Благодать наших жизней

Леон 25 февраля 2015 год Звонок в дверь раздался ровно в одиннадцать. Леон открыл.  Клэр стояла на пороге с пакетом из супермаркета и влажными после улицы волосами — накрапывал дождь. — Ну и холодрыга сегодня, ещё и ливануло, как по заказу, — сказала она, проходя внутрь. — Привет! Я купила круассаны. И нормальный кофе, потому что ту бурду, что обычно у тебя, невозможно пить. Она скинула куртку, прошла на кухню, по-хозяйски включила чайник и начала выкладывать покупки. Леон стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. Он смотрел на неё и молчал — слишком долго для обычного «как дела». Клэр обернулась через плечо. — Ты чего? — Нормально. — Выглядишь, кстати, дерьмово. — Она достала две кружки, осмотрела одну на свет (вроде чистая), вторую просто протёрла рукавом. — Опять не спал? — Нормально, — повторил он. — Это ты уже говорил. Она насыпала кофе, залила кипятком, придвинула кружку к нему. Леон взял, но пить не стал. Грел ладони. Клэр села напротив. Откусила круассан, прожевала, глядя на него с тем самым выражением — «я не слезу с этой темы, пока ты не скажешь, что случилось». — У тебя с лицом что-то, — заметила она. — К тому же, я чувствую, что ты ляпнешь что-то, о чём пожалеешь. — Возможно, — сказал он. — Ну так ляпай. Я успею доесть до того, как это станет неловко? Леон отставил кружку. Подпёр подбородок рукой. Посмотрел на неё. Потом на потолок. Потом снова на неё. Клэр узнала этот взгляд — так он выглядел, когда собирался сказать что-то, к чему не готов. — Слушай, — начал он и осёкся. Помолчал. Потом выдохнул: — У твоих бабушек, дедушек, может, родителей не было случайно мышечной атрофии, гемофилии и прочих неприятностей? Клэр замерла с круассаном в руке. Медленно, очень медленно положила его на тарелку. — Чего? — Ну я... эм. — Леон мысленно проклял себя за то, что вообще открыл рот, вся уверенность улетучилась, но отступать было поздно. — Собираю статистику по сотрудникам. Придурок, неужели ничего более реалистичного нельзя было сказать?! Ой, блять… — Леон, — она прищурилась, — я с тобой не работаю. Какая в пизду статистика?! — её голос поднялся на полтона, но в нём было больше растерянности, чем злости. — Я не поверю, что это всё, ради чего ты подорвал меня с мягкой и тёплой постели! — Так есть? — Что есть? — она уже почти кричала. — Заболевания. Родовые какие-то. Повисла пауза. Клэр смотрела на него. Он смотрел на неё. Потом она медленно, не глядя, взяла со стола вазу — небольшую, керамическую, с засохшим цветком, который Леон забыл выкинуть ещё в прошлом месяце. Взвесила в руке. — Не, ты щас реально получишь. — Эй, — Леон выставил руки перед собой, — не делай этого. Потом пожалеешь, поверь. — Да что это за шарады? — она не опускала вазу. — Леон, а ну посмотри на меня. Мы толком не виделись последнее время и сейчас ты ведёшь себя очень странно. Пиздецки странно.  Он поднял глаза. Медленно. Неохотно. Как человек, который знает, что следующие полминуты ему предстоит провести под прицелом, и этот прицел — Клэр Редфилд, самая упрямая женщина из всех, кого он знал. Она отставила вазу. Шагнула к нему. Взяла его лицо в ладони — жёстко, цепко, повернула к свету. Вгляделась. Зрачки у него, вроде, были нормальные. Но лицо — серое, осунувшееся, с теми самыми кругами под глазами, которые она заметила ещё в дверях. — Ты подсел? — Чего?! — Он дёрнулся назад, но она держала крепко. — Отвечай! Что это за дрянь? — Её пальцы чуть сжались на его скулах. — Спайс? МДМА? Какая-то модная херня, которую я ещё не знаю? Поэтому ты выглядишь, как говно, это же вылетает изо рта? Иисус всемогущий! Леон, ты только с пузыря слез, когда успел на новое подсесть-то?!  — Клэр... — Отвечай, говорю! Ты хоть представляешь, как это серьезно? Думаешь, всем похер на тебя? Что за пидрила вообще тебе достал?! — Она всё ещё держала его лицо, и голос у неё был не злой — испуганный. — Несёшь какую-то чушь про родовые болезни, ты бледный, ты не спал, ты... — Алло! Да не то… — Хуём в горлó! — Она перебила его, даже не заметив, что он пытается говорить. — Может ещё не поздно, вытащим тебя. Блять. Ну вот, блять, я как знала, что нельзя тебя оставлять.  Леон больше не пытался вставить слово. Просто стоял, пока она выговаривала ему всё, что накопилось за последние годы тревоги за него, — и ждал. Когда она замолчала, тяжело дыша, он аккуратно взял её за запястья. Не отдёрнул — просто обхватил ладонями и опустил вниз. Задержал в своих руках. — Клэр, посмотри на меня. Она не смотрела. Она уже отвернулась, уже тянулась к телефону, уже бормотала себе под нос что-то про дурдом и Ребекку. — Клэр. — Леон взял её за плечи и развернул к себе. Не грубо, но настойчиво. — Я понимаю, прекрасно, нахуй, понимаю, как это звучит. Но ты станешь тётей. Клэр замерла. На секунду — всего на одну — в её глазах мелькнуло что-то, похожее на шок. А потом она выдохнула и покачала головой. — Ага. А ты космонавтом — уже стал, как вижу, — она вывернулась из его рук. — Я не могу. Надо звонить в рехаб, дурдом или цирк. Или хотя бы Ребекке. Кошмар какой-то. У тебя извилины сращиваются, отвечаю. — Да стой ты. Блять, почему так сложно с тобой?! Он перехватил её прежде, чем она успела набрать номер. Держал за запястье — не сильно, но и не отпуская. — Если я при тебе сдам любые анализы на наркотики — ты успокоишься и поговоришь со мной нормально? Клэр замерла с телефоном в руке. Посмотрела на него — долго, изучающе. Увидела, что он не смеётся. Увидела, как он держит её запястье. Увидела тёмные круги под глазами, серую кожу, упрямый рот. — Любые, — повторила она медленно. — Любые. Она выдернула руку. Сунула телефон в карман. — Отлично! Жди здесь. Через пятнадцать минут она вернулась с пакетом из круглосуточной аптеки за углом. Вывалила на стол содержимое: три коробки тестов — на кокаин, на опиаты, на амфетамин. Плюс ещё одну, которую Леон не сразу опознал. — Это на каннабиноиды, — пояснила Клэр. — На всякий случай. — Ты серьёзно? — А ты как думаешь? Он вздохнул. Взял коробки. Прочитал инструкции — быстро, по диагонали. Открыл первую. — Ванная? — спросил он. — Здесь. — Клэр скрестила руки на груди. — Я не хочу фокусов с подменой. — Ты реально думаешь, что я... — Леон. Молчи и занимайся делом.  Он закрыл рот. Открыл первую коробку. Достал тест-полоску. — Ты будешь смотреть? — Штаны снял, в банку поссал. Без лишних вопросов. Леон замер на полпути к ванной. Обернулся. Клэр стояла, скрестив руки на груди — точь-в-точь как её брат перед допросом. Та же поза. Тот же взгляд: «я жду, и мне плевать, насколько тебе неловко». Да уж, — подумал Леон, отворачиваясь к раковине. — По ней сразу понятно, чьё воспитание. Он спустил спортивки, взял банку, которую Клэр предусмотрительно принесла из аптеки вместе с тестами. Она стояла в дверях и молча смотрела. Не отворачивалась. Не смущалась. Ждала. — Может, отвернёшься? — спросил Леон. — Может, поссышь уже? — Понял. Не отвернёшься. Он усмехнулся, закатив глаза. Вот уж точно, одна порода. Никаких компромиссов, никаких церемоний. Только результат. Леон делал всё медленно, нарочно, давая ей увидеть каждое движение: стаканчик, полоска, секундомер на телефоне. Один тест. Второй. Третий. Четвёртый. Пять минут. Десять. Пятнадцать. Он выложил все четыре полоски на стол — рядком, как игральные карты. Ни одна не показала положительного результата. Клэр смотрела на них. Потом на него. Потом снова на полоски. — Ну, — сказал Леон, — убедилась? — Ладно, — сказала она тихо. — Я поняла. Поняла. Ты не торчишь. Леон медленно, демонстративно поднял руки и трижды свёл ладони — хлоп, хлоп, хлоп. Звук вышел жидкий, ироничный. — Браво. Городу можно спать спокойно. Клэр Редфилд убедилась, что я не наркоман. Осталось выяснить, не угнал ли я президентский лимузин, и можно идти на повышение. — Завали, — беззлобно бросила она. — Я должна была проверить. Что мне ещё думать? До сих пор не понимаю, что с тобой происходит.  — Проверила? Проверила. А теперь давай я ещё раз попытаюсь объяснить. Просто послушай.  Клэр откинулась на спинку стула. Скрестила руки. Приготовилась слушать. — А лучше — смотри.  Леон подошёл к сейфу — небольшому, вмонтированному в стену за картиной. Она знала, что он хранит там: оружие, документы, может быть, какие-то старые письма. Он достал плоский конверт. Из конверта — глянцевый снимок. Она заметила, как дрогнули его пальцы, когда он протягивал ей этот кусок бумаги. — Что это? — Она взяла снимок. Всмотрелась. На глянце — серо-белые разводы, и в центре — крошечный профиль. Позвоночник. Пальцы. Сердце, которое билось со скоростью сто шестьдесят ударов в минуту. — Ты сказал, что я стану тётей, — медленно произнесла она, не отрывая глаз от снимка. Голос был ровным, но ладони вспотели. — Это в каком-то... духовном смысле? Типа я тебе как сестра? Ты кого-то… нашёл? — Просто смотри. Леон провёл ладонью по затылку. Он не знал, куда деть руки. Он вообще не знал, как говорить такие вещи. Но он взялся за край футболки и поднял её — ровно настолько, чтобы она увидела. Живот был округлившимся, плотным, настоящим. Клэр посмотрела на живот, потом на снимок, потом снова на живот. И вдруг поняла, что не дышит. В груди что-то сжалось, перехватило горло. — Хочешь сказать, что эта штука на картинке…твоя? В смысле…твой пузожитель?  — Всё именно так. — И это не какой-то дебильный розыгрыш на TLC? Где чуваки с камерами? Леон надул губы и отрицательно покачал головой. — Вот же пизда. — Её у меня как раз нет. — Это как посмотреть, но ребёнок есть определено. Чёрт. Ты хоть уверен, что это человек, а не опухоль или какая-то другая история? А то я видела сюжет про женщину, которая считала, что беременна от Иисуса Христа. Потом оказалось, что она просто жирная. — Иисуса Христа? Серьезно? — Ага. — Нет, Клэр, у этого отец вполне реальный. — О, про это. Кхм. Ну и кому повезло спустить в лучшего агента DSO? — Люблю то, как ты всегда чутко подбираешь эпитеты. — Это не ответ на вопрос.  — Тётей ты будешь не только в духовном смысле.  — А? Леон смотрит на неё взглядом «да-да», кивает. Медленно, давая время. В горле пересохло, сердце колотится где-то у самого горла. Он не знает, куда деть руки, не знает, куда деть себя всего — такого большого, неловкого, с этим животом, с этой правдой, которая сейчас висит между ними, как натянутая струна. Клэр хмурится. Потом — распахивает глаза. Потом — отводит взгляд, будто пересчитывая что-то в уме. Её губы шевелятся беззвучно: она складывает факты. Нью-Йорк. Ноябрь. Леон. Её брат. Леон и её брат. В бункере. — Погодь. Хочешь сказать. Леон даже моргать перестал.  — Да нет, ты… Он… Вы… Блять. Мой брат? Леон кивает яростнее. Голова дёргается вверх-вниз, как китайский болванчик. В животе что-то происходит — не боль, но и не бабочки. Как будто ребёнок тоже понял, о ком речь, и решил напомнить о себе. Он прижимает ладонь к животу — машинально, не думая. Клэр смотрит на этот жест. На его руку. На округлившийся живот под футболкой. На снимок УЗИ, который всё ещё лежит на столе. Потом снова на него. — Мой брат. — повторяет Редфилд, и это звучит уже не как вопрос. Как приговор. Как факт, который она только что приняла. — Е-ба-нёшься. Я… не знаю, что и сказать. Ты и Крис, значит. Леон выдыхает. Кажется, он не дышал последние полминуты. — И почему он мне не сказал?! Засранец!  Я даже не знала, что вы встречаетесь! Сейчас же ему наберу! — Нет-нет. Хэй, он не в курсе, и мы не встречаемся, ничего такого. Клэр замирает с телефоном в руке. Смотрит на Леона. На его вытянутую ладонь. На его лицо — бледное, напряжённое, с расширенными зрачками. — Что значит «не в курсе»?  — То и значит. Я не говорил ему. И не хочу этого делать. Вообще. Она кладёт телефон обратно на стол. Медленно, как будто он заминирован. — Погоди. Вы переспали… — она замолчала, уставившись в одну точку. Губы беззвучно зашевелились — она считала. Ноябрь, декабрь, январь, февраль. Четыре месяца. Четыре. — Вы переспали четыре месяца назад, ты залетел и всё ещё не сказал? И даже не собираешься? — Если ты думаешь, что я горжусь этим, то нет. Клэр скрестила руки на груди. — Слушай сюда. Если Крис что-то натворил — я лично оторву ему голову. Обе. Сначала ту, что поменьше. Но если ты не рассказываешь без веских на то причин — я сделаю это с тобой. Леон открыл рот, но она не дала ему вставить ни слова — подняла палец вверх, и он заткнулся. — Только после родов, — добавила Редфилд. — Леон. Кхм. — Она трёт переносицу. — Я пытаюсь выстроить цепочку. Ты носишь ребёнка моего брата. Он не знает. Ты не хочешь ему говорить, но сказал мне, чтобы… — Чтобы ты знала. Потому что если со мной что-то случится — у этого ребёнка должна быть хоть одна родная душа, чтоб в случае чего — хоть кто-то из родных ему людей знал, что со мной. Клэр открывает рот. Закрывает. Потом вдруг осознаёт, что всё ещё стоит посреди комнаты с телефоном в руке. Она садится — не на стул, а прямо на подлокотник дивана, потому что ноги вдруг стали ватными. — Это же... — она качает головой, — ...полный пиздец, Кеннеди. Даже для тебя. — Да? Пока не сказала, думал, что обычный вторник.  — Ха. Ха-ха. Ты же понимаешь, что он имеет право знать? Что он будет в ярости? Что он меня убьёт, когда узнает, что я знала и молчала? — Понимаю. И мне жаль, что я ставлю тебя в такое положение. Но у меня не было выбора. Клэр смотрит на него. Долго. Очень долго. Потом вздыхает — так, как вздыхают перед прыжком в пропасть. — Ладно. Мне надо выпить и выслушать всё, абсолютно всё, Леон. Есть что? — Крис ещё давно весь алкоголь с полок достал, с тех пор не храню. — Лучше б он другое вовремя достал. Леон смеётся — негромко, но искренне. Клэр поднимает на него глаза: — Смешно тебе? — Прости. Нервное. — Нервное у меня будет, когда я с ним встречусь. Ладно. — Она вздыхает. — Рассказывай всё. Что было после Нью-Йорка. Как ты узнал. Как прошло. Я хочу знать всё. И вот пошла довольна долгая беседа с кучей уточняющих вопросов, будто Клэр сама готовится стать матерью. Когда он заканчивает, Клэр долго молчит. Потом говорит: — Значит… Ребекка сказала, тебе нужна кровь для генетического тест. Моя подойдёт, выходит? — Да. Ты — ближайшая родственница. Это поможет исключить наследственные патологии. — Значит, сдадим. Завтра же. У неё в лаборатории? — У неё в подвале. — В подвале? — Клэр поднимает бровь. — У Чемберс есть подпольная лаборатория в подвале? — Я тоже удивился. — Жуть, ладно. Завтра пойдём к Ребекке в подвал. Звучит как начало плохого ужастика. — Она