потом, не выдержав взгляда, протянул ключ. — Только ненадолго, Георгий Максимильянович. А то меня вздрючат. — Как будто мне есть до этого дело, — выплюнул Маленков, выхватывая из его пальцев ключ. Он шёл по коридору медленно. Считал шаги: двадцать два шага до лестницы на второй этаж, потом налево, пятнадцать шагов по коридору, третья дверь справа… Он вызубрил этот маршрут и мог бы пройти его с закрытыми глазами. Он шёл, считал, а его вспотевшая ладонь в кармане сильно вжимала ключ заранее приготовленный кусок пластилина — мягкий, податливый, ждавший своего часа две недели. *** В палате было темно. Луна светила сквозь решётку, рисуя на полу полосатые тени. Берия лежал на койке, укрытый одеялом, и, казалось, спал. — Лара, — позвал Маленков тихо. Берия открыл глаза не сразу. Посмотрел на него — мутно, спросонья. — Гера? — голос был хриплым, сонным. — Ты… что случилось? Маленков снял пальто, положил на колени, сел на стул у койки. Посмотрел на Берию — на его осунувшееся лицо, на седые волосы, на руки, которые лежали поверх одеяла. — Курчатов умер, — сказал он. — Сегодня. Берия замер. Потом медленно сел — на локтях, болезненно морщась. — Как? — спросил он. Голос его был пустым, безжизненным. — Он же… он был у меня неделю назад. Ходил, говорил, спорил. Как он?.. — Говорят, тромб оторвался, — опустив голову, пояснил Маленков. — Сидел на лавочке, беседовал с другом… Тот отвернулся на минуту, а когда повернулся — Курчатов был уже мёртв. Берия молчал. Смотрел куда-то в стену. Потом закрыл глаза, и Маленков увидел, как дёрнулся его кадык. — Ну что ж. Мы неплохо провели эти несколько недель, — сказал он, и в голосе его звучала тоска, которую он не мог скрыть. — С расшифровкой. С твоими визитами. С… — он не договорил, голос подвёл. Он прокашлялся, вспомнил о приличиях: — Передай от меня соболезнования его супруге. Искренне. Советская наука потеряла великого человека… — Лара, — перебил Маленков. — Я обязательно что-нибудь придумаю. Верь мне. Берия не посмотрел на него, только усмехнулся и покачал головой. Маленков не сказал про ключ. Не сказал про то, что через несколько дней у него будет своя копия, и он сможет входить в эту палату в любое время — ночью, когда все спят, когда никто не увидит, не узнает, не помешает. Не сказал, потому что боялся. Вдруг не получится. Вдруг ключ не подойдёт. Вдруг охрана заметит. Вдруг его поймают. «Не хочу обнадёживать, — подумал он. — Не хочу, чтобы он ждал и надеялся. А потом — разочарование». — Верь мне, — повторил он. Берия наконец посмотрел на него долгим, странным взглядом. В глазах его не было надежды — была только усталость и какая-то тихая, почти спокойная безнадёжность. — Хорошо, — сказал он. — Я верю.

17 февраля 1960 года, ночь.

Берия не спал. Не из-за боли — хотя живот ныл, и поворачиваться на бок было по-прежнему неприятно. Не из-за капельниц — их уже сняли, и он чувствовал себя почти человеком. Из-за того, что в голове крутилась одна фраза, сказанная Герой в ту ночь, когда он пришёл сообщить о Курчатове. «Верь мне». Он сказал это дважды. Один раз — твёрдо, как приказ. Второй — тихо, почти умоляюще. И Берия ответил: «Хорошо. Я верю». Но с тех пор прошло десять дней. Десять дней, а Гера не появлялся. Берия лежал на спине, глядя в потолок, и прокручивал в голове возможные причины. Хрущёв пронюхал? Повод больше не работает — Курчатов умер, расшифровка потеряла смысл? Маленков передумал? Испугался? Решил, что игра не стоит свеч? «Нет, — отгонял он эту мысль. — Гера не отступится. Не теперь, когда мы через столько прошли». Берия вспомнил его лицо в тот вечер — растерянное, испуганное, когда он увидел у его постели Нино. Вспомнил его ревность — такую неумелую, такую детскую, которую Гера даже не пытался скрыть. «Он боится, — понял Берия. — Боится не охраны, не Хрущёва, не Сталина. Боится, что я выберу не его». И это знание грело и мучило одновременно. Потому что Берия не мог выбрать. Не хотел. Нино была его женой, матерью его сына, частью его жизни, которая не исчезнет, даже если он сидит в тюрьме. А Гера… Гера был другим. Тем, кто пришёл, когда остальные «товарищи» отвернулись. Тем, кто готов был расплатиться с ним за своё предательство. Тем, кто рисковал карьерой, репутацией, жизнью — ради него. «Как можно выбирать между ними? — думал Берия. — Это как выбирать между лёгкими и сердцем. Оба нужны. Оба важны. Убери что-то одно и итог один — умрёшь». Он вздохнул, с болезненным стоном кое-как перевернулся на бок, устроил голову на сгибе локтя. За окном было темно — февральская ночь, безлунная, с редкими звёздами, которые пробивались сквозь тучи. В коридоре — тишина. Дежурный, наверное, спит на посту. Или пьёт чай. Или читает газету. «Если бы я был на его месте, — подумал Берия, — я бы пришёл ночью. Когда все спят. Когда никто не увидит. Когда можно не играть роли — ни Первого секретаря, ни заключённого. Просто — Гера и Лара». Он закрыл глаза и представил это. Как скрипнет дверь. Как осторожные шаги приблизятся к койке. Как тёплая рука коснётся его плеча. Как голос — тихий, чуть хриплый — скажет: «Лара, ты не спишь?» И он ответит: «Ждал тебя». Берия улыбнулся в темноту и закрыл глаза. *** Он проснулся от того, что почувствовал в комнате чужое присутствие. Не медсестра. Не санитар. Дыхание было тихим, прерывистым, шаги у кровати — осторожными. Он резко сел на постели, ещё не вполне понимая — это его фантазия так разыгралась, это продолжение сна или явь? — Гера? — прошептал он в темноту. Рука нашарила его плечо. Пиджак. Значит, только что вошёл, не успел раздеться. Носа коснулся знакомый запах одеколона. Пальцы скользнули выше — к шее, к щеке. Кожа была горячей, чуть шершавой от вечерней щетины. — Тише, — голос Маленкова был едва слышен. — Луны нет, не видно ни зги. Я к тебе буквально наощупь… Берия не дал ему договорить. Схватил за ворот, притянул к себе. Ткань пиджака зашуршала, пуговица стукнула о тумбочку. Гера споткнулся в темноте, завалился на него — тяжело, неловко, задевая локтём больное место, — и Берия зашипел сквозь зубы. — Убить меня решил? — Прости! Я не… — Молчи. Они улеглись рядом. Лаврентий обхватил его руками, прижимая к груди, чувствуя, как колотится его сердце — часто, испуганно, где-то под рёбрами. Гера замер, боясь шевельнуться, и только дышал — в плечо, в шею, в открытый ворот больничной рубашки. — Я верил, — прошептал Берия в его волосы. — Я знал, что ты придёшь. — А я знал, — ответил Маленков, уткнувшись лицом ему в шею, — что ты будешь ждать. В темноте все ощущения обострились до боли. Берия слышал, как шуршит его пиджак при каждом вздохе. Чувствовал его запах: парфюм, мыло с ноткой хвои. И под всем этим — живой, тёплый запах его тела. Тот самый, который Берия ловил когда-то в Удельной, когда они сидели рядом на веранде, и вечер опускался на сад, и мир сужался до двух стопок коньяка и одного разрезанного яблока. — Лара, — прошептал Маленков. Губы его касались его ключицы, и от этого шёпота по коже бежали мурашки. — Ты как? Тебе лучше? — Сейчас — да, — ответил Берия. — Намного. Он провёл рукой по его спине — сквозь пиджак, сквозь рубашку — и почувствовал, как напрягаются мышцы, как позвоночник прогибается навстречу. Гера выдохнул — не то вздох, не то стон, — и уткнулся лицом ему в шею. Берия медленно, очень медленно, поднял руку к вороту рубашки. Галстука не было. Он расстегнул верхнюю пуговицу. Потом следующую. Пальцы дрожали — не от слабости, от того, что темнота не позволяла видеть, и каждое движение было наощупь, на вес, на страх. Гера не двигался. Только дышал всё чаще, и его дыхание становилось горячее, влажнее. — Ты… — прошептал Маленков. — Ты уверен? Твоя язва… — К чёрту язву, — сказал Берия, — к чёрту всё, — и поцеловал его. Он нашёл его губы в темноте — полные, сухие, — и прижался к ним, не торопясь, не наваливаясь, просто — чувствуя. Гера ответил не сразу. Сначала замер, потом медленно, неуверенно приоткрыл рот. Язык скользнул по его нижней губе, и Берия поймал его, впустил глубже. Поцелуй был тихим, почти беззвучным. Только сбившееся дыхание, только редкие, сдавленные вздохи, когда один из них случайно касался языка зубами или слишком сильно сжимал чужую руку. Берия чувствовал, как Гера тает под его пальцами — сначала напряжённый, зажатый, а потом всё мягче, всё покорнее, всё откровеннее. Пиджак был скинут на пол. Рубашка сползла с плеч Маленкова. Берия провёл ладонью по его спине — гладкой, мягкой. Кожа под пальцами была горячей, живой. Гера вздрогнул, когда ногти царапнули позвоночник, и Берия услышал тихий, едва различимый смешок. — Щекотно, — прошептал Маленков. — Значит, надо иначе, — так же шёпотом ответил Берия и провёл ладонью по его груди — сначала осторожно, потом увереннее, нащупывая соски, твёрдые от холода и возбуждения. Гера замер. Дыхание его перехватило. — Лара… — Тише, — Берия накрыл его рот ладонью. Пальцы пахли больницей — йодом и чем-то горьким. Гера поцеловал его ладонь — влажно, невесомо, как будто извиняясь, — и Берия убрал руку, зарылся пальцами в его волосы, притянул ближе. Они целовались снова — долго, тягуче, как пьют тёплый коньяк маленькими глотками, растягивая удовольствие. Берия расстегнул его рубашку до конца, стянул, выворачивая рукава. Ткань зашуршала, кучей упала на тумбочку, сбивая с неё на пол какую-то склянку с таблетками. Оба замерли на секунду, а потом одновременно тихо, нервно рассмеялись. — Ничего не видно, — прошептал Маленков. — Я знаю, — ответил Берия. — И слава богу. Он провёл ладонью по его животу — мягкому, тёплому, с тонкой полоской волос, спускающейся от пупка. Гера вздохнул — глубоко, судорожно, — и Берия почувствовал, как напрягаются мышцы под его пальцами. Он спустился ниже, нашарил край брюк, расстегнул ремень. Металл был холодным, скользким. Ширинка расстегнулась, и Берия осторожно, почти невесомо, скользнул пальцами внутрь. Кожа была горячей, натянутой, и когда пальцы нащупали напряжённую, влажную плоть, Гера выдохнул ему в плечо — коротко, сдавленно, как от удара. — Боже… — прошептал он. — А он здесь ни при чём, — ответил Берия и сжал. Гера застонал — тихо, почти беззвучно, но Берия почувствовал этот стон губами — там, где их лица соприкасались щеками. Чувствовал, как дрожит его тело, как подаются бёдра навстречу, как рука Маленкова скользит по его груди, нащупывает пуговицы больничной рубашки. Пуговицы не поддавались — мелкие, скользкие, — и Гера дёрнул, разрывая ткань. — Ты опять? — досадливо прошептал Берия. — Не могу, — так же шёпотом ответил Маленков. — Не могу ждать. Берия усмехнулся в темноту. Тряпьё разошлось, освобождая грудь, живот. Гера провёл ладонью по его впалому, исхудавшему телу — от ключиц до пупка — и замер на шраме, оставшемся после операции. Берия вздрогнул — не от боли, от прикосновения. — Здесь? — Здесь. — Он взял его руку и положил выше, туда, где сердце. — Но болит здесь. Гера молчал. Только дышал — часто, неровно. Потом вдруг наклонился и поцеловал шрам — осторожно, почтительно, как целуют икону. — Дурак, — выдохнул Берия, чувствуя, как заныло и потяжелело в паху от прикосновения его губ. — Старый, сентиментальный дурак. — Я знаю, — ответил Гера и снова поцеловал. Уже не шрам — грудь, ключицу, шею — влажно, настойчиво, не отпуская. Берия сдался, откинулся на подушку. Губы Маленкова скользили по его телу — неловко, но так отчаянно, что у Берии перехватывало дыхание. Он чувствовал язык Геры на своей груди — влажный, горячий. Чувствовал, как тот нащупывает сосок, обводит его, пробует на вкус, — и от этого по позвоночнику пробегала судорога, а внизу живота разгоралось тупое, тягучее тепло. Слишком хорошо. Слишком нереально. Берия закрыл глаза — в темноте это не имело смысла, но он всё равно закрыл, потому что боялся, что если будет смотреть, то видение исчезнет. Растает, как утренний туман, оставив после себя только запах хлорки, казённое бельё и бетонные стены. «Может, я умер, — подумал он вдруг. — Может, та рвота с кровью — это был конец. И сейчас я просто вижу то, что хотел увидеть перед смертью.» Рука Геры скользнула по его животу — мягкая, полная, с изящными пальцами, которые дрожали. Берия поймал себя на том, что боится дышать. Боится, что любое движение спугнёт это наваждение. Но Гера был настоящим. Тёплым. Живым. И скоро — завтра, через неделю, через месяц — эта комната останется позади. Окно с видом на лес исчезнет, уступив место голому бетону с толстой решёткой. Исчезнет эта тьма, в которой можно притворяться, что они просто двое, а не палач и его жертва, не предатель и преданный. Останется только Лефортово. Пять шагов туда, пять обратно. Серая роба. Параша в углу. И ожидание. Опять ожидание. По полгода до следующей возможности прижаться к этому телу, вдохнуть этот запах, услышать этот голос. «Не выдержу, — понял Берия с ледяной, обжигающей ясностью. — Не выдержу снова. Лучше умереть здесь, в этой белой, стерильной палате с видом на голые деревья, чем вернуться в ту бетонную могилу.» Он открыл рот и зашептал в темноту: — Гера… Гера, послушай. Маленков неуверенно замедлился, прислушался. — Я ненавижу мысль о том, что придется снова возвращаться в Лефортово. Я не смогу там больше… Умру. Лучше тут, за решеткой, но видя в окне лес и поле, чем там, в бетонной могиле… Умоляю, сделай так, чтобы я остался тут. — Но я… — начал Маленков неуверенно, но Берия жестко перебил. — Сделай. И можешь делать со мной всё, что хочешь. Берия чувствовал, как дыхание Маленкова замерло — на полуслове, на полувдохе. Как его пальцы, только что скользившие по животу, застыли, вжавшись в кожу. — Всё, что… хочу? — повторил Гера, и голос его был чужим — низким, хриплым, с ноткой, которую Берия никогда раньше не слышал. — Всё, что ты захочешь, — подтвердил Берия, и слова эти прозвучали не как обещание, а как признание. Последнее, самое страшное, которое только можно сделать в темноте, когда не видно лица, и можно притвориться, что этого не было. — Абсолютно всё. — Ты понимаешь, как это звучит? — голос Геры дрожал, но в нём не было страха. Было что-то другое — такое, от чего у Берии пересохло в горле. — Мы ведь лежим сейчас полуголые… — Да, понимаю, — ответил Берия. Он чувствовал, как Гера проводит пальцами по его ключицам, по яремной впадине, по кадыку — медленно, изучающе. Прикосновения были лёгкими, почти невесомыми, но от них по коже бежали мурашки, и низ живота наливался тяжёлым, горячим напряжением. — Ты не представляешь, — прошептал Маленков, — как давно я хотел это услышать. — Представляю, — ответил Берия. — И полностью отдаю себе отчет. Губы Геры нашли его губы в темноте — на этот раз не торопливо, а с какой-то новой, пугающей смелостью. Он целовал его глубоко, медленно, вкладывая в этот поцелуй всё, что копилось годами. Берия отвечал, чувствуя, как тает последняя броня, как рушатся стены. Рука Маленкова потянула вниз его больничные штаны, оголяя бëдра. — Лара, — выдохнул Маленков ему в губы. — Я хочу большего. Не как в прошлый раз. — Я знаю, — ответил Берия. — Я тоже. Он помолчал, собираясь с мыслями. Потом взял руку Геры, переплёл их пальцы, поцеловал костяшки. — Ложись на меня, — прошептал он. — Так. Он притянул Маленкова ближе, устраивая его бедро между своих бёдер. Гера подчинился — тяжело, неловко, задевая локтями, нависая над ним на выпрямленных руках. Но когда они наконец прижались друг к другу — живот к животу, бёдра к бёдрам, — Берия понял, что это то, что нужно. — Чувствуешь? — спросил он. — Да, — выдохнул Маленков. И Берия услышал в его голосе то, чего не слышал никогда — благодарность. Облегчение. Освобождение. Гера был твёрдым, горячим — как и он сам. И когда их тела соприкоснулись там, внизу, где темнота скрывала всё лишнее, Берия почувствовал, как по позвоночнику пробежала судорога. — Двигайся, — прошептал он. — Как тебе нравится. Гера двинулся. Сначала робко, неуверенно — бёдра качнулись вперёд, и их плоть встретилась, сжатая между животами, прижатая друг к другу. Берия замер, чувствуя, как горячая, влажная, пульсирующая тяжесть скользит по его члену, притирается, ищет ритм. — Так? — спросил Маленков, и голос его был прерывистым, сбивчивым. — Да, — выдохнул Берия. — Ещё. Гера двинулся снова — сильнее, увереннее. Бёдра его давили, тёрлись, скользили в такт какому-то древнему, животному ритму. Берия отвечал — качался навстречу, прижимал его к себе, чувствуя, как их тела становятся единым целым. Пот смешивался на коже, дыхание — в воздухе. Пахло ими — горячо, остро, слишком человечно. Маленков не мог держать свой вес дольше, опустился, уткнулся лицом ему в плечо и застонал — глухо, сдавленно, не в силах сдержаться. Берия почувствовал, как его пальцы впиваются в бок, как ногти царапают кожу, как тело напрягается, выгибается, ищет разрядки. — Сейчас, — прошептал Берия. — Сейчас, Гера, не останавливайся. Он обхватил его бёдра руками, помогая, направляя, чувствуя, как напряжение нарастает внизу живота, как темнота взрывается искрами, как мир сужается до точки — до их сплетённых тел, до горячей, влажной кожи, до прерывистого, сбивчивого дыхания. Они кончили почти одновременно. Берия первым — волна прокатилась от позвоночника до кончиков пальцев, выгибая спину дугой, вырывая из груди глухой, сдавленный стон. Гера следом — сжался, замер на секунду, а потом обмяк, тяжело дыша, и Берия почувствовал, как горячо и мокро стало между ними. Несколько секунд они лежали не двигаясь. Тяжело дышали. Потом Маленков снова приподнялся на локтях, навис над Берией — в темноте его лица не было видно, но дыхание касалось губ. — Хорошо, — выдохнул он. — Так хорошо. — Так и есть, — хрипло ответил Берия. — Иди ко мне. Он притянул Геру к себе, укладывая его голову себе на плечо. Тот не сопротивлялся — только выдохнул куда-то в шею: — Я сделаю так, что ты не вернешься в Лефортово. Обещаю. Берия хотел ответить, но слова застряли в горле. Вместо этого он просто погладил его по спине — медленно, успокаивающе, чувствуя, как дыхание Геры выравнивается, как сердце перестаёт выпрыгивать из груди. Берия лежал с открытыми глазами, боясь заснуть — ведь до утра им нужно было устранить все улики и расстаться. Но, к счастью, живот снова напомнил о себе тупой болью. Он смотрел в потолок, ощущая тяжесть чужого тела на своём плече, и думал о том, что завтра придётся возвращаться в реальность, где он — заключённый, а Гера — Первый секретарь. Где их свидания — преступление. Где будущего нет. Но сейчас ещё было время — до семи утра. И это было их время.

Март 1960 года. Парк санатория МГБ

Погода в тот день выдалась на редкость хорошая — для марта, конечно. Солнце уже грело по-весеннему, снег осел, превратился в рыхлую, зернистую массу, и дорожки были щедро посыпаны песком. Берия вышел на прогулку впервые после операции. Он шёл медленно, осторожно, опираясь на трость, прислушиваясь к себе. Живот всё ещё ныл, но врачи сказали: двигаться полезно. Не лежать же в четырёх стенах до скончания века. Маленков шёл позади, держа чуть заметную дистанцию — не касаясь, не нарушая приличий. Они ни о чём не говорили. Просто шли. Берия смотрел на деревья — голые, чёрные, но уже набухшие почками. На небо — высокое, бледно-голубое. На песок под ногами — жёлтый, с вкраплениями слюды, которая поблёскивала на солнце. — Хорошо, — сказал он вдруг. — Давно не чувствовал себя… человеком. Маленков глянул на его ссутуленные плечи, тепло улыбнулся. — Ты поправился. Хорошо выглядишь. — Врун, — усмехнулся Берия. — Я выгляжу как смерть с косой. Они прошли ещё немного. Лаврентий не сразу заметил, что шаги позади стихли. — Ты чего там, примëрз? — он обернулся. Маленков стоял, чуть приоткрыв рот, и смотрел на главный въезд в санаторий. По дорожке двигались три чёрных «Паккарда»… Берия узнал их сразу. Слишком много лет он видел эти номера, эти силуэты, этот порядок построения. Кортеж Сталина. — Сам пожаловал, — выдохнул Георгий, поравнявшись с Лаврентием. — Сам ли? — усмехнулся Берия, хотя внутри у него всё похолодело. — Спорим, что не один? Он протянул руку, предлагая пари. Маленков, не глядя, пожал её, и оба замерли, глядя на машины. Паккарды остановились. Из первой машины вылез Власик — грузный, как всегда невозмутимый, в шинели. Он перекинулся парой слов с начальником охраны, что-то показал рукой. А потом, не дожидаясь ответа, подошёл ко второй машине и открыл дверь. Из неё выбрался Рокоссовский — без мундира, в обычной цивильной одежде, но выправку и рост сложно было с кем-то спутать. — Проиграл, — цокнул Гера. — А на что мы спорили? — Не знаю, придумай сам, — рассеяно ответил Лаврентий. Он уже не смотрел на машины. Он смотрел на то, как Рокоссовский открывает пассажирскую дверь и подаёт руку человеку внутри. Как тот выбирается наружу — не спеша, с достоинством, но опираясь на чужую ладонь чуть дольше, чем принято в рамках приличия. Как маршал, не отпуская, поправляет на нём воротник пальто. Как они идут к крыльцу, и Рокоссовский придерживает вождя за локоть, пока тот обходит лужу — не свысока, не подобострастно, а как равный равного, как тот, кто имеет право. — Чёрт бы их побрал, — с досадой пробормотал Берия, провожая их взглядом до дверей, к суете встревоженного начальства. — Как я раньше не видел этого… Маленков молчал. Смотрел вслед удаляющейся фигуре Сталина, поддерживаемого под локоть маршалом. Потом перевёл взгляд на Берию — на его осунувшееся лицо, на седые волосы, на трость, на которую он опирался. И вдруг понял: по ним тоже видно. По тому, как он идёт рядом с Лаврентием, чуть замедляя шаг и порываясь придержать, если тот спотыкается. По тому, как Берия, сам того не замечая, поворачивается к нему корпусом, когда говорит. По их близости — той, которую не спрятать за официальными папками и деловыми разговорами. А ещё подумал, что Сталин на пенсии совсем не похож на того Сталина, которого они знали. Добрее стал, что ли? Спокойнее. Или просто — счастливее. — Пойдём, — Маленков коснулся локтя Берии — коротко, осторожно. — Наверняка по твою душу пожаловал. *** Корпус гудел встревоженными голосами. Начальник санатория метался между кабинетами, не зная, куда посадить нежданных гостей. Власик раздавал указания. Охрана замерла по стойке смирно. Маленков и Берия вошли через чёрный ход — так, чтобы не пересекаться с кортежем. Поднялись в палату Берии. Сели — Гера на стул, Лара на койку — и стали ждать. Ждали недолго. Дверь открылась без стука. В палату вошли двое. Сталин — без трубки, без привычного маршальского кителя, в простом тёмном пальто. И Рокоссовский — на полшага сзади, как тень, как стена, как опора. Вождь скинул верхнюю одежду в руки маршалу, прошёл к койке. — Товарищ Маленков, — Сталин кивнул, не глядя на поднявшегося со стула Первого секретаря. — Здравствуй, Лаврентий. Как здоровье? — Здравствуйте, Иосиф Виссарионович. Спасибо, лучше. Берия тоже попытался встать — не получилось, зашипел от боли. Маленков машинально дëрнулся помочь, и Сталин увидел это движение. Увидел — и отошёл к окну. — Я читал ваши расшифровки, — сказал он, барабаня пальцами по подоконнику. — Курчатов, пока был жив, хвалил. Говорил, что без Берии мы бы не сдвинулись. — Какая честь, — ядовито отозвался Лаврентий. — Жаль, что он умер. Теперь, я так полагаю… — Хрущёв требует закрыть проект, — Сталин повернулся, вынуждая Берию проглотить свой сарказм. Взгляд его был тяжёлым, пронзительным. — Говорит, что враг народа не может быть полезен. Он сделал очень длинную паузу, то ли наслаждаясь выражением лица Лаврентия, то ли просто решая — а говорить ли?.. — А я думаю иначе, — наконец закончил он. — Пригодишься ещё. — Лестно. Чем же я должен буду отплатить за вашу благосклонность? — почти прошипел Берия, глядя на него исподлобья. Взгляд его метнулся к двери, как бы прикидывая варианты побега — и наткнулся на прямой, как штык, ясный взгляд Рокоссовского: только попробуй. Вождь усмехнулся в усы, подошёл к кровати, сел на оставленный Маленковым стул. — Я знаю, почему у тебя язва, — сказал он, несильно ткнув Лаврентия в живот. — Ты как та змея, что укусила себя за хвост и умерла от собственного яда. Всю жизнь боролся, интриговал, подсиживал. А теперь оказался в заточении и обнаружил, что бороться не с кем. Вот организм и набросился сам на себя. В комнате повисла пауза. Маленков за спиной вождя сделал сложное лицо, предназначавшееся Берии, глядя на которое тот должен был понять: сейчас самое время заткнуться и внимать каждому слову Сталина. — Я ещё жив, — проворчал Берия, переводя взгляд с Георгия на вождя. — Именно поэтому я здесь, — развёл руками Сталин. — Так вот. Прежде, чем узнать, как ты мне должен будешь отплатить, неплохо было бы понять — за что. Да? Возражений не последовало. Сталин кивнул. — Верно. Я предлагаю тебе сделку, Лаврентий. Отказаться от неё ты, конечно, не сможешь. Ты будешь работать на государство. На атом. Без зарплаты, без прежних привилегий, потому что ты всё ещё осужденный преступник. Но работать будешь не за решёткой, а на особо охраняемом объекте. Фактически — на секретной даче. За высоким забором с колючей проволокой. Покинуть её будет невозможно. Связи с внешним миром — по графику и через охрану. Берия перевёл дыхание. В груди что-то сжалось — и лопнуло, как пружина, которую закрутили слишком сильно. — Золотая клетка, — сипло прошептал он. — И кто же будет кормить птичку? Сталин усмехнулся — одними глазами. — Товарищ Маленков вроде неплохо справляется. Сталин обернулся, краем глаза находя замершую за спиной фигуру. — Если он не против… — и вполголоса, как бы себе под нос, прибавил: — Но, как я успел понять по вашим встречам, — скорее «за». Маленков громко вздохнул — и забыл дышать дальше. — Костя, — позвал Сталин, не смущаясь посторонних, — ты документы из машины взял? Константин шагнул от двери, доставая из внутреннего кармана сложенный пополам пакет, и молча отдал Иосифу. — Вот, — Сталин передал пакет Берии. — Тебе к размышлению, чтобы войти в курс дела. Это последний проект Курчатова: наброски, планы, формулы. И список учёных, которых он рассматривал на этот проект. Сам он не успел, как ты понимаешь… Когда тебя переведут, жду рекомендации по внедрению. Берия стиснул пакет. Пальцы дрожали — но не от слабости. Он посмотрел на бумаги, потом на Сталина. — Зачем? — спросил он. Я — преступник. Враг народа. Вы сами подписали мне приговор. — Приговор я подписал на пятнадцать лет, — ответил Сталин. — Не на расстрел. Значит, не считал тебя совсем уж вредным. А теперь — тем паче. Ты мне нужен. Стране нужен. Атом не ждёт, пока ты отсидишь срок. Докажи, что от тебя ещё есть польза. И, возможно, я пересмотрю свой приговор. Он встал, направился к двери, где ждал Рокоссовский. Маршал подал вождю пальто, помог надеть. И эти жесты — быстрые, привычные, без лишних слов — говорили о многом. Оба — Берия и Маленков — не сговариваясь отвели взгляды. У порога Сталин обернулся. — До свидания, товарищи. Работайте. Рокоссовский пропустил его вперёд, коротко, по-военному, попрощался с присутствующими кивком головы. Дверь закрылась. Шаги затихли в коридоре. В палате повисла тишина. Маленков стоял у стены, прижимая кулак ко рту, и смотрел на дверь. Лицо его было обременено печатью глубокой скорби. — Он всё про нас знает, — трагично прошептал он, начиная вышагивать по палате. — Всё! — А мы всё знаем про них, — отмахнулся Берия, раскрывая папку. — Квиты. — Как ты можешь так спокойно говорить об этом!.. — возмутился Маленков. Но тут же нашёл ответ: — А, ну конечно. Тебе-то терять уже нечего. Он остановился у окна, рассержено посмотрел на бьющуюся в стекло муху, попытался задавить её — и не преуспел. На пару минут воцарилась тишина. Берия не повёлся на его подначку, и вообще был спокоен и даже доволен, погрузившись в изучение документов. Его настроение вскоре передалось и Маленкову, и он глубоко вздохнул, мирясь с неизбежным: про них знают, в некотором роде даже опекают, а главное — Лаврентий не считает это проблемой. — Ты понял, зачем он приезжал? — спросил Георгий, меняя тему. — Я имею в виду, на самом деле? Лаврентий не отреагировал, увлечённый чтением. — Лара? — А? Да… На самом деле — это мы вряд ли узнаем… — рассеянно пробормотал он, перелистывая страницы. — Предпочитаю склоняться к мысли, что ему скучно, и он тычет в Политбюро воображаемой палкой, как в дохлую кошку. Маленков опустился на стул, который был ещё тёплый. — У меня от его скуки каждый раз глаз дёргается. Не знаю, смогу ли к этому привыкнуть. — Пока ты привыкаешь, подай карандаш, нужно записать… Хотя нет, запиши сам, у тебя почерк разборчивый. Пишешь?.. «По замкнутому ядерному циклу. Первое: необходима модернизация реактора на комбинате №817. Второе: в качестве теплоносителя предлагаю использовать…» — Помедленнее, я не секретарша, — пробурчал Маленков, от усердия нахмурив брови. Строчки он выводил в блокноте ровные, аккуратные, как школьница. Берия взглянул на него поверх линз, улыбнулся. — Ты лучше, — мягко сказал он, тут же возвращаясь к документам. Маленков поднял на него взгляд. Губы его шевельнулись, собираясь что-то сказать. — Слушай… Лаврентий посмотрел в ответ — как раз чтобы увидеть, как шея, а следом и щёки Георгия заливаются густым, малиновым румянцем. — Касательно сделки… Ну, знаешь, той, где я делаю с тобой… что захочу, — тут голос его ослабел, он покраснел окончательно, уставился в пол, теребя край блокнота. — Вождь опередил меня с твоим вызволением из Лефортово. Так что… Он замолк, наверняка раскаиваясь, что вообще заикнулся. — Так что — что? — весело спросил Берия. — Теперь он будет делать со мной, что захочет? Маленков вспыхнул: — Дурак! И запустил в него карандашом. Не попал. Берия неожиданно ловко схватил его за руку и потянул к себе на койку. Гера заартачился, упираясь свободной рукой в край матраса. — С ума сошёл? — зашипел он. — Дверь не заперта, санитар… — Санитар внизу бегает за Сталиным, — перебил Берия спокойно. — У него сейчас другие заботы. Он потянул сильнее, и Маленков сдался, сам подался вперёд, впечатываясь губами в его губы. Берия ответил, зарываясь пальцами в его мягкие волосы с сединой на висках. — Нет больше сделки, — прошептал Лаврентий, немного отстраняясь. — Просто — делай, что хочешь. Если не струсишь, конечно. Маленков поджал губы, которые ещё блестели от чужой слюны. — Вот ещё! — Ну и договорились. А теперь лезь под койку и ищи карандаш… Куратор мой драгоценный!