Благодать наших жизней

Леон В дверь постучали. Он отложил книгу — какую-то идиотскую дешёвую фантастику про космических пиратов, которую всё читал-читал, да никак не мог вспомнить ни одного имени, — и встал с дивана. Часы показывали начало одиннадцатого. Поздновато для гостей, но не настолько, чтобы бить тревогу. Может, Шерри опять проездом.  А может, Клэр, может у Ребекки что-то срочное. Гадать можно вечно — лучше просто побыстрей открыть или хотя бы глянуть. Он подошёл к двери, посмотрел в глазок — и замер. На пороге стоял Крис. Тёмно-серая рубашка — та самая, которую Леон никогда на нём не видел, но которая сидела так, будто он в ней родился. Волосы чуть влажные — то ли от дождя, то ли от душа. Лицо спокойное, почти расслабленное. Никакого напряжения в челюсти, никаких сжатых кулаков. Он не выглядел так, будто собирался вышибать дверь или кричать. Он просто стоял и ждал. У Леона внутри всё перевернулось. Четыре месяца. Четыре месяца тишины — и вот он здесь. Без звонка, без предупреждения, просто стоит. Как будто так и надо. Он открыл дверь. — Привет, — сказал Крис. Голос был ровным, спокойным, даже слишком спокойным. — Можно? — Заходи. Крис прошёл мимо него в гостиную. Не раздеваясь, не снимая обуви. Леон заметил это — Крис всегда снимал обувь у порога, даже когда они были в бункере, даже когда вокруг был бетон и грязь, — но не придал значения. Он закрыл дверь и обернулся. Крис стоял посреди комнаты и смотрел. Не на него — на живот. Потом поднял глаза — и Леон увидел, что они не спокойные. Они пустые. Не злые, не грустные — просто никакие. Как будто кто-то выключил свет. — Я всё знаю, Клэр мне рассказала, — сказал Крис. У Леона что-то ёкнуло внутри — не страх, скорее странное облегчение, смешанное с запоздалым удивлением. Знает. Ну наконец-то.  Клэр… она не могла. Она бы не…Чёрт! Чёрт! Да на что я рассчитывал, он же брат ей, это было очевидно. Какой же я придурок.  Неважно. Главное — знает. И пришёл. Значит… не всё потеряно¿ Он выдохнул — длинно, с присвистом, — и сделал шаг навстречу. — Крис, я хотел тебе сказать... Правда, просто… это… — Покажи. Леон замер. Что-то в голосе Криса было не так. Слишком ровный. Слишком спокойный. Так не говорят, когда узнают, что станут отцом. Так говорят, когда уже всё для себя решили. Когда приходят не за новостями — а за подтверждением. Он не смог пошевелиться. Руки повисли вдоль тела, ноги приросли к полу. Он просто стоял и смотрел, как Крис сокращает расстояние между ними — медленно, неумолимо, как машина. Крис подошёл вплотную. Взялся за край футболки — Леон почувствовал, как костяшки пальцев коснулись кожи чуть выше пояса, — и поднял её. Без спроса. Без разрешения. Резко, до груди, открывая живот — округлившийся, плотный, настоящий. Семнадцать недель. Уже не спутаешь с перееданием, но за свободной одеждой не видно. Крис смотрел. Долго. Молча. А потом протянул руку и положил ладонь на живот. Она была холодной. Не по-человечески холодной — как мрамор. Как лёд. — Это ошибка, — сказал он. — Ты не должен был... мы не должны были. Я не хочу этого. Лучше избавься сам, пока не поздно. И отдёрнул руку. Резко, жёстко, с такой силой, что Леон покачнулся — толчок был несильным, но неожиданным. Он сделал шаг назад, упёрся спиной в стену. Ладони машинально легли на живот — защитить. — Что? — собственный голос показался чужим, сиплым. — Ты слышал меня.  — Крис, подожди… Я понимаю, это шок, но… давай просто поговорим... — О чём? — он впервые повысил голос, но это не было криком — это было хуже. Усталое, глухое раздражение. — О том, что ты решил скрывать, единолично решил оставить… это? О том, что я должен узнать об этом вот так? Или… постой. А ты вообще уверен, что это моё? Леон замер. Удар пришёлся не в живот — куда-то выше, под рёбра, туда, где и так было тесно от сердца, которое колотилось невпопад. — Что? — Да ладно тебе. — Крис шагнул вперёд, и Леон инстинктивно отступил, но отступать было некуда — лопатки упёрлись в стену. Крис подошёл вплотную, навис, и Леон почувствовал его запах — тот самый, из бункера. Сигареты, порох, что-то ещё. Запах, который он не мог забыть четыре месяца. Крис взял его за волосы — не грубо, но крепко, — притянул к себе. Леон не сопротивлялся. Не мог. Его будто паралич схватил, на него было очень не похоже. Просто смотрел в его глаза — пустые, холодные. — Ты ведь никогда не заморачиваешься, — сказал Крис. Голос был всё тем же — ровным, спокойным, убийственным. — Я просто был моментом, таблеткой от скуки. Сколько ещё было таких моментов до меня? А после? — Он чуть сильнее сжал пальцы, заставляя Леона запрокинуть голову. — Может, ты и сам не знаешь, от кого. М? Леон открыл рот — и не нашёл слов. Не потому что нечего было сказать. А потому что Крис смотрел на него — и это был не тот Крис, которого он знал. Это был кто-то другой. Кто-то, кто уже всё решил. — Хорошо… я шлюха, а ты уходи и не появляйся тут больше никогда, — сказал Леон. Крис не стал спорить. Развернулся к двери. Но у самого порога замер. Леон видел его спину — прямую, напряжённую, — и ждал. Ждал, что он обернётся. Ждал, что он скажет хоть что-то. Крис обернулся. Подошёл обратно — медленно, тяжело. Остановился в шаге. — Ты же не оставишь это? Власти придут за тобой. — спросил он. Голос был всё тем же — ровным, спокойным, убийственным. — Что? — Не играй в дурачка, Кеннеди. Ты знаешь, о чём я. Неизвестно, что из этого выйдет, а мне в любом случае будет приказано… — Он кивнул на живот.  Леон смотрел на него и не узнавал. Это был не Крис. Это был кто-то другой. Кто-то, кто носил его лицо, его голос, его запах — но внутри был пустым и холодным, как мрамор. — Убирайся, — сказал Леон. Голос дрогнул. Крис вздохнул — почти устало. Потом сунул руку за спину, и в его ладони оказался пистолет. Тот самый — армейский, чёрный, с потёртой рукоятью, который Леон видел сотни раз. — Что ж. Ты не оставляешь мне выбора. Когда-нибудь ты поймёшь, что значит долг. Он поднял пистолет. Направил на живот. — Нет! — Леон рванулся вперёд, но ноги не слушались. — Крис, нет! Нет, пожалуйста, нет! Я… Выстрел. Леон открыл глаза. Рука всё ещё лежала на животе — тёплая, живая. Он был в своей постели. За окном — серый мартовский рассвет. Сердце колотилось где-то в горле — часто, с перебоями, как будто он только что пробежал стометровку. И тут дошло: Блять! Это был сон. Просто сон. В висках стучало. В глазах темнело. Он сел на кровати, сбросил одеяло, попытался отдышаться — не получалось. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Медленнее. Ещё медленнее. Ребекка говорила: «Если накроет — дыши животом, не грудью». Он попробовал. Раз. Другой. Третий. Сердце постепенно замедлялось. Темнота перед глазами отступала. Он опустил взгляд на свою руку — она всё ещё лежала в том же месте, где во сне была ладонь Криса. Холодная ладонь. «Избавься, пока не поздно». Он передёрнул плечами и убрал руку. Потом снова положил — уже осознанно. Проверил: нет ли тонуса, нет ли боли. Живот был спокойным, только внутри что-то едва уловимо дёрнулось — не шевеление даже, а так, намёк.  «Живой», — подумал он и только тогда выдохнул по-настоящему. — Ерунда, — сказал он вслух. Голос был хриплым. — Просто эмоции, Кеннеди. Соберись. Он встал с кровати. Ноги держали, но всё ещё подрагивали. Прошёл в ванную, включил холодную воду, плеснул в лицо — раз, другой, третий, пока кожа не занемела. Выпрямился. Посмотрел в зеркало. Из зеркала на него смотрел мужчина, которого он не всегда узнавал. Круги под глазами — уже привычные. Плечи — вроде его, но как будто чуть мягче. И лицо. Он провёл ладонью по подбородку, потом по щекам. Гладко. Уже неделю гладко. Раньше щетина пробивалась через день — он брился машинально, не задумываясь, это было частью рутины, как почистить зубы или проверить почту. А теперь — ничего. Кожа чистая, почти девчачья.  