делает паузу. — Леон. Можно... я потрогаю? — Что? — Живот. Можно? Он моргает. Не ожидал. Шерри не просила, Ребекка трогала только по делу, а тут — вот так, прямо, глядя в глаза. Он кивает. Клэр подходит ближе, протягивает руку — медленно, осторожно, как будто боится навредить. Ладонь ложится на живот — тёплая, сухая, с лёгкими мозолями от пистолетной рукояти. Она замирает. — Он там... шевелится? — Пока нет. Но скоро начнёт, должен, по крайней мере. — Чёрт. — Она убирает руку не сразу — задерживает на пару секунд дольше, чем нужно. Потом отходит и садится обратно. — Слушай. Я не знаю, что ты там себе напридумывал, но... я с тобой, всегда буду твоим другом. Ты не один. И не будешь один, что бы ты ни решил. Но… Крис. Он… он не из тех, кто спит с рандомными мужиками, понимаешь? Я вообще не уверена, что он спал с кем-то до этого. — Да ладно, у него было много женщин. — Женщин — может, а парней — нет. Тут другое. —Ты не держишь над ним свечку двадцать четыре на семь. А даже если и так… То что? Вот я появился, дальше-то что? Ты меня не слушала? Мы не общаемся, Клэр, ему плевать. Уверен, что этот чувак уже давно нашёл себе какую-то мадам, с которой ездит в лесопарк на пикник по выходным. Он слишком правильный, чтоб даже взглянуть в мою сторону в серьезном плане… А мне, а мне этого тоже не надо. Я никогда ни к кому не привязываюсь, это лишнее. Ребёнок стал приятным исключением, не более. Спасибо, донор Крис, дальше мы сами как-то. — Хах. Оставаться правильным — это очень в его стиле, да. — Она помолчала, что-то прикидывая. — Но, знаешь... не слышала я ни про каких женщин в последнее время. А он стал каким-то особо молчаливым после ноября. — Жалеет, наверно. Я не знаю, Клэр. Знать не хочу. — А вот и пиздёж. Знать хочешь. — Она посмотрела на него в упор. — Да и не факт, что жалеет. Может, как раз наоборот…. М? Вы ж два придурка, так и сдохнете, не расставив всё по местам. Леон закатил глаза, но промолчал. — Эй, вы мне оба дороги. Просто хочу видеть вас счастливыми, серьёзно. — А он, судя по всему, в унынии после траха на бетоне. Так с чего это я ему подхожу вообще? — Раз всё так просто — расскажи ему. Леон моргнул: — Что? Эй, логика вызывает Клэр. — Я серьёзно. Если он для тебя ничего не значит — а ты уже доказал, что это не так, — и если ты уверен, что ты для него ничего не значишь, — расскажи. Спокойно договоритесь о родительстве, как взрослые люди. Крис — человек ответственный, семья для него превыше всего. Он не оставит своего ребёнка, и властям тебя, очевидно, не сдаст. Леон открыл рот — и закрыл. Клэр заметила, как дрогнули его пальцы на колене. — Что? Не хочешь, да? — Она кивнула, будто подтверждая что-то для себя. — Угу. Я так и думала. — Это не... — Ты боишься не того, что он уйдёт, Леон. Ты боишься, что он останется. И останется из-за долга и строгого, консервативного воспитания, а не потому что хочет быть с тобой. Леон смотрел на неё, стараясь не подавать виду. Но Клэр слишком хорошо его знала. — А ты, упрямый, как баран, хочешь либо всё, либо ничего. Просто признай, что не вынесешь, если Крис будет с тобой несчастлив, и поэтому считаешь, что лучше отпустить его и оставить в неведении. Она выдохнула, видя, как напряглись его плечи, как побледнели костяшки пальцев, вцепившихся в край футболки. Поняла, что перегнула. — Эй. — Она пересела ближе, положила ладонь ему на плечо. — Прости. Я не должна была так давить. Ты рассказал мне... это огромный шаг и я благодарна, правда. Люблю тебя, дружище. Меня просто понесло, не сердись и не бери в голову.  — И этого мелкого или мелкую, — она легонько коснулась его живота кончиками пальцев, — тоже уже люблю. Прорвёмся, как я и говорила. Леон не ответил — просто кивнул. Слова в горле застряли. Она приобняла его за плечо и сменила тему: — Ладно. Завтра идём к Ребекке, на позитиве в подвал, сдавать кровь. И не смей отменять — я уже настроилась на посещение подпольной лаборатории. — Я помню. — Вот и славно. Давай, береги себя. Клэр встала, взяла сумку и направилась к двери. На пороге обернулась: — И Леон... я знаю своего брата… не думаю, что твой вариант — «ничего». Клэр вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Леон привалился спиной к стене и закрыл глаза. Первый раз за последние несколько дней — по-настоящему закрыл, не проверяя телефон, не прислушиваясь к животу, не думая о завтрашнем дне. Просто стоял и дышал. Клэр знает. Шерри знает. Он больше не один. Клэр Редфилд вышла из квартиры Леона и ещё минуту стояла в подъезде, привалившись спиной к холодной стене. Дождь за окном всё ещё моросил — мелкий, февральский, противный. Она смотрела на серое небо и пыталась собрать мысли в кучу. Леон. Беременный. От Криса. Четыре месяца. Крис не знает. — Пиздец, — сказала она вслух. Эхо в подъезде ответило ей согласием. Она села в машину, но не завела двигатель. Просто сидела, положив руки на руль, и смотрела в одну точку. Мысли разбегались, как тараканы при свете. Она пыталась поймать хоть одну. Крис. Её старший брат. Человек, который вырастил её после смерти родителей. Который тащил её на себе, когда она не могла идти, когда была морально сломана, а он просто брал и делал, что должен был. Который никогда не говорил «я тебя люблю», но который бросал всё и летел через полмира, если ей грозила опасность. Она знала его лучше, чем кто-либо. И она помнила. Ей было двенадцать или около того. Она искала в его комнате какую-то книгу — кажется, учебник по тактике, — и наткнулась на журналы. Они лежали под матрасом, аккуратно сложенные, стыдливо спрятанные. Она открыла один из любопытства — и тут же закрыла. Там были мужчины. Накачанные, в коже, в ремнях, в позах, которые ученица средней школы не могла описать словами, но которые взрослая Клэр помнила до сих пор. Она ничего не сказала ему. Ничего не сказала родителям. Просто положила журналы обратно и сделала вид, что не находила. А через неделю их уже не было — он, видимо, выбросил. Или перепрятал лучше. С тех пор они ни разу не говорили об этом. Крис — закрытый человек, он ненавидит обсуждать чувства, слабости и любые другие неудобные моменты.   Ей было двадцать, когда она впервые задумалась всерьёз. Крис встречался с женщинами — иногда, редко, без особого энтузиазма. Это никогда не длилось долго.  Она стала перебирать знакомые ей лица, но удалось вспомнить только двух: один из них — мужчина.  Крис когда-то давно упоминал Джилл, но у них с ним была какая-то странная связь, но Клэр никогда не верила, что это выльется в отношения, тем более любовь. Скорее — два солдата, которые держатся друг за друга, чтобы не упасть.  Из хорошо знакомых был ещё Пирс — она знала его, он был хорошим парнем, преданным Крису до последнего вздоха. Она иногда думала, было ли между ними что-то, но Крис никогда не говорил, а Клэр и не спрашивала.  Было много девчонок, но она никогда их не запоминала. Как они появлялись в жизни Криса, так и пропадали.  И теперь — Леон. Леон, который был её другом двадцать лет. Который вытащил её из Раккун-сити. Который пил с ней кофе в три ночи и слушал, как она плачет из-за Стива. Который никогда не просил о помощи — и вот теперь попросил. Не о помощи даже — о том, чтобы она знала. Она вспомнила его лицо, когда он задирал футболку. Он был напуган. Леон Кеннеди, гроза мутантов, агент с идеальным послужным списком — боялся. Не за себя — за ребёнка. За этого крошечного человека, который даже не шевелился пока, но уже перевернул его жизнь. Было видно, как он переживает за этого ещё не прибывшего в мир человечка. Это было настолько трогательно, насколько пугающе.  Потому что ребёнку повезло, что его отец — Крис. Чёртов Крис Редфилд, который, судя по всему, тоже был влюблён — и тоже боялся. Потому что Клэр знала своего брата: если он не звонит четыре месяца после того, как переспал с кем-то, это не значит, что ему плевать. Это значит, что ему не всё равно настолько, что он не знает, как с этим жить. — Ну и ослы, — сказала она вслух. — Два упрямых, трусливых куска придурка. Ох, бедный малой. Ну ничего, у тебя тётя крутая. Она завела двигатель. Дворники смахнули морось с лобового стекла. В голове постепенно прояснялось. Она не могла рассказать Крису — это было бы предательством Леона. Но она не могла и просто сидеть сложа руки. Завтра она пойдёт к Ребекке, сдаст кровь для генетического теста, как и обещала. А потом... потом, наверное, всё-таки поговорит с Крисом. Не расскажет ему — но хотя бы прощупает почву. Хотя бы спросит, как он. Хотя бы намекнёт, что молчание — не всегда золото. Чёрт. Прощупать почву — маловато будет.  Ей нужно большее. Ей нужно понять, что та ночь в ноябре значила для Криса. Не для Леона — Леон уже сказал всё, что мог, и даже больше.  А Крис... Крис молчал четыре месяца, и Клэр слишком хорошо знала брата, чтобы поверить в «ничего не значит». Он бы не спал с Леоном просто так. Крис Редфилд не спит с кем попало — она знала это точно, она помнила журналы под матрасом, помнила его одиночество, его вечное «я сам», его неспособность подпустить кого-то ближе, чем на расстояние вытянутой руки. И если он переспал с Леоном — значит, он пустил его за все кордоны.  Значит, это было важно.  А может быть — самое важное за последние годы. И если она права — она сведёт их. Не силой, не манипуляцией, а просто... создаст условия. Если любовь есть — это будет нетрудно, а Клэр почти на сто процентов уверена, что она есть. Поговорить с Крисом, задать правильные вопросы. Убедиться, что он не пожалел о той ночи, что это не было какой-то психологической травмой или вроде того. А потом — мягко, аккуратно, как сапёр на минном поле, — подтолкнёт его к правде. Не расскажет ему о ребёнке — это Леон должен сделать сам. Но она может сделать так, чтобы Крис был готов услышать. — Я гений и сваха. Да, гениальная сваха. — сказала она вслух, выезжая на дорогу. — Сначала кровь для Ребекки, потом разговор с братом. А потом — будь что будет. Если эти двое не могут разрулить свою жизнь сами, значит, у них есть я. Дождь всё ещё моросил, но тучи уже начинали расходиться. Клэр вела машину и впервые за этот день чувствовала, что всё не так безнадёжно. Два идиота, которые не могут поговорить друг с другом. Один носит ребёнка и боится. Второй носит чувства и тоже боится. А между ними — она, Клэр Редфилд, и она не даст им всё испортить. Она усмехнулась. Если бы кто-то сказал ей неделю назад, что она будет планировать, как свести своего брата с его же боевым товарищем, её лучшим другом, она бы рассмеялась в лицо и отправила в дурдом.  А теперь — вот. План. Кровь. Разговор. Сводничество. И, она надеется, счастливый финал. Через тернии к звёздам. — Ну ничего, ничего. Ещё спасибо на своей свадьбе скажете. Я лично прослежу, чтобы вы оба не запороли эту жизнь, одарённые мои. Два упрямых, героических, абсолютно безнадёжных в личной жизни, имбецила.