Просто забыл
28 апреля 2026 г., 22:11
Falling in reverse — Ronald
Arankai — Dead Throne; Contortionist
Ash to Eden — Fuck You Until You Break
***
Тэхену тяжело, тяжело на столько, что разум тонет в слезах изнутри. Глаза закрыты, на уши давит тяжелый метал, который он вообще-то не слушает, и, по правде говоря, боится, но Чимин как-то говорил, что такая музыка на полной громкости помогает заглушить все мысли, что сейчас омега как раз безумно необходимо. Помогает, но не настолько, на сколько бы хотелось измученному сознанию. Кажется, ему даже стала нравиться группа, трек сменяется другим, и эта симпатия дарует мнимое спокойствие. В пальцах правой руки тлеющая сигарета, пальцы левой, до полу лунок на внутренней стороне ладони, сжимают домашнюю футболку в районе груди, желая унять ноющее, делающее болючие кульбиты, сердце. Тэхену хотелось бы сказать: да чтобы оно вовсе остановилось. Хотелось бы, так сильно, что в груди будто образовалась пустота, готовая заполниться этими словами. Нужны всего-то простые незамысловатые действия, способные остановить время и заставить сердце замереть в блаженном покое. Он словно со стороны наблюдал, как эмоции накатывают, пытаясь захватить контроль. Омега сжал зубы, чувствуя, как холодный рассудок осторожно касается края эмоций, напоминая, что это не искренний порыв, а ловкая уловка психики — сыграть на усталости, на его жажде покоя. Он не поддастся на эту провокацию, уймет бушующее в буре сердце, переживёт, перерастёт, и руки дрожать не будут. Боль всего-лишь временное явление, она проходит, сменяясь другим чувством и ощущением. Главное, позволить этому случиться. Сигарета дотлевает и больно обжигает тонкие подрагивающие пальцы омеги, он лишь шипит, открывая глаза и бросая сигарету в пепельницу. Усмехается, он сделал три затяжки, но погрузившись в музыку с желанием успокоиться, потерялся. Это хорошо, уже лучше. Он, снимая наушники, понимается с кресла, тяжело разгибаясь, тело, затёкшее, после долгового пребывания в одном положение, сейчас отзывается приятной тянущей болью, радуясь открытию кровотока. Шурша тапочками по паркету, Тэхен медленно идет в сторону кухни, нужно поесть, или хотя бы выпить живительного кофе. Он не спал всю ночь, мысли гоняли его по всем уголкам сознания, заставляя погружаться в самые темные ящики, что были полотно закрыты и утрамбованы далеко. Пройдя половину пути от комнаты до кухни, он остановился в коридоре, хватаясь за стену, надеясь, что она удержит его, если его организм решит дать отмашку «обморок». Омега сгибается, дышать становится тяжело, он делает глубокие вдохи, с выдохами выходят только хрипы. Слезы преодолевают преграду в виде зажмуренных глаз и вырываются наружу, обрамляя лицо омеги, скатываясь по щекам и достигая подбородка, срываются крупными каплями, разбиваясь об пол. — Это ничего, — хрипло говорит он себе тихо, оседая на пол, ведя ладонью по стене, — Прожить, нужно прожить эмоции, Тэхен. Громкой всхлип отражается о стены квартиры, Тэхен вздрагивает, сам же себя пугаясь, и плюхается на заднюю точку, прямо на холодном полу, подтягивая коленки ближе к себе, утыкаясь в них лицом. Плечи трясутся, а всхлипы перерастают в безудержное рыдание. Тэхен позволяет себе даже взвыть и коротко закричать, запрокинув голову наверх. Больно. Он слишком долго держал в себе одно конкретное знание, которое день за днем разъедало его изнутри похуже серной кислоты. Он держался, сначала надеялся, что всё исправиться, что это точно ошибка, все вернётся на круги своя, как только Донмину надоест. Его альфе надоест трахать его, Тэхена, друга, в их съемной квартире на всех поверхностях. О, Тэхен своими глазами видел эту картину два раза, более он не решался возвращаться домой раньше девяти вечера. После пришло ледяное спокойствие, следствие подавления негативных эмоций, насильно замененные на другие, светлые, когда возвращаясь домой он позволял радостному альфе целовать себя и вести на кухню, где всегда был накрыт стол со вкусным ужином. «Всё наладиться» Фраза, которую он твердил себе изо дня в день, каждую секунду. Но, все становилось только хуже, деньги, которые Тэхен откладывал на аренду со своей стипендии, начали пропадать. Сначала Тэхен даже не замечал, потом стал списывать, что сам брал, но из-за загруженности на учебе на последнем курсе, забывал. Если бы факт того, ничего нового омега себе не покупал уже давно, а для еды оставались другие отложенные, треть стипендии. Но вот у друга, того самого, стали появляться новые украшения, которыми он радостно хвастался, смущенно и с широченной улыбкой говорил Тэхену в лицо, что это подарки от ухаживающего за ним альфой. Имени не называл, говорил, что не хочет сглазить. Себя не сглазил, перевел на Тэхена. Два дня назад Ким не выдержал, собрал свои вещи из «их» съемной квартиры и по-тихому ушел, оставляя позади пять лет одностороннего счастья и любви. Он не был наивен, напротив он выпускник кафедры психологии, просто влюбленность закрывала его глаза, сглаживала многие критические моменты, углы. Тэхен принимал осознанно эту боль, терпел её, как ему казалось, во благо, из-за надежды, в этот момент его мозг отключал контроль, ну, больно и больно. Сильная и безоговорочная, она окрыляла его, а после он цеплялся за обрывки своих крыльев, заставляя их взлетать снова, лишь бы самому не чувствовать то, от чего он должен быть спасать других людей. Это больная любовь, это зацикленность и устойчивая стабильность, будущее, которое Тэхену хотелось: муж, детки и милая хаски. Но ком накопился, а у терпения Тэхена оказался предел. Он рыдает до гула в ушах, до тупой боли в висках и противного, склизкого ощущения, которое заставляет его подорваться в сторону туалета, где он падает на колени перед унитазом, спуская туда только желчь, потому что ел он в последний раз вчера утром. Она неприятно обжигает горло, побуждая слезы вновь брызнуть из глаз. Тэхен морщиться, вытирает губы туалетной бумагой, тяжело облокотившись локтем на холодный стульчак. Тело больше неслушалось, будто вся сила разом покинула его, спина сгорбилась, а голова всё ещё склонялась над унитазом. Дыхание вырывалось прерывистыми, хриплыми толчками, каждый вдох омега давался с нечеловеческим усилием. Во рту остался едкий привкус желчи, от которого подступала новая волна тошноты, но больше в желудке не было ничего, лишь болезненные спазмы, скрутившие внутренности в тугой узел. Лоб покрывает липкая испарина, капли медленно скатываются по вискам, холодя кожу. Руки Тэхена дрожали так сильно, что он едва удерживал равновесие, казалось, ещё мгновение, и он точно рухнет на пол, не в силах сопротивляться изнеможению. Мир вокруг расплывался, края зрения затягивала серая пелена, приглушая звуки и размывая очертания предметов. Внезапно Тэхен, увидел алые разводы в чаше унитаза, которые медленно кружились в едва заметном водовороте, то сгущаясь в тёмно‑бордовые кляксы, то растягиваясь тонкими ниточками. А после ощутил тёплую струйку, стекающую по верхней губе. Омега машинально коснулся носа пальцами, на коже тоже остались алые следы. Кровь. Она текла тонкой дорожкой, падая каплями в воду и на пол. В висках застучало, заставляя Тэхена обхватить голову руками, чтобы облегчить боль хоть немного, гул вушах стал оглушительным, а комната закружилась в безумном вихре. Силы окончательно покидали его. Последнее, что он почувствовал, это как тело обмякло, всё-таки давая отмашку, теряя опору, и мир окончательно погрузился во тьму. Он медленно осел на пол, теряя сознание.***
Тэхен пришёл в себя резким рывком, словно кто-то выдернул его за волосы из чёрной, липкой бездны. Холод был первым, что он почувствовал. Не сквозняк пустой квартиры, где он, свернувшись калачиком на кафельном полу туалета, рыдал в исступлении, а царственный, тяжёлый холод древнего камня, пропитанного веками тишины и ладана. Родной? Он лежал на чём-то невероятно мягком, под спиной ощущался матрас, который наверняка был набит пухом лебедей, укрытых бархатом, иначе Тэхен не может объяснить. Подушка под головой омеги пахла стариной, пылью дорогих тканей и чем-то едва уловимым, сладковато-горьким, как пряности. Глаза его полностью открылись, но мир вокруг оставался чёрным. Он боялся даже пальчиком шевельнуть. За окном, где-то в высоте, разорвалась молния, именно разорвалась, как серебряный занавесь, и на мгновение комната обнажилась перед ним во всей своей готической красе. Тяжёлые портьеры бархатного, почти чёрно-бордового цвета, дрожали от ветра, пробивающегося сквозь щели старых оконных рам. Потолок, уходящий вверх на невообразимую высоту, был расписан фресками, которые молния высветила мельком: ангелы с чёрными крыльями, падающие в пропасть, венцы из терний, распускающиеся в кровавые розы. Гром грянул так, что задрожали стекла, и тьма снова поглотила всё. Тэхен медленно, ощупывая каждым нервом незнакомую реальность, приподнялся на локтях. Его голова раскалывалась, в горлу стоял комок сухости, а в груди продолжала биться тревожная, пульсирующая пустота, оставленная предательством. Омега помнил, как его рвало в туалете, как потекла тёплая струйка крови из носа, как пол махнулся ему навстречу. Но в этой комнате, пахло не блёклым запахом его дешёвого шампуня и разбитого сердца. Здесь пахло властью и вечностью. Ещё одна молния и он рассмотрел, что лежит в огромной кровати с балдахином, увешанным тяжёлыми тканями, похожими на траурные покровы. Он медленно поднялся, принимая сидячее положение, и прищурившись принялся крутить головой, желая разглядеть место. Рядом, по правую сторону, на резном столике из чёрного дерева, тлела свеча в серебряном подсвечнике, рисуя золотые змеи на бархатных стенах. Повернув голову в другую сторону, Тэхен заметил зеркало в полный рост, в раме из витых чёрных роз, оно стояло в углу, отражая лишь тьму и редкие вспышки бури за окном. Где он? Этот вопрос, как ледяной шар, катался по его испуганному разуму. Дверь, массивная, с железными украшениями в виде змеевиков, отворилась без стука, и в проёме возник силуэт. Вначале Тэхен увидел лишь свет, от свечи в руке незнакомца, за которой тянулась тень. Потом свет коснулся чужого лица, и оказалось, что это омега. Молодой, с мягкими чертами лица, с волосами цвета тёмного мёда, уложенными строго, почти аскетично. Он был одет в чёрный камзол с серебряными пуговицами. В руках он держал вешалку, на которой покоился наряд, словно сошедший со страниц вековой истории. Тэхен дернулся назад, к изголовью, хватаясь за одеяло, натягивая его как можно выше, желая спрятаться. — Доброго пробуждение, Господин, — голос омеги был тих, но отчётлив, с какой-то странной, неуместной в этой ситуации теплотой. Он склонил голову, и свет свечи чуть дрогнул, отбрасывая причудливые тени на потолок, — Я уже начал бояться, что и этот праздник пройдёт без вашего присутствия. Тэхен гулко взглотнув, моргнул, наблюдая за незнакомым омегой, всё ещё не теряя попыток слиться либо с изголовьем, либо с одеялом, с чем уж повезёт. Чужие слова звучали вежливо, но в них сквозила нота такой искренней радости, такого облегчения, словно омега действительно знал его, скучал по нему целую вечность, и лишь сейчас, увидев Тэхена в этой кровати, смог выдохнуть, едва сдерживая слёзы. — Я... — голос прозвучал слишком хрипло и Тэхен, осекшись, прокашлялся, — Я не понимаю. Кто вы? Омега поднял глаза, и в них плескалась странная смесь смирения и... горечи? Словно он смотрел на дорогого человека, который забыл его, но эта забывчивость приносила лишь лёгкую грусть, но не обиду. — Я ваш личный слуга, Господин, — произнёс он, делая шаг вперёд, а свеча, дёрнувшись, осветила наряд на вешалке. Бордовый бархат, почти чёрный в темноте, расшитый кружевом, похожим на замёрзшие ветви. Костюм-двойка с острыми лацканами, под которым лежала рубашка из чёрного шёлка, переливающаяся, как ночная вода. — Лорд уже заждался вас. Бал начался, но, — омега, смущенно улыбнулся, поднося ладонь к губам в закрывающем жесте, словно приготовился говорить вселенский секрет, — Первый вальс он всегда держит для вас. Даже когда вы не приходили, он не танцевал его. Тэхен растерянно заморгал, сердце колотилось в горле. Лорд? Бал? Он огляделся на чёрные стены, на фрески, на бурю за окном, где дождь бил стекла, как тысячи пальцев, требующих впустить. Это был сон. Это должно было быть сном. Но почему тогда он чувствовал холод камня, слышал, как тяжело дышит омега, чувствовал запах ладана, впитавшегося в его кожу? Что, черт возьми, происходит? — Одевайтесь, пожалуйста, — мягко, но настойчиво произнёс слуга, подходя ближе и ставя свечу на тумбочку, — Он ждал слишком долго. Веками, можно сказать. Слова были сказаны с лёгкой улыбкой, но в них вибрировала такая глубина, что заставило Тэхена вздрогнуть. Он не стал спорить, не видел смысла, если это сон, то всё пройдет линейно задуманному. Да и что-то в голосе омеги и атмосфере этой комнаты, в самом воздухе, густом, как мёд, не позволяло ему сопротивляться. Он встал, пошатываясь, позволяя слуге помочь ему надеть рубашку. Шёлк скользнул по коже, холодный и живой, Тэхен провел по нему дрожащими пальцами, чувствуя себя сошедшим с ума, потому что ткань точно отзывалась на его прикосновения, щекоча подушечки пальцев. Потом настала очередь костюма, и Тэхен совсем потерялся в ощущениях, бордовый бархат покрыл его плечи, кружево зашуршало, как шепот привидений. Сон ли? Когда Тэхен посмотрел в зеркало, молния снова вспыхнула, и он увидел себя чужим: строгое, властное лицо. Узкое, с острыми скулами и пронзительными темными глазами. Кожа бледная, без изъянов, словно отлит из фарфора, а этот наряд, царственный и траурный одновременно, будто был близким, чувствовался так комфортно, смотрелся гармонично, словно он носил его регулярно. — Туфли, — слуга опустился на колено, поднося лакированные чёрные туфли на невысоком, изящном каблуке. Прокручивая мысли обо всех странностях в голове, Тэхен позволил обуть себя, чувствуя, как каблук отстукивает по каменному полу твёрдым, решительным стуком. Слуга поднялся, с гордостью поправил воротник Тэхена, и в его глазах на мгновение вспыхнула нежность, с примесью преданности, заставляя Тэхен отвернуться, смущённого, напуганного и ни черта ничего непонимающего. — Пойдёмте, Господин, — тихо сказал омега. — Лорд ждёт. Тэхен, не удержавшись, ахнул, когда они вышли в коридор. Он был длинным, с извилистым проход, который, казалось, вёл не в другую комнату, а, как минимум, в другое время. Стены были обиты тёмным деревом, в котором угадывались лица, если всматриваться слишком долго. Вдоль стен стояли консоли с бронзовыми подсвечниками, в каждом из которых горела свеча, но свет их был приглушённый, красноватый, словно пламя в действительности дышало через бархат. Тени плясали на огромных картинах, в позолоченных рамах, где изображались то ли люди в старинных нарядах. У одного портрета Тэхен замер, ему казалось, что глаза темноволосого юноши в воротнике с жабо следили за ним, а губы шевелились, произнося беззвучное имя. — Не обращайте внимания, — шепнул слуга, слегка касаясь локтя Тэхена. — Они просто жутко любопытны. Давно не видели вас здесь. — заговорщицки улыбнувшись, продолжил омега. Дальше они шли мимо витражных окон, где дождь струился по цветному стеклу, рисуя картины крови. Мимо статуй ангелов без лица и демонов с детскими лицами, Тэхен предположил, что они были из чёрного мрамора, хотя он не особо разбирался в камнях для искусства. Воздух густел, пахло воском, старой бумагой и чем-то диким, опасным и притягательным, словно перед грозой, но внутри, в самом сердце здания. — Он внутри, Господин,— слуга остановился перед двустворчатыми дверьми, выше человеческого роста, с резными изображениями падающих звёзд. Тэхен хотел спросить, кто этот «он», хотел сказать, что произошла ошибка, что он не тот, за кого его принимают, что последнее, что он помнит — это кафельный пол туалета и горячая кровь на губе. Во многих ли снах ты, Тэхен, можешь собой управлять? Но слуга уже толкнул двери, и свет, музыка и запахи хлынули наружу, захлёстывая его, как волна. Слово зал было слишком простым для того, что открылось перед Тэхеном, что смотрел перед собой раскрыв рот и выпучив до комичных размеров глаза. Это был собор тьмы и роскоши. Высокие, до самых небес, своды, расписанные золотом на чёрном, изображающие небо без звёзд. Огромные канделябры, висящие с потолка на цепях, в которых горели сотни свечей, но свет их не рассеивал мрак, лишь подчёркивал его, рисуя золотые ореолы вокруг танцующих пар. Они танцевали медленный и гипнотический вальс. Пары в нарядах эпох, которые Тэхен видел лишь в музеях и фильмах ужасов. Омеги в траурных костюмах с кружевными воротниками, как у него, а их лица покрыты вуалью, альфы же в фраках с хвостами и горящими глазами. Все они кружились, словно марионетки в руках невидимого кукольника, под музыку, доносившуюся откуда-то сверху, из тьмы балкона. Органную, готическую, переплетённую со скрипкой, плачущей о вечной любви. Но в центре зала, в том самом месте, куда падал свет с самого большого канделябра, стоял он. Чёрный костюм, сшитый, казалось, из самой ночи, облегал широкие плечи и узкую талию. Белая рубашка с острым воротником контрастировала с бледной кожей шеи. Темные волосы, слегка растрёпанные, как будто он провёл рукой, нервничая в ожидании. И лицо. Лицо, которое Тэхен знал лучше, чем своё собственное. Лицо лучшего друга, человека, с которым он рос, смеялся и плакал, доверял ему всё. Чон Чонгук. Но его Чонгук выглядел иначе, у него были непослушные кудряшки, мягкие черты лица и большие, щенячий глаза. Но Чонгук, что стоял перед ним был слегка… изменённый, словно кто-то взял его черты и отлил из чёрного золота. И это Тэхен ещё преуменьшает, не веря в реальность происходящего. Глаза, обычно большие, детские глаза, теперь светились тёмным, почти багровым светом. А когда мужчина улыбнулся ему, медленно, с такой нежностью, что у Тэхена перехватило дыхание, губы его приоткрылись, обнажив верхние, длинные, острые, выпирающие слегка вперед, опасные клики. Чонгук протянул руку, прямо на Тэхена, в приглашающем жесте, ладонью вверх, а пальцы слегка согнуты. Он знал, что Тэхен придёт сегодня, что он не может не прийти. — Что... — Тэхен нервно хохотнул, неуверенно делая шаг назад, — Что происходит? Слуга, стоявший позади, легко, но настойчиво подтолкнул его в спину вперед. Неожидавший Тэхен чуть ли не ввалился в зал, спотыкаясь о свои ноги. Паническая улыбка застыла на губах омеги, когда он проходил мимо танцующих пар, которые, казалось, даже не замечали его, погружённые в свой вечный вальс. Он шёл всё быстрее, боясь наткнуться на них, пока не оказался перед Чонгуком, перед этим чужим и знакомым лицом, перед этой улыбкой, которая была одновременно улыбкой его друга и улыбкой хищника. — Чонгук? — голос Тэхена дрожал, он оглянулся, пытаясь найти слугу, или выход, или здравый смысл в конце концов. Но за спиной был лишь морок танцующих теней и готическая музыка, нарастающая, словно прибой. — Что происходит? Где мы? Если это какая-то штука…, — он снова издал смешок, закусывая губу. Чонгук опустил руку, но улыбка не исчезла. Он сделал шаг ближе, Тэхен почувствовал запах, тёплый, как запах земли после грозы, как... дом. Это был запах Чонгука, но усиленный, обволакивающий, как пелена. — Чонгук, — протянул тот низким, слегка хрипловатым голосом, с мягким оттенком, который всегда успокаивал Тэхена. Но сейчас в нём ещё звучала глубока власть, от которой вибрировали стекла в окнах, и коленки омеги в том числе, — Это имя... мне дорого. Но здесь, в нашем доме, меня знают иначе. Он склонил голову, и клыки блеснули в свете свечей. Взгляд мужчины скользил по знакомым чертам, чуть асимметричной улыбке, родинке на правой щеке, и заметив привычку слегка прищуриваться, когда омега пытается что‑то понять, альфа выпустил воздух со смешком. — Я — Лорд Люцифер Чон, — произнёс он, а Тэхен поежился, заламывая брови, имя звучало, как удар колокола, низко и звонко одновременно. — Владыка этого дома, хранитель преисподней, тот, кого смертные называют Сатаной, демоном, падшим ангелом. Но ты, душа моя..., — альфа замолчал, с трепетом во взгляде рассматривая черты лица Тэхена, — Ты всегда любил добавлять к моему имени лишний слог. Гук, поэтому получалось Чонгук. Для тебя я всегда останусь Чонгуком. Даже здесь, сейчас. Он снова протянул руку, и на этот раз его пальцы коснулись щеки Тэхена. Прикосновение было тёплым, живым и нежным, таким, каким Чонгук касался его всегда, когда Тэхен плакал, когда мир рушился, когда предательство сжимало горло. — Потанцуй со мной, душа, — прошептал он. — Ты выглядишь так, будто вот-вот рассыплешься на тысячу осколков. Я буду держать тебя. Тэхен не помнил, как положил руку в ладонь Чонгука. Не помнил, как тот притянул его к себе, оставив ладонь на талии и впившись взглядом в глаза. Но в следующее мгновение они уже кружились. Чонгук вёл его так, словно весь мир существовал лишь для того, чтобы они вращались в его центре. Одна рука лежала на талии Тэхена, пальцы сжимали бархат костюма, но не грубо, с осторожностью и благоговением, словно под тканью скрывалась не плоть, а свет, который можно было погасить одним неверным движением. Другая рука сжимала ладонь Тэхена, прижимая её к своей груди, и Тэхен чувствовал неторопливый, спокойный стук сердца. Альфа смотрел на него сверху вниз, потому что был выше, в его глазах плескалось безумное, всепоглощающее обожание, которое заставляло Тэхена забывать дышать, он, как зачарованный всматривался в глаза мужчины, купаясь там в ласках. Он видел, как зрачки Чонгука расширяются, поглощая багровый свет, как прикусывает губу, словно сдерживаясь, и как мышцы его шеи напрягаются от желаний. — Ты дрожишь, — прошептал Чонгук, притягивая Тэхена ближе, так что их грудь соприкоснулась. — Не бойся, я никогда не дам тебе упасть. Они кружились мимо пар, которые, казалось, растворялись в тумане, мимо свечей, мимо звуков органа. Чонгук вёл его легко, словно Тэхен весил не больше пера, омега практически не успевал чувствовать, как его ноги касались пола. И в какой-то момент, когда музыка достигла кульминации, Чонгук резко, но невероятно плавно опрокинул его. Мир перевернулся. Тэхен оказался в движении, в том самом танцевальном дипе, когда ведущий партнёр держит, а ведомый откидывается назад, чуть ли не касаясь пола спиной, выставив ногу в изящной линии. Чонгук придерживал его одной рукой за талию, другой за затылок, и его лицо нависло над Тэхеном, закрывая собой весь мир. Дождь стучал по окнам, молния вспыхнула, и они оказались у огромного зеркала в раме из вьющихся лоз и черных роз. Зеркало. Тэхен повернул голову, чтобы взглянуть в него, увидеть красоту момента, в который он проникся полностью, но и его сердце остановилось на несколько ударов. В зеркале он был один. Ни танцующих пар, ни свечей. Только он сам, в бордовом костюме, откинутый назад, парящий в пустоте, с руками, поднятыми в жесте объятия, но никого рядом. Никто не держал его. Он висел в воздухе, над чёрным мраморным полом, в пустом, безмолвном зале, и его глаза в отражении были широкими, полными ужаса. — Что... — всё, что успел выдохнуть Тэхен, его рука соскользнула с чужого плеча. Чонгук плавно поднял его, прижал к себе, и отражение в зеркале снова изменилось. Теперь там были они вдвоём, но Чонгук стоял позади, обнимая Тэхена сзади, подбородок покоился на его плече, а глаза смотрели прямо в душу. — Ты всегда был здесь, — прошептал Чонгук ему в волосы, дыхание обожгло макушку. — Ты просто забыл. Но я напомню, каждый раз. Музыка стихла, перейдя в тихую, пульсирующую мелодию, Чонгук отпустил Тэхена, отходя, но взял его за руку, переплетая пальцы. — Пойдём, — сказал он. — Я хочу показать тебе кое-что. Они вышли из зала в другой коридор, но не тот, по которому пришёл Тэхен. Этот был с арочными сводами, в которых угадывались кости, и стенами, увитыми плющом, хотя внутри дома плющу расти было неоткуда. Свечи здесь горели реже, и тьма собиралась в углах, шевелясь. Тэхен шёл, чётко ощущая теплую, сухую и до безумия реальную ладонь Чонгука в своей, он даже провел большим пальцем по чужой ладони. Но вокруг всё было нереальным, хотят испытываемые им чувства кричали о близости этих мест с ним. Оглядываясь, омега видел, как тени отделяются от стен и следуют за ними, как в дверных проёмах мелькают силуэты без лиц. — Чонгук... — Тэхен наконец нашёл в себе силы говорить, хотя голос его звучал шёпотом, — Это сон, да? — он который раз напряженной хохотнул, оглядываясь, — Я упал в туалете, я умираю? Чонгук остановился, повернувшись к нему. В полумраке его лицо было красивым, а ещё печальным, как никогда. — Ты не умираешь, — твёрдо сказал он, он было наклонился, смотря на чужие губы, но резко передумав, повел омегу дальше, — Ты возвращаешься, есть разница. Они вышли наружу. И взору Тэхена предстал огромный сад с океаном чёрных роз. Бесконечные клумбы, арки, беседки, увитые розами цвета ночи, с бархатными лепестками, которые поглощали свет. Воздух был насыщен их запахом — сладким и нежным, как поцелуй. Дождь здесь шёл тише, едва касаясь лепестков, и казалось, что розы пьют воду, становясь ещё чёрнее, ещё плотнее. Тэхен замер, глядя на это чудовищно невероятное зрелище. Его грудь сжалось от какого-то странного узнавания, от боли и восторга одновременно. — Они... — прошептал он, не зная, что сказать дальше. — Твои любимые, — закончил Чонгук, стоя рядом, всё ещё держа его за руку, — Ты всегда любил именно этот сорт. Говорил, что в них вся красота мира, потому что они хранят тьму, не позволяя ей выйти наружу. И ты создал их сам, своими руками. С любовью, которую я до сих пор не могу понять, но которой боготворю. Тэхен покачал головой, отступая на шаг назад. Он ничего не понимал. Он никогда не создавал розы. Да что уж там, он не знал, как ухаживать за кактусом, который стоял в съемной квартире. Но глядя на эти цветы, он чувствовал... что-то. Как будто в каждом лепестке была запечатлена его любовь. — Я не... — он повернулся к Чонгуку, готовый спросить, умолять, кричать, чтобы объяснили, вернули обратно, разбудили. Но в этот момент раздалось рычание. Низкое, утробное, такое, что земля под ногами содрогнулась. Тэхен резко обернулся. Из-за чёрных кустов, из самой густой тьмы сада, плавно выходили они. Два Цербера. Огромные, чёрные, как смоль, с красными, горящими углями глаз и пастями, из которых капала слюна, испаряясь, едва коснувшись земли. Их когти были размером с кинжалы, шерсть вздымалась волнами, мышцы двигались под кожей, как камни в воде. Они рычали, и звук этот был звуком ада, звуком костей, перемалываемых в пыль, звуком животного страха, древнего и первобытного. Тэхен сдавленно вскрикнул, качая головой в неверии, и попятился, спотыкаясь о подол костюма. Его ноги подкосились, он замахал руками, пытаясь удержать равновесие, сердце колотилось в ушах. Собаки неуверенной подступью шли к нему, но Тэхен зажмурил глаза, не видя этого, их головы склонились, ноздри фыркали, вынюхивая запах. — Чонгук! — Тэхен схватил мужчину за рукав, прижимаясь к нему, дрожа. — Они... они... Но Чонгук лишь улыбнулся и протянул руку, чтобы осторожно взять его ладонь в свою, просто чтобы ещё раз почувствовать эту связь, эту близость, которая была дороже любых слов. Он хотел насладиться своим супругом в их поместье, неизвестно, когда ему выпадет такая возможность снова. Церберы подошли, и остановились. И тогда произошло невозможное, они одновременно склонили головы. Рычание сменилось тихим, жалобным скулением. Огромные тела, способные разорвать быка, опустились на передние лапы, задние остались стоять. Они поползли к Тэхену, как щенки, как... как домашние псы, скучающие по хозяину. Морда левого Цербера, уткнулась в ногу Тэхена, ткнувшись носом в бордовый бархат брюк. Язык второго пса, лизнул его ладонь, оставляя мокрый след тёплый слюны. Они скулили, тёрлись, махали хвостами, от которых воздух в саду наполнился ветром. Тэхен замер, глаза его были широко распахнуты, как блюдца. Он с ужасом смотрел вниз, на эти адские, но преданные морды, на глаза, в которых плескалась тоска. — Они скучают, — тихо произнес Чонгук, гладя одного из Церберов по голове, и тот замер, закрыв глаза от блаженства. — Без тебя в поместье пусто, душа. Ад пуст, когда душа не на своём месте. Тэхен поднял дрожащую руку и коснулся мокрой шерсти. Цербер замер, прижавшись к ладони сильнее. Всё это было слишком. Слишком реально. Слишком невероятно. Слишком... Точно сон воспаленного сознания. Тэхен уверен, сон и никак иначе. Церберы отступили, но их тёплые ноздри ещё долго вибрировали у его ладоней, оставляя мокрые следы преданности. Чонгук не отпускал его руку. Пальцы его впились в запястье Тэхена, с хищной нежностью, с какой змей обвивает хрупкую ветвь, грея её своим холодом. — Пойдём, я хочу согреть тебя так, как умею только я. Они шли обратно через сад, но дорога изменилась. Тропинка из чёрного гравия вилась не к залу, а к другому крылу. Теперь, когда молния вспыхивала за тучами, особняк казался не чужим, а затаившим дыхание, ждущим. В каждом окне горел призрачный свет, в каждой тени пряталось воспоминание, которое билось в виски Тэхена, стучало, как крылья мотылька о стекло, мечтающем выбраться из заточения. Он шёл, и с каждым шагом что-то трещало в его груди. Лёд, который он не знал, что носил в себе веками. Он смотрел на затылок Чонгука, на линию его плеч, на то, как волны тёмных волос касались воротника рубашки, и вдруг, резко, как удар тока, мысль пронзила его: он знал эту походку. Он знал запах этой кожи. Он знал, как звучит его имя, произнесённое не в не в кухне его квартиры, а в темноте, где нет свидетелей, кроме тьмы. — Я... — выдохнул дрогнувшим голосом Тэхен, прикусывая нижнюю губу, он боялся того, что чувствовал и вспоминал, — Я был здесь раньше, просто… забыл. Чонгук остановился у дверей в покои и повернулся. Его глаза горели, и совсем не метафорически, а буквально, двумя тусклыми, багровыми углями в глубине зрачков. Он не ответил, просто улыбнулся, толкая дверь. Комната встретила их тишиной, легкой и шёлковой. Свечи зажглись сами, будто по команде мысли альфы. Балдахин на кровати теперь был опущен, бархатные полотна спускались, как водопады крови, создавая убежище, гнездо. Запах ладана усилился, подмешиваясь к запаху Чонгука, дикому, грозовому аромату, который Тэхен, вдруг осознавший, нюхал его тысячи раз. Во множестве снах. — Ты вспоминаешь, душа, — Чонгук отпустил его руку, но лишь для того, чтобы обеими ладонями обхватить его лицо. Пальцы были горячими, почти обжигающими. — Наконец-то, я ждал этого дольше, чем десять столетий. Тэхен смотрел вверх, в эти глаза, где плескалась бездна. И он видел. Обрывками и вспышками. Руки, плетущие венок из чёрных роз. Смех, разносившийся по мраморным коридорам. Ночи, когда он спал, прижавшись к груди, в которой билось не сердце, а целое пламя. И этот голос, шепчущий ему на древнем, забытом языке слова, которые его душа помнила, хотя разум отказывался признавать. — Я не... — Тэхен замер, когда большой палец Чонгука провёл по его нижней губе, разминая след от его зубов. — Я не должен... — Ты должен, — прошептал Чонгук, склоняясь, и его дыхание обожгло чужие губы, — Этот закон старше света. Ты — мой. И я твой. Даже когда ты забываешь, даже когда плачешь на чужом полу, даже когда кровь течёт от боли, которую я не смог предотвратить. Я всегда забираю тебя обратно. Всегда. Наклонившись, Чонгук на долю секунды замер, а после поцеловал его. Не так, как целовал его бывший, жадно, по-животному требовательно. Нет. Этот поцелуй был актом владычества и поклонения одновременно. Чонгук сминал его губы трепетно, будто боялся, что Тэхен рассыплется от прикосновения. Клыки скользнули по нижней губе, не царапая, лишь напоминая о своём присутствии, и Тэхена пронзила дрожь от вспышки жара, опоясывающего его от губ до пят. Он замычал, сам не узнавая свой голос, и сжал пальцы на ткани чёрной рубашки Чонгука. Альфа ответил тихим, утробным рычанием, и притянул его к себе ближе, впиваясь пальцами в талию. Тело Тэхена прижалось к нему, и он почувствовал твёрдость мышц, бешеный стук сердца, жар, исходящий от кожи, и то, как Чонгук дрожит, сдерживая себя, сдерживая ту силу, которая, должно быть, могла сжечь этот мир дотла. — Ты помнишь запах? — шептал Чонгук, переходя к челюсти, к шее, оставляя клятвы и проклятия своими губами на каждом сантиметре кожи. — Ты помнишь, как пахнут чёрные розы, когда цветут только для нас? Ты помнишь, как я называл тебя, когда не было свидетелей? Тэхен запрокинул голову, закрывая глаза. Он помнил. О боги, он помнил. Не слова, но чувство. Они прошибли его, заставляя дрожать в чужих руках, закатывая глаза. Чувство полноты, чувство принадлежности, чувство того, что он чертов центр вселенной для этого существа, этого демона, этого падшего ангела, который смотрел на него, как на единственный источник света в царстве тьмы. — Люцифер Чон, — выдохнул он, затуманенным взглядом смотря на мужчину. Чонгук замер на мгновение, словно сам звук его имени с уст Тэхена был ударом плети. Потом он без усилий подхватил его на руки и понёс к кровати. Балдахин зашелестел, закрывая их от мира. Свечи на прикроватных столиках заплясали, отбрасывая на бархатные стены тени, которые слились воедино. Чонгук опустил его на бархатное покрывало, и Тэхен утонул в нём, в этой тьме, в этом тепле. Он не сопротивлялся. Он не хотел сопротивляться. Когда Чонгук склонился над ним, сбрасывая с себя пиджак, расстёгивая воротник рубашки, обнажая грудь с бледной, идеальной кожей, Тэхен протянул к нему руки, подрагивая от нетерпения. — Нежно? — усмехнулся Чонгук, и в этой усмешке была вся дьявольская сущность, — Ты хочешь, чтобы я был нежен, душа моя? — Я хочу, чтобы ты был собой, — прошептал Тэхен, его пальцы коснулись клыка, скользнув по острому краю. Глаза альфы вспыхнули настоящим пламенем. Он снимал с Тэхена одежду медленно, будто вскрывал дар, но в каждом движении чувствовалась невыдержанная сила. Бордовый бархат зашуршал, упав на пол. Чёрная шёлковая рубашка раскрылась, обнажая грудь, живот, шрамы, которые Тэхен не помнил, и которые Чонгук целовал один за другим, шепча над каждым древние слова, от которых кожа горела. Когда он дошёл до линии брюк, его дыхание сбилось, пальцы дрожали, и Тэхен увидел, что этот демон, этот владыка ада, дрожит перед ним, как тростинка перед огнём. — Ты... — голос Чонгука был едва узнаваем, сломанным властью и любовью, он опустился ниже, поочерёдно целуя каждую коленку, — Ты не представляешь, сколько ночей я видел тебя таким. В наших покоях, в нашей постели. Светлым среди моей тьмы. Тэхен поднялся на локтях, его губы нашли чужие. Поцелуй был неловким, отчаянным, полным всего, что он не мог выразить словами. Он целовал дьявола, и это было, как глоток воды после вековой жажды. Чонгук ответил уже без сдержанности. Он взял его целиком, поглотил, обволок. Его руки были повсюду, на бёдрах, в волосах, на шее, на груди, оставляя следы, которые, казалось, должны были светиться в темноте. Он двигался, и Тэхен двигался с ним, не зная, где он кончается и начинается Чонгук. Боль смешивалась с наслаждением, а страх с безумием. Когда клыки наконец коснулись его шеи, легко, игриво, обещая укус, Тэхен выгнулся, закрывая глаза и вцепившись пальцами в простыни, и его стон разнёсся по комнате. — Смотри на меня, душа, — приказал Чонгук, его глаза горели в темноте. Они двигались в ритме, что был наверняка старше времени. Балдахин качался, свечи тлели, а за окном гроза достигла апогея, молнии сверкали одна за другой, освещая их сплетённые тела, рисуя на стенах тени, которые танцевали в унисон. В каждом движении чувствовалась дьявольская страсть, неудержимая, поглощающая, способная разрушить и возродить вновь. Тэхен плакал. Тихо и беззвучно слёзы катились по вискам, теряясь в волосах. Душа наконец встала на место, щёлкнул замок, и мир снова обрёл смысл. — Я помню, — выдохнул он в плечо Чонгука, всхлипнув и дрожа всем телом, с силой сжимая чужую кожу. Чонгук болезненно выдохнул, обняв его так крепко, что стало больно, но Тэхен не хотел, чтобы он отпускал. Альфа поцеловал его влажные от слёз веки, в губы, в шрам на ключице. — Тогда останься, — с надломленной мольбой в голосе, прошептал Чон, — Не уходи снова. Тэхен закрыл глаза. Он чувствовал, как уходит сила, как тепло разливается по венам, как тьма под балдахином становится уютной, родной, как объятия. Он хотел сказать «да». Он хотел обещать. Но тьма подкрадывалась нежно, как сам Чонгук, укутывая его, убаюкивая, уводя прочь. — Я... — начал было он, но губы отказывались шевелиться. — Спи, — прошептал Чонгук, гладя его по волосам, оставляя поцелуи на каждом изгибе, — Я рядом. Возвращайся ко мне. Последнее, что омега почувствовал, было прикосновение клыка к его губе, лёгкое, как обещание, и тепло, исходящее от тела, лежащего рядом, охраняющего его сон.***
Негромкий вскрик сорвался с губ Тэхена, он проснулся и почти инстинктивно вскочил на кровати, распахнул глаза, и ладони сами метнулись к простыням, к подушке, к своей груди, проверяя, цел ли он, дышит ли, существует ли. Сердце колотилось в ушах, отбивая ритм, который ещё мгновение назад был ритмом вальса в зале без стен. — Господи, боже… — выдохнул он вслух. Омега схватился за голову, пальцы прошлись по растрепанным и мокрым от пота волосам. Ни бархатного балдахина, ни ладана, ни шёлка чёрной рубашки на голой коже. Только застиранная футболка, прилипшая к спине, и серое одеяло, пахнущее им самим. Он спрыгнул с кровати, пошатываясь, и бросился к зеркалу на комоде. Лицо в отражении было ужасным: опухшие глаза, красные прожилки в белках, волосы торчали в разные стороны, словно он провёл ночь в бурю. Но синяков под глазами не было. И засохшей крови под носом — тоже. Но всё равно не тот царственный юноша из сна. Тэхен, закусив губу, ради проверки, ущипнул себя за щуку. И.. Ауч, реально больно. — Почему я тогда на кровати оказался? — пробормотал он себе под нос, бросая растерянный взгляд на приоткрытую дверь в туалет, которая зияла чёрной пустотой. Из мыслей его вывели, четкий звук, доносившийся определённо из кухни. Стук ножа по доске, шипение чайника, шорох пакета. Тэхен замер, его сердце сжалось, а мысли вновь роем заметались. Грабители? Бывший? Полиция? Он сжал кулаки, подбирая с пола первое попавшееся тапочек, и прошёл по коридору босиком, стараясь не шуметь, прижимаясь к стене. Каждый шаг отдавался в висках, но он шёл, замирая у поворота, затаив дыхание. Кухня была залита тусклым утренним светом, а там, у плиты, стоял Чонгук. В простой чёрной футболке и джинсах, с растрёпанными кудряшками на голове. Он стоял спиной, помешивая что-то в кастрюле, и тихо, едва слышно, напевал под нос. Тэхен облегчённо выдохнул, и тапочек выпал из руки, глухо стукнувшись о линолеум. — Чонгук! — воскликнул он, распахивая дверь настежь и шагая в кухню широкими, неловкими шагами. — Как ты тут оказался?! Он уселся на стул так быстро, что тот взвизгнул о паркет, и тут же скрестил ноги, закинув одну на другую, потом развёл руками в стороны, жестикулируя с неподдельной, почти детской радостью. — Я думал, у меня грабители! Или привидения! Или… или я умер, и это загробная кухня, где ангелы в футболках готовят суп! — улыбаясь, он смотрел на альфу снизу вверх, Тэхен любил, когда ему выдавалась такая возможность, смотреть, как Чонгук готовит. Завораживающее зрелище: широкие плечи, уверенные движения рук, запах специй, который он умел смешивать так, что слюнки текли. — Ты проснулся, — не оборачиваясь, отозвался Чонгук, но в его голосе звучала улыбка. — Я боялся, что не успею приготовить суп. Он достал лопатку, развернулся, облизнул её, прорубив суп на вкус, после чего довольно улыбнулся, глядя на Тэхена. — Ты не открывал дверь, поэтому мне пришлось воспользоваться запасным ключом под ковриком, — альфа разлил суп по тарелкам, ставя их на стол. — Я нашёл тебя в туалете, жутко перепугался. Тэхен махнул рукой, откидывая прядь волос со лба, и уже другой рукой схватил ложку. — Последствие долгих сдерживаний эмоций, — небрежно отмахнулся омега, не желая вспоминать и минуты прошедшей истерики. — Сейчас твой супчик быстро поставит меня на ноги! Он широко улыбнулся, с большим аппетитом пробуя первую ложку. Горячий, острый, с имбирём и водорослями. Идеальный. Он зачерпнул вторую, третью, жестикулируя ложкой перед лицом Чонгука, словно дирижируя оркестром, передавая таким образом, что очень вкусно. — Ты выглядишь взволнованным, — заметил Чонгук, так и не притронувшись к своей тарелке. Он облокотился о спинку стула. Тэхен замер с ложкой у рта, щеки слегка порозовели. Он опустил ложку, потёр кончик носа, потом снова взглянул на друга. — Мне сон приснился… любопытный, — произнёс он, вообще-то Тэхен хотел подальше отодвинуть этот до жути странный сон в сознании, иначе он не сможет спокойно разговорить с альфой, вечно краснея. Это же надо так, с лучшим другом во сне… переспать. Чонгук наклонил голову, прищуривая глаза и улыбаясь. — Какой же, душа?