Гормоны, — догадался он.  Эстроген растёт, тестостерон падает. Организм перестраивается под беременность. Его носить ещё пять месяцев, — пробормотал он, разглядывая своё отражение. — И какие сюрпризы меня ждут дальше? Он представил себя через несколько недель — с животом, который уже не скроешь, с лицом, которое перестанет быть его лицом, с телом, которое окончательно выйдет из-под контроля. А потом пришла мысль — внезапная, неприятная, как удар под дых: А не будет ли… молока? Он слышал от Ребекки, что такое возможно. Теоретически. У мужчин тоже есть молочные железы, и при определённом гормональном фоне... Он представил себя с налитой, ноющей грудью, и его передёрнуло. — Блять, — сказал он. — Вот не хватало ещё стать дойной коровой, для полного счастья, так сказать. Он усмехнулся — горько, невесело. Потому что, если честно, поводов для беспокойства хватало и без снов.  Взять хотя бы то, что он постоянно хотел жрать. Не какие-нибудь яблочки с сельдереем, которые Ребекка советовала ему с видом «ты же взрослый мальчик, сам всё понимаешь», а нормальную еду, иногда откровенно вредную, сочную и жирную. Чизбургер с толстой котлетой, истекающей соком, с расплавленным чеддером, который тянется нитками при каждом укусе.  Картошку фри из закусочной на углу — толстые ломтики, хрустящие снаружи и мягкие внутри, которые можно макнуть в кетчуп и даже не заметить, что соль щиплет губы.  Шоколадный торт с густым слоем ганаша, который он однажды заказал в два часа ночи и съел прямо из коробки, сидя на диване и глядя в телевизор невидящим взглядом.  Сейчас Леон бы продал душу за тарелку нормальных домашних спагетти с фрикадельками — не из столовой, не из доставки, а таких, чтобы густой томатный соус, травы, мясные шарики таяли во рту.  В общем-то, всё, что попадалось под руку и что раньше он мог игнорировать сутками, обходясь кофе и сигаретой. Теперь сигарет не было. Кофе Ребекка тоже урезала до одной чашки в день — «для твоего же блага, Кеннеди, кофеин сужает сосуды». Он пил эту чашку в шесть утра, растягивая на полдня, как драгоценный ресурс, и ненавидел себя за то, что скучает по вкусу. А жрать хотелось всё равно. Постоянно. Он просыпался среди ночи с мыслью о беконе. Он мог съесть полноценный обед и через час снова хотеть есть. Организм требовал калорий — и ладно бы просто калорий, но нет, ему подавай углеводы, жиры, сахар. На прошлой неделе он слопал целую пачку печенья, которую Шерри принесла к чаю, — ту самую, что должна была быть «про запас». Запаса не получилось. Он сидел на диване, сыпал крошками на футболку и думал:  Пиздец, Кеннеди. Ты превращаешься в бочку, — параллельно с этими размышлениями он дожёвывал последнюю печеньку из упаковки и тянулся за шоколадкой. Ребекка на последнем осмотре сказала: «Леон, нужно следить за питанием, ты не на убой готовишься». Он тогда фыркнул: «Спасибо, Бек, очень поддерживающе». А сам знал, что она права. Он уже набрал пару килограммов сверх того, что положено по сроку. Не критично, но тенденция намечалась. Такими темпами, ещё неделя, другая — и он просто не влезет ни в одну футболку размера L, а покупать XL ему не хотелось, это было бы капитуляцией. Он попытался. Честно попытался. Купил яблок — целый пакет, помыл, красиво сложил в вазу на стол, как в журнале. Они пролежали три дня и начали подгнивать. Морковь — натёр на тёрке, добавил изюм, сделал салат, как Ребекка советовала. Съел две ложки и понял, что ненавидит изюм. Треска на пару — белая, сухая, пахла так, что квартиру пришлось проветривать. Индейка — ещё хуже: он пересушил её так, что она скрипела на зубах. В итоге выбросил всё в мусорное ведро и в тот же вечер заказал пиццу. С двойным сыром. — Я пытался, — сказал он льву, который сидел на столике и смотрел на него с немым укором. — Ты свидетель. Я сделал всё, что мог. Лев не ответил. В прочем, как и всегда. — Не смотри на меня так. Все вопросы к этому, — он ткнул пальцем в живот. — Отвергает любую нормальную еду. Не оставляет мне ни единого шанса сохранить нормальное тело. Лев сидел, улыбался своей дурацкой улыбкой. — Вот и я так думаю, — кивнул Леон. Лев продолжал молчать. Кеннеди съел пиццу целиком, сидя перед телевизором и делая вид, что так и надо.  За окном светало. Мартовское солнце сочилось сквозь жалюзи, расчерчивая пол полосами. Он поднялся — тело отозвалось привычной уже тяжестью, — и пошёл в ванную. Холодная вода — раз, другой, третий, — до онемения. Выключил. Вытер лицо полотенцем. Ещё раз посмотрел в зеркало — на гладкие щёки, на круги под глазами,  на плечи, которые уже не принадлежали действующему агенту, но ещё не стали плечами человека, который не до конца смирился со своим положением. — Ладно, — сказал он своему отражению. — Живы — и хорошо. Он вернулся в спальню, но не лёг. Вместо этого открыл шкаф и достал старую кожаную куртку — ту самую, в которой был в бункере. Потёртая кожа, протёртый локоть, несмываемый запах бетонной пыли и пороха. Он не чистил её четыре месяца — не потому что забыл, а потому что боялся, что запах исчезнет. А вместе с ним — всё, что та ночь значила. Он накинул кожаную куртку поверх футболки. Не то чтобы неловко — правильно. Как будто всё встало на свои места. Секс был неудобным, быстрым, на адреналине — и всё равно лучшим в его жизни. Потому что это был Крис. Не просто кто-то, какая случайная связь. Он взял телефон. Сам не зная зачем — может, чтобы отвлечься, может, чтобы убедиться, что память не врёт. Открыл галерею, пролистнул назад — дальше, дальше, ещё дальше. Вот Испания: они с Клэр показывают средние пальцы в камеру, а Крис стоит чуть поодаль и смотрит на них с выражением «куда я попал». Вот какая-то база, кажется, перед миссией в Восточной Европе: Крис спит в кресле, свесив голову на грудь, а Леон снял это тайком, потому что «капитан Редфилд без сознания — это надо задокументировать».  Вот Клэр обнимает их обоих, и они оба выглядят так, будто их заставили, но улыбаются — честно, открыто, не прячась. А вот последняя. Сделана в тот самый день. За несколько часов до того, как всё случилось. Они сидят в каком-то временном лагере, на перевёрнутых ящиках, и едят сухпай. Крис что-то говорит — наверное, про очередной рапорт, — а Леон смотрит в камеру и кривит лицо, изображая вселенскую скуку. Крис не смотрит в объектив. Он смотрит на Леона. И у него на лице — то самое выражение, которое Леон тогда не заметил и отказывался замечать и сейчас.  Нежность. Терпение. Что-то, что бывает у людей, которые давно всё поняли, но ещё не готовы сказать. Леон смотрел на этот снимок и чувствовал, как что-то сжимается под рёбрами. Не тонус. Другое. — Нихуя она не случайная, — прошептал он в темноту. — И наш ребё... Он замер. Наш. Сказал — и не смог забрать обратно.  Не «мой», не «этот ребёнок».  Наш.  Как будто Крис имеет к этому отношение. Как будто он — полноценный отец, а не просто донор, как он вечно себя убеждает. Клэр говорила: «Ты хочешь либо всё, либо ничего». Вот оно, это «всё». Случайно вырвалось. Он даже не заметил, как это слово поселилось у него в голове. — Если с ней что-то случится — я ему никогда не прощу. И себе тоже.  Леон тяжело вздохнул. — Лучше оставить всё, как есть. 

***

Клэр 17 марта 2015 год  Клэр позвонила в дверь трижды, прежде чем Крис открыл. — Ты вообще на телефон смотришь иногда? — с порога начала она, вручая ему бутылку вина, которую взяла по дороге скорее для антуража, чем из вежливости. — До тебя дозвониться сложнее, чем до президента. А увидеться — я вообще молчу. У меня было чувство, что ты специально избегаешь встреч, а ведь я просила тебя о ней не одну неделю. — Я был занят. — Крис принял бутылку, мельком глянул на этикетку. — Проходи. — Да естественно, а когда не был? — Клэр скинула куртку, прошла в гостиную, плюхнулась в кресло. — Но я тебя всё равно люблю, хоть ты и зануда. Крис хмыкнул. Достал два стакана, открыл вино, разлил. Клэр взяла свой, сделала глоток, оглядела его поверх бокала. Вид у брата был... необычный. Не было привычного напряжения в челюсти, вечной складки между бровей. Он выглядел почти расслабленным. Почти довольным. Это настораживало. Ей нужно было начать диалог, но зайти из далека. — Ну, рассказывай, — сказала она. — Как жизнь? Как работа? Как... — Я сделал предложение, — перебил Крис. Клэр поперхнулась вином. Закашлялась, прижала ладонь ко рту, глаза слезились. — Чего?! — Джилл. Она согласилась. Клэр уставилась на него. Откашлялась, вытерла рот тыльной стороной ладони, поставила стакан на стол — слишком резко, вино плеснуло через край. — Погоди. Какая Джилл? Джилл Валентайн? Вы что, встречаетесь?! — Уже несколько месяцев. Я думал, ты знаешь. Ты в порядке? — Откуда?! Ты мне не говорил! Она мне не говорила! Никто мне не говорил! — Клэр вскочила с кресла. — Ты хоть понимаешь, что я... — она осеклась. Чуть не ляпнула «я сказала Леону, что у тебя никого нет». — Что я вообще ничего о тебе не знаю?! Крис смотрел на неё с лёгким недоумением — он явно не ожидал такой реакции. — Мы не афишировали. Это личное. — Личное, — повторила Клэр. — Личное. Ты встречаешься с женщиной несколько месяцев, делаешь ей предложение, а я узнаю об этом вот так? Просто «кстати, Клэр, я женюсь»? Как будто это мелочь какая-то? — Я не говорил, что это мелочь. — Ты вообще ничего не говорил! — она уже почти кричала. — Ты исчез на четыре месяца, не звонил, не писал, а теперь — «я женюсь, будь счастлива». Я твоя сестра, Крис! И Леон... — Она снова осеклась. Слишком поздно. — А что Леон? — Ничего. — Клэр отвернулась, подошла к окну. Плечи были напряжены. В голове билась одна мысль: «Я сказала ему, что у Криса никого нет. Я обещала, что он не спит с кем попало. Я обещала, что та ночь что-то значила. А теперь... что мне ему сказать? Что Крис встречался с Джилл всё это время? Что та ночь была просто трахом на бетоне, пока он...» Ей стало стыдно. Так стыдно, как не было уже давно. Не перед Крисом — перед Леоном. Перед его доверчивым взглядом, перед его усталыми глазами, перед его рукой, которая гладила живот, пока она врала ему, сама того не зная. — Клэр. — Крис подошёл сзади, положил руку ей на плечо. — Я понимаю, это неожиданно. Но это моё решение. Я хочу, чтобы ты его уважала. Она стряхнула его руку — не грубо, но решительно. — Ты счастлив? — Я же сказал. Я спокоен. — Спокоен — этого недостаточно! — Она резко развернулась к нему. — Ты хоть понимаешь, что женитьба — это не «спокоен»? Это либо любовь, либо катастрофа. Если ты её не любишь... — Клэр. — Он поднял руку, и она замерла на полуслове. Тот самый жест. Тот самый тон. — Это мой выбор. Моя жизнь. Даже ты не будешь в неё лезть. — Да что ты? — Она смотрела на него — и внутри что-то лопалось. Медленно, как плотина, которую прорвало не сразу, но теперь уже не остановить. — Твоя жизнь? Твой выбор? Ты серьёзно сейчас это говоришь? Ты, который с детства тащил всё на себе — родителей, меня, свои тайны, свои страхи? Ты, который двадцать лет прятался от себя? Я находила твои журналы под матрасом, Крис! Мне было двенадцать, и я уже тогда знала, что ты гей! И я молчала — много блядских лет молчала, — потому что думала: придёт время, и ты сам решишься. Сам поймёшь, кто ты есть. А ты... ты стоишь и рассказываешь мне про «спокоен». Про женщину, которую ты не любишь. Про свадьбу, которая будет фарсом! Она перевела дыхание — голос уже дрожал, но она не могла остановиться. — Какого чёрта, Крис?! Какого чёрта ты делаешь это с собой? С ней? Со мной?! Я так много лет ждала, что ты наконец разрешишь себе быть тем, кто ты есть. Я думала — ну ничего, он встретит кого-то, и... И вот.  Встретил. И что ты делаешь?  — чуть не сказала вслух.  — Ты бежишь. Ты делаешь предложение женщине, с которой тебе «спокойно». Ты не любишь её, никогда не полюбишь чью-то дочь, сестру! Глядя на неё ты всегда будешь думать о… ком-то другом! — Клэр... борщишь, всё совсем не… — начал он, но она не дала ему сказать. — Не надо! Столько лет, Крис, столько лет я молчала, но теперь послушай. Ты мой брат. Я тебя люблю. Но то, что ты делаешь сейчас — это ошибка. Ты рушишь свою жизнь. Ты рушишь жизнь Джилл. И ты даже не представляешь, кого ещё ты рушишь. Блять, это… Она остановилась. Грудь вздымалась. В горле стоял ком. Она почти выкрикнула последние слова — и осознала, что сказала больше, чем собиралась. Намного больше. Крис смотрел на неё — не зло, не обиженно. Скорее растерянно. Как человек, который вдруг понял, что всё это время был не один. Что его видят. Что его знают. Но виду подавать не хотелось, не сейчас. Не тогда, когда он убедил себя, что делает всё правильно.  — Ты закончила? — спросил он тихо.  — Нет. — Клэр вытерла глаза — когда она успела заплакать? — Но остальное ты узнаешь только если вытащишь голову из задницы. Мои полномочия — всё. Пойду выпью стакан лавандового рафа за вас. Может, и тебе взять? М? Говорят, он отлично сочетается с подобными браками.  — Клэр, я никому не позволю лезть в мою жизнь, мои решения, даже тебе.  — Я не лезу. Я просто… хочу, чтобы ты был, блять, счастлив. Придурок. — Я счастлив. Ещё есть какие-то претензии? — Это прозвучало как «отстань». — Абсолютно никаких, капитан «Счастье из штанов вываливается». Как ты вообще до этого додумался, не представляю?! Клэр смотрела на него. В голове проносились слова, которые она не могла сказать: Ты женишься на женщине, которую не любишь, потому что думаешь, что тот, кого любишь, тебя не ждал. А он носит твоего ребёнка, Крис. Блять. Моего племянника или племянницу. — Ты что-то хотела спросить? — Крис посмотрел на неё. — Ты говорила, есть разговор. Ты так настаивала на встрече не одну неделю. — повторил слова девушки Редфилд.  Клэр замерла у двери. Обернулась. Посмотрела на него — спокойного, уверенного, закрытого на все замки. — Подождёт, — сказала она. — Ничего срочного. Я пойду.  И вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Крис остался в гостиной, глядя на закрытую дверь. Он так и не понял, почему она пришла. «Как ты вообще до этого додумался, не представляю?!» — Хороший вопрос, Клэр, как всегда, в точку.  — пробормотал он себе под нос. Крис  Февраль 2015. Штаб-квартира DSO. Редфилд пришёл по делу. BSAA и DSO иногда сотрудничали — обменивались данными, передавали документы, координировали операции. Ничего особенного: зайти, забрать папку, расписаться, уйти. Он не планировал задерживаться. Но нужного человека не оказалось на месте — «отошёл на пять минут, подождите в коридоре, капитан Редфилд». Крис кивнул и остался ждать. Коридор был пустым и стерильным — белые стены, люминесцентные лампы, запах офисной бумаги и дешёвого кофе. Где-то гудел принтер. Крис прислонился плечом к стене, скрестил руки на груди и приготовился ждать. Он не любил DSO. Слишком много бюрократии, слишком много секретов, слишком много людей, которые смотрели на него как на конкурента, а не союзника. