Обмен опытом.

Джейсон Грейс открыл глаза и понял, что лежит на чём-то невероятно мягком. Это была не койка в Лагере Юпитера, не спальник в походе и уж точно не жёсткая скамья в триреме. Ложе из облачной ткани, вышитое золотыми молниями, парило в воздухе, и у юноши создавалось такое ощущение, словно само небо держало его на своих ладонях. Он сел. Вокруг простирались облака — белые, пушистые, они стелились под ногами, как мраморный пол, но при этом оставались упругими и прохладными. Огромный зал не имел стен, только колонны из чистого света, уходящие в бесконечную высь. Где‑то далеко внизу проплывали земли, реки, моря — он смотрел на мир с высоты, невозможной для смертного. «Олимп», — понял Джейсон, и сердце пропустило удар. Вокруг, в похожих ложах, пробуждались другие. Он узнал их мгновенно. Перси Джексон сидел на краю кровати из цельного коралла, украшенной перламутром, и ошалело хлопал глазами. Вокруг него в воздухе плясали крошечные капли воды, послушно кружась в такт дыханию, словно ждали приказа. Перси поднёс руку к лицу — капли собрались в маленький водоворот у него на ладони. Он выронил что‑то невнятное, похожее на ругательство. Аннабет Чейз стояла у панорамного окна, за которым открывался вид на Афинский Акрополь — живой, дышащий, будто она могла коснуться каждого камня мыслью. В глазах девушки мелькали золотые нити, невидимые схемы, стратегии, планы, и она замерла, боясь пошевелиться, потому что каждое движение рождало в голове сотню новых идей. Пайпер Маклин сидела на кушетке, обитой живыми розами. Бутоны раскрывались при каждом её вздохе, лепестки тянулись к её пальцам. От её рук исходило едва заметное розоватое сияние, и когда она выдыхала, в воздухе разливался аромат мирта и меда — сладкий, тягучий, пьянящий. Она с ужасом посмотрела на свои ладони: она чувствовала каждое разбитое сердце в мире. Лео Вальдес проснулся в кузнице. Огромной, раскалённой, с печами, которые горели сами собой, и молотами, парившими в воздухе, ожидая прикосновения. Лео сжимал в руке раскалённый уголь — и не обжигался. Вместо боли он чувствовал, как огонь поёт у него в крови, как металл молит его о форме, как каждая шестерёнка мира готова вращаться по его воле. Кларисса Ла Ру сидела на троне из ржавого железа и зазубренных мечей. Трон дышал войной, каждый завиток металла был пропитан кровью и славой. Под её правой рукой пульсировало тёмно‑красное свечение — такое же, как у Ареса, когда он вдыхал запах битвы. Кларисса сжала рукоять меча, и оружие засветилось багровым. Ей это нравилось. И это пугало больше всего. Уилл Солас проснулся на ложе из лавровых ветвей, весь в золотистом свечении. Над его головой висело маленькое солнце — не то, что освещает мир, а другое, личное, тёплое, покорное. Он провёл рукой по воздуху, и золотая нить исцеления скользнула между пальцами. «Так вот что ты чувствуешь, отец», — прошептал Уилл и тут же услышал миллион голосов, молящих о здоровье. Коннор Стоун сидел на сундуке, доверху набитом золотом, и благоговейно перебирал монеты. Потом замер, он только сейчас понял, что сундук открылся без ключа, лишь от его желания. В ушах зазвучали голоса путешественников, воров, торговцев, всех, кто просил удачи в дороге. Коннор вздохнул и спрятал лицо в ладонях. Поллукс — сын Диониса, близнец, оставшийся один, — проснулся в окружении виноградных лоз. Зелёные побеги обвивали колонны, гроздья наливались соком у него на глазах. Во рту был привкус выдержанного вина, хотя он не пил ничего, кроме воды, уже несколько дней. Перед ним стояла чаша, которая наполнялась и пустела в такт его дыханию. Где‑то в глубине сознания бесновались театральные хоры, требовали радости, оргазма и безумств. Кэти Гарднер лежала на грядке — на свежевскопанной земле, из которой прямо на глазах пробивались ростки. Она провела пальцами по листу салата, и тот вырос до размеров капусты. Пальцы пахли землёй и цветами, и Кэти вдруг поняла, что чувствует, как голодают поля где‑то в Аргентине. Талия Грейс проснулась в будуаре. Розовом. С павлиньими перьями и зеркалами в золотых рамах. И почувствовала, как внутри неё сжимается отвращение — и одновременно жгучее желание сохранить чей‑то брак, наказать изменника, защитить семью. Она едва не закричала. Охотница Артемиды открыла глаза в серебряном храме. Колонны из лунного камня уходили ввысь, стены дышали вековым холодом, а пол был выложен мозаикой из оленьих следов. Она лежала на шкуре белого оленя, и её тело больше не ныло от многодневных переходов. Не было ни усталости, ни голода, ни ссадин на ногах. Вместо этого — невесомость и странная, пугающая наполненность. Феба села. Её руки, всё ещё покрытые шрамами прошлых битв, светились лунным сиянием. Она поднесла ладонь к лицу — и сквозь кожу проступил бледный, молочный свет, словно внутри неё горела маленькая луна. Она услышала лес. Не тот, что за окнами храма, а все леса мира. Каждый шорох листа, каждый крик совы, каждый шаг зверя в чащобе отзывался в её висках. Она чувствовала, как стрела ложится на тетиву где‑то в Шотландии, как лань делает вдох перед прыжком в Канаде. Её лук сам явился в руку — серебряный, с выгравированной луной. — Госпожа, — прошептала Феба, глядя в потолок, где кружились звёзды, подчиняясь её дыханию. — Этого не может быть. Но это было. Она — охотница, давшая обет целомудрия и вечной погони, — теперь сидела на троне, который принадлежал самой Артемиде. Тени от её ресниц падали на мраморный пол острыми, как лезвие, полумесяцами. Она провела рукой по серебряному луку. Оружие запело, и этот звук услышала каждая охотница в мире. Феба вздрогнула. Она не хотела этой силы. Но она уже была в ней. Нико ди Анжело открыл глаза в темноте. Он лежал на холодном обсидиановом ложе, и единственным источником света были редкие светящиеся сталагмиты. Он узнал это место. Дворец Аида. Подземное царство. Рядом, у подножия трона, свернулся Цербер — ротвейлер. Когда Нико сел, все три головы поднялись одновременно, уши насторожились, чёрные носы потянули воздух. Пёс не рычал. Он склонил голову — настороженно, но без враждебности. Нико протянул руку. Левая голова лизнула пальцы холодным шершавым языком. — Хороший мальчик, — прошептал Нико. И тут же почувствовал, как под его ногами зашевелились тени. Они тянулись к нему, как верные псы, слушаясь каждого движения, каждого вздоха. Он едва подумал «свет», как в зале зажглись призрачные огни — бледные, зелёные, настоящие. Он подошёл к трону отца. Чёрный камень, инкрустированный костью, с подлокотниками в виде черепов. Нико не хотел садиться, но ноги сами поднесли его. Он коснулся подлокотника — и эхо тысяч голосов прокатилось по залу. Души умерших приветствовали его. Не как чужака. Как владыку. Нико отшатнулся. Сердце колотилось где‑то в горле. Он сжал руки в кулаки, заставил себя дышать ровно. В голове звенели молитвы — скорбные, отчаянные, требовательные. Люди просили о смерти врагов, о покое для ушедших, о второй попытке. — Что происходит? — спросил Нико в пустоту. Цербер зевнул, показав три ряда кинжальных зубов, и лёг, уронив головы на передние лапы. ——— В то же утро, за сотни километров от Олимпа, в Лагере полукровок, открыли глаза те, кто ещё вчера были богами. Зевс проснулся на узкой железной койке. Комната была сумрачной, стены из грубого мрамора, на полу — вытертый коврик с выцветшей молнией. Он лежал под тонким одеялом, пахнущим пылью и сосной. Попытался призвать молнию — ничего. Ещё раз — тишина. Посмотрел на свои руки: молодые, семнадцатилетние, сильные, но без той пульсирующей силы, что была с ним тысячелетия. Вскочил. Пижама — ужасная, с дурацкими молниями — висела мешком. За окном кричали чайки и звенел мечи. До него дошло. Лагерь полукровок. Домик Зевса. Его собственный домик, который он посещал раз в столетие, чтобы поглазеть на статуи в свою честь. Теперь он был здесь не гостем. Он был пленником. Посейдон открыл глаза в комнате из голубоватого камня, стены которой были выложены ракушками и кораллами. В углу стоял аквариум с золотой рыбкой — единственной, кто его приветствовал. Он попытался успокоить волны в ручье за окном. Ручей даже не рябнул. Бог морей вышел умыться ледяной водой из ведра и понял, что вода действительно ледяная. Он мёрз. Впервые в бессмертной жизни ему было холодно. Аид проснулся в пыли. Домик Аида стоял на отшибе, заброшенный и мрачный. Архитектор, проектировавший его, явно представлял детей Подземного царства как вампиров, не выносящих солнечного света: окна были заколочены чёрными ставнями, стены выкрашены в цвета воронова крыла, а вместо нормальной кровати стоял каменный саркофаг с матрасом. В воздухе пахло сыростью и запустением. Нико видимо очень редко здесь бывал. Пыль лежала толстым слоем на подоконниках. Аид потянулся к теням — и не почувствовал их. Только холодная стена. Он попробовал приказать тьме сгуститься. Ничего. — Я смертный, — сказал он вслух. Голос дрогнул. Гера проснулась в величественном здании из белого мрамора с колоннами. Внутри — ни одной кровати. Вдоль стен — каменные ложа, высеченные из того же мрамора, покрытые выцветшими пурпурными тканями. В центре зала возвышалась статуя самой Геры: грозная богиня в короне, с непроницаемым лицом и тяжёлым взглядом, от которого становилось не по себе. Даже сейчас, без сил, Гера ощутила привычную гордость — и тут же содрогнулась, потому что статуя смотрела на неё сверху вниз, а она лежала на холодном камне, укрытая жалким покрывалом. — Я верховная богиня, — прошептала Гера, вставая и отряхивая платье. — Я не должна спать на голых камнях. Но никто не бросился подавать ей подушки. Тишина. Арес очнулся в обшарпанном красном строении, где вместо мебели висели боксёрские груши и на стенах были нацарапаны счётчики побед. Он вскочил, схватил меч со стены, сделал выпад… и выронил оружие. Мышцы не слушались. Он больше не был богом войны. Он был простым подростком, который пропустил месяц тренировок. Только тогда до него дошло: это домик Ареса. Афина открыла глаза в строгом сером помещении с полками, ломящимися от книг, и картами, покрывавшими стены. Она попыталась просчитать все возможные исходы текущего момента — и голова заболела. Она не видела дальше своего носа. Не знала, что будет через минуту. И это было невыносимо. — Идиотизм, — сказала она ледяным тоном. — Полнейший идиотизм. Афродита проснулась в розовом, зеркальном пространстве. Подошла к одному из зеркал и ахнула. Она была красива — но не божественно. Обычная человеческая красота, которую портят мешки под глазами и утренние прыщики. Провела рукой по волосам — они не засияли. Вдохнула — воздух не наполнился ароматом фиалок. — Я уродлива, — прошептала она в ужасе. Аполлон открыл глаза в комнате, залитой золотым утренним светом. Стены украшали фрески с лавровыми венками, на подоконнике стояла лира — но когда он коснулся струн, они издали жалобный, фальшивый звук. Попытался спеть — сорвал голос, закашлялся. Кашель разбудил соседа по комнате — сына Аполлона лет тринадцати, который злобно посмотрел на незнакомца. — Ты кто? — спросил мальчишка сонно. — Я бог, — ответил Аполлон, выпрямляясь. — О, круто, — парень перевернулся на другой бок и натянул одеяло до подбородка. — И я тоже бог. У тебя всё? Тогда не мешай спать. Аполлон открыл рот, закрыл и вышел на улицу, хлопнув дверью. Артемида очнулась в серебристом храме с колоннами в древнегреческом стиле. Стены были увешаны луками и оленьими рогами, вместо кроватей — топчаны из оленьих шкур. Артемида попыталась бесшумно встать, но лодыжка хрустнула. Человеческая боль. Она поморщилась. Выйдя на улицу, попыталась позвать свою серебряную лань — тишина. Гефест проснулся в помещении, которое больше напоминало кузницу, чем жилую комнату. Стены из грубого камня, в углу горн, ещё тёплый, на стенах инструменты, повсюду железный лом и полуготовые механизмы. Он подошёл к наковальне, взял молот, занёс для удара… и промахнулся. Раскалённая железка упала на ногу. Гефест заорал от боли — обычной, человеческой, острой. Дионис пришёл в себя в деревянном, увитом плющом помещении с фресками вакханалий на стенах. И был абсолютно трезв. Впервые за всю свою жизнь. Он лежал и смотрел в потолок, чувствуя, что голова ясна, как стёклышко, и это было ужасно. — Я чувствую запах травы, — сказал он с отвращением. — Обычной травы. Это пытка. Деметра проснулась в домике, оплетённом живыми растениями, с крышей из травы и цветами на подоконниках. Попыталась заставить филодендрон зацвести — он поник. Провела пальцами по земле в горшке — земля осталась мёртвой. Деметра посмотрела на свои руки — обычные, без зелёного сияния, — и заплакала. Гермес очнулся в многолюдном, шумном помещении, служившем приютом для непризнанных и неприкаянных. Повсюду спальные мешки, сундуки, куча народу. Кто‑то храпел рядом, кто‑то ворочался. Гермес попытался открыть замок на своём сундуке силой мысли — бесполезно. Обыскал карманы — пусто. Рядом, в куче вещей, не нашлось ни одной драхмы. — Это унизительно, — прошептал он, но в его голосе не было гнева. Только растерянность. ——— Ровно в полдень Гестия появилась в центре Лагеря. Она стояла у большого костра — невысокая, в сером платье, с добрым лицом, но глаза её светились мягкой силой, которая заставляла умолкнуть даже самых гордых. Она щёлкнула пальцами. Земля под ногами двенадцати бывших богов дрогнула — и через мгновение они уже сидели на брёвнах вокруг костра, кто в пижаме, кто в футболке, кто в шортах. Гермес приземлился на землю, Арес едва не упал в золу, Афродита взвизгнула: «Мои волосы!», Аид просто оказался стоящим в тени — как будто так и было. Но Гестия явилась не одна. Сверкнула золотая вспышка над Лагерем, и на противоположной стороне поляны материализовались двенадцать фигур. Высокие, величественные, в одеждах, струящихся как туман и свет. Они появились из воздуха — и воздух вокруг них загудел. Это были их дети. Джейсон — в белом, с золотыми молниями на плечах, от него исходила сила, заставляющая небо над Лагерем хмуриться и сверкать. Перси — в цветах морской волны, капли воды застыли в воздухе вокруг его головы, словно корона. Аннабет — в сером платье, с блеском в глазах, который мог принадлежать только богине мудрости. Пайпер — в розовом, излучая тепло и притяжение, от которого невозможно было отвести взгляд. Лео — в кожаном фартуке кузнеца и с искрами в волосах. Кларисса — в багряном, с мечом, дымящимся от нетерпения. Уилл — весь в золотом свете, от которого боль в любой ране утихала. Коннор — в дорожном плаще, с улыбкой, обещающей неприятности. Поллукс — в плюще и виноградных листьях, с чашей в руке, полной до краёв. Кэти — в платье из цветов и зелёном венке, от которого тянуло свежей землёй. Талия — в белом павлиньем оперении, с лицом, выражающим крайнюю степень нежелания находиться в этом наряде. Нико же, стоял чуть поодаль остальных, в чёрном, с серебряной нитью на плаще — будто ночное небо упало на плечи. Его бледность, прежде болезненная, теперь казалась аристократичной, лунной, почти красивой. Тени у его ног шевелились, как живые. Он выглядел так, будто вышел из древней гравюры — хрупкий, опасный, чужой. Бывшие боги смотрели на своих детей, и впервые за тысячелетия их глаза выражали не гордость или раздражение, а нечто похожее на страх. Потому что от детей исходила сила — чистая, необузданная, пугающая. И в то же время в их лицах читалась растерянность, почти детская беспомощность. Никто не знал, что говорить. — Собрались, — тихо сказала Гестия, и костёр взметнулся вверх, привлекая все взгляды. — Садитесь, я сейчас всё объясню. Она жестом указала на свободные брёвна. Полукровки-боги опустились на них неловко, словно примеряясь к своим новым телам. Никто не садился рядом с родителями. Между ними образовалась невидимая стена. — Что происходит? — спросил Зевс, пытаясь придать голосу былую властность. Получилось жалко. — Я уже говорила, — ответила Гестия. — Но для тех, кто не слушал или спал, повторю. Немезида предложила наказание. Я предложила урок и победила. Вы, олимпийцы, станете смертными на неопределённый срок. Ваши дети займут ваши места на Олимпе. Вы будете жить здесь, в Лагере, и делать то, что делают полукровки. — Не дождутся, — сквозь зубы процедила Артемида, косясь на охотницу, которая сидела среди новых богов, потупив взгляд. — Какая‑то девчонка будет распоряжаться моей луной? — Твоя девчонка — одна из лучших охотниц за последнее время, — спокойно ответила Гестия. — Я выбрала самых способных. — Она перевела взгляд на Ареса. — Твоя дочь выиграла больше сражений, чем ты за последнее столетие, потому что она не полагается на бессмертие. Арес открыл рот, но Гестия продолжала, повышая голос: — Вы думаете, это игра? Вы думаете, я шучу? Немезида хотела отправить вас в Тартар. На месяц. Без сил. Без надежды. Я предложила компромисс. Так что слушайте внимательно. В её голосе зазвенел металл. — Чтобы вернуть свои силы, вы должны собрать ингредиенты для зелья. Лично. Без помощи божественных сил. Группы я уже составила. Список получите сегодня, вечером. А пока — привыкайте к тому, что вы смертны. Вы будете ходить в столовую, убирать свои домики, подчиняться правилам Лагеря. Вы будете есть, спать и ходить в туалет, как обычные люди. Добро пожаловать в реальный мир. Она замолчала. Тишина повисла тяжёлая, как свинец. Зевс вскочил первым. — Это абсурд! — заорал он, размахивая руками. — Они — полукровки! Они не обучены! Они не готовы управлять Олимпом! Они продержатся день, от силы два, а потом начнётся хаос! Титаны почуют слабость, гиганты поднимут головы, а эти дети даже не знают, как принять жертвоприношение! — А ты знал, когда впервые взял молнию? — спросил Джейсон. Зевс обернулся. На него смотрел сын — серьёзный, спокойный, и в его глазах не было ни вызова, ни страха. Только усталость. Зевс хотел что‑то ответить, но слова застряли в горле. — Моя мать, — тихо сказала Аннабет, глядя на Афину, — никогда ничему меня не учила. Я выучила всё сама. И ничего, справилась. Афина побледнела, но промолчала. — Мы не просили этого, — добавил Перси, и его голос звучал непривычно низко, с ровным гулом прибоя. — Мы не хотели ваших тронов. Но раз уж так вышло — мы сделаем всё, чтобы не опозорить вас. Даже если вы считаете, что мы не тянем. Он посмотрел на Посейдона. Отец и сын встретились взглядами — зелёные глаза в зелёные. Посейдон хотел сказать что‑то резкое, но осекся, увидев обиду в глазах Перси. Гестия вздохнула, и пламя костра угасло до тлеющих углей. — Знаете, — сказала она, глядя на бывших богов, — я смотрю на вас тысячелетия. Как вы ссоритесь из‑за женщин, как вы развязываете войны из‑за гордости, как вы бросаете своих детей умирать на квесты, а потом спрашиваете: «Почему вы так медленны?» Я устала. Я выбрала тех, кто, как мне казалось, сможет вас чему‑то научить. И я надеялась, что вы, глядя на них, хоть что‑то поймёте о себе. Она помолчала. — Но судя по вашим лицам — вы ничего не поняли. Никто не ответил. Прошло несколько минут, прежде чем боги-родители начали говорить. Не от беспокойства за детей — от привычки командовать. — Джейсон, — Зевс выпрямился, пытаясь выглядеть властно, хотя пижама с молниями делала его похожим на клоуна. — Небо — это не игрушка. Ты будешь отвечать за каждую грозу, за каждый ураган и за каждый самолёт в воздухе. И помни: если облажаешься — пострадают смертные. Им не нужны твои сомнения. Командуй жёстко. Зевс не сказал «ты справишься». Не сказал «я верю в тебя». Он дал инструкцию, как роботу. Джейсон кивнул, но внутри что‑то съежилось от холода. — Перси, — Посейдон скрестил руки на груди. — Смотри, не устрой землетрясений по неосторожности. Контролируй свою силу. И помни: каждое твоё движение отзывается на другом конце океана. Будь осторожен. Он говорил с сыном как с неразумным ребёнком, который впервые взял в руки опасный инструмент. Ни слова о том, что Перси годами учился владеть своей силой, что он рисковал жизнью, сражаясь с чудовищами, что он уже доказывал свою ответственность сотни раз. Перси сжал челюсть. Солёная горечь застряла где-то в горле. Он кивнул, потому что не мог говорить. Слова отца прозвучали как пощёчина — незнание того, кем стал его сын. — Талия, — Гера посмотрела на падчерицу с ледяным спокойствием. — Ты ненавидишь брак. Я знаю. Но сейчас ты — его хранительница. Ты будешь принимать клятвы, защищать семьи и наказывать изменников. Надеюсь, хоть это научит тебя уважать то, что ты презирала. Талия хотела огрызнуться, но только поправила павлинье перо на плече и отвернулась. — Нико, — Аид вышел из тени. Его голос был сухим, как пыль в заброшенном домике. — Подземное царство — это не место для экспериментов. Души не терпят ошибок. Если ты будешь судить не по справедливости, а из личных интересов или отправишь не того в Тартар — последствия будут необратимы. Будь осторожен. Он помолчал, а затем добавил тише: — И присмотри за Цербером. Он ест раз в три дня. Нико кивнул. Только инструкции. Только обязанности. Ни одного слова поддержки, впрочем, как всегда — Кларисса, — Арес скрестил руки на груди. — Война — это не драка на мечах. Это стратегия, кровь и потери. Ты должна быть готова посылать людей на смерть, если потребуется. Справишься? Вопрос прозвучал как вызов. Кларисса сжала кулаки. — Я всегда справлялась, отец. Даже когда ты не приходил. Арес фыркнул. — Аннабет, — Афина подошла ближе, вглядываясь в лицо дочери так, словно изучала незнакомый артефакт. — Мудрость — это не набор фактов. Это умение выбирать меньшее зло. Ты будешь принимать решения, от которых будут зависеть жизни. Никогда не действуй на эмоциях. Только холодный расчёт. Аннабет моргнула. «Только холодный расчёт» — это всё, что мать могла ей сказать. — Пайпер, — Афродита вздохнула, поправляя волосы, и в её голосе не было ни капли тепла — только усталая брезгливость. — Любовь — это оружие. Самое опасное из всех. Ты должна уметь ранить им, не дрогнув. Никакой фальши, никаких сантиментов, никаких «а вдруг он меня не любит в ответ». Ты теперь богиня. Забудь о своих девичьих терзаниях. Используй силу, когда надо, и не ной, если кому-то станет больно. Это не свидание, это власть. Пайпер побелела. Она открыла рот, чтобы ответить, но Афродита уже отвернулась, не желая слушать. — Лео, — Гефест поковылял к сыну. — Огонь — это не только творение. Он может уничтожить всё, что ты любишь. Держи его в узде. И… проверь предохранители в кузнице. Они старые. Лео усмехнулся, но без веселья. Предохранители. Отец переживает о предохранителях. — Уилл, — Аполлон вышел вперёд, сверкая улыбкой — ещё не привык, что улыбка больше не ослепляет. — Ты теперь не только врач. Ты — покровитель искусств, предводитель муз, пророк и бог мужской красоты одновременно. На тебе пророчества, песни, танцы, стихи и исцеление. И да, ещё переселенцы. Держись. Уилл нервно сглотнул. Он ожидал услышать что‑то обнадёживающее, но вместо этого получил список задач, от которого голова пошла кругом. — Кэти, — Деметра вытерла слёзы, но голос её был твёрже, чем ожидала дочь. — Урожай — это не просто еда. Это жизнь. Если ты ошибаешься, миллионы голодают. Следи за временами года, не допускай заморозков летом. Кэти кивнула, чувствуя, как земля под ногами пульсирует — в такт её сердцу. «Миллионы», — повторила она про себя. Давление было невыносимым. — Коннор, — Гермес пожал плечами. — Ты теперь отвечаешь за всех воров, путешественников, торговцев и дипломатов, не подведи их. А ещё...постарайся не разворовать Олимп в первый же день. Коннор улыбнулся, но улыбка вышла кривой. От отца — ничего, кроме подкола. — Поллукс, — Дионис говорил, глядя куда‑то в сторону, на виноградную лозу, обвивающую руку сына. — В твои обязанности входият вино, безумие, театр и экстаз. Ты должен балансировать между весельем и хаосом. Не напои никого до смерти. И… — Он запнулся, потом выпалил: — Кастор справился бы лучше. Тишина стала ватной. Поллукс замер. Глаза его потемнели. Он медленно поднял глаза на отца, и в его взгляде было столько боли, что Дионис, почувствовал укол совести. — Но к сожалению, — тихо сказал Поллукс, — живой только я. Ты уж извини. Дионис открыл рот, чтобы что‑то сказать — может быть, извиниться, объяснить, что это просто вспышка гнева от усталости и страха, — но Поллукс уже отвернулся, сцепив зубы. — Тусовка, — пробормотал он, глядя в небо. — В Монтане начинается тусовка. Мне необходимо там быть. — Что? — не понял Дионис. — Извините, — Поллукс поднял руку. — Мне пора. И исчез, растворившись в виноградном аромате, оставив лишь пустоту на том месте, где только что стоял. Дионис смотрел на пустое место, где только что стоял сын, и медленно осознавал, что наговорил чудовищную глупость. Он не считал Кастора лучше. Никогда не считал. Но слово вылетело — и ранило сильнее кинжала. — А что, так можно было? — раздался спокойный голос из тени. Все обернулись. Нико стоял, опустив руки, и смотрел прямо на Аида. В его взгляде не было вызова или насмешки. Только печаль, пустота, и что‑то ещё — слово, застрявшее на губах, которое он не решался произнести. Он долго, очень долго смотрел на отца. Аид под этим взглядом невольно напрягся — холодный, чужой взгляд собственного сына, полный невысказанной боли. — Тогда у меня там наводнение и два пожара только по одной Америке, — продолжил Нико, не отводя глаз. — Мне необходимо присутствовать на суде этих бедолаг. Я пошёл. Он шагнул в свою же тень — и пропал, оставив после себя один лишь холод. Талия переглянулась с Джейсоном. — Ну и мы, пожалуй, тоже, — сказала она. — Удачи. Слово «удачи» прозвучало пусто. Никто не обнял родителей. Никто не попросил совета. Они просто развернулись — и один за другим исчезли в золотых вспышках, в клубах теней, в брызгах воды. Последним ушёл Коннор, махнув рукой отцу: «Пока, пап. Не скучай». Поляна опустела. Остались только двенадцать смертных богов, растерянных, никому не нужных, и Гестия, печально смотревшая на догорающий костёр. — Ну и идиоты, — сказала богиня негромко. — Что? — Зевс обернулся. — Я говорю — вы идиоты. Все двенадцать. — Она встала, отряхнула серое платье. — Вы только что наговорили своим детям таких вещей, после которых они вправе никогда не вернуться. Но они всё равно будут стараться, ведь они не хотят вас подвести, боятся не оправдать ваши надежд. Даже сейчас, когда вы никто, а они — боги. — Они не боги, — буркнул Арес. — О, они боги, — Гестия посмотрела на него в упор. — И сейчас в их руках ваша судьба. Ваша бессмертная жизнь, ваша сила, ваши троны. Если они решат, что им лучше без вас — они могут не возвращать вам ничего. Могут забрать Олимп себе. И вы ничего не сделаете, потому что вы — горстка смертных подростков без гроша в кармане. Тишина стала густой, как смола. Впервые за тысячи лет боги испугались своих детей. — Но Гестия, — жалобно сказал Гермес, — мы же можем просто попросить их сходить за ингредиентами? Они же сильные теперь. Пусть сходят, а мы здесь пока отдохнём… Гестия рассмеялась. Не зло — устало. — Ты забыл, кто ты теперь? — Она щёлкнула пальцами, и в воздухе появился список — длинный свиток, исписанный мелким почерком. — Вы пойдёте сами. Лично. Без божественных сил. Вы будете сражаться с чудовищами, голодать, мёрзнуть, терять дорогу и молить о помощи. Как ваши дети делали всю жизнь. — Это смешно, — прошипел Зевс. — Это справедливо, — ответила Гестия. — А теперь идите. Умывайтесь, одевайтесь, завтракайте. Вы в Лагере полукровок. Здесь никто не будет подавать вам завтрак в постель. Она развернулась и, не оглядываясь, пошла к Большому дому. На поляне остались двенадцать бывших богов. Арес пнул пустую банку из‑под колы. Афродита заплакала. Гермес обхватил голову руками. Аполлон тихонько пытался спеть — и не мог попасть в ноты. Гера стояла у статуи Афины, глядя на её величие, и всё ещё надеялась, что это просто глупый розыгрыш. Зевс посмотрел на братьев. Посейдон сидел на земле, нахохлившись. Аид снова ушёл в тень — теперь уже не божественную, а жалкую, лагерную, пахнущую сосновой корой. — Ну что, — сказал Посейдон, не поднимая головы. — Похоже, нам придётся… работать. — Заткнись, — тихо ответил Зевс. Вдалеке, на Олимпе, сверкнула молния — рука Джейсона, привыкающего к небу. И гром прокатился над Лагерем такой силы, что бывшие боги вздрогнули. Им показалось — или в этом громе было что‑то похожее на прощание. Конец первой главы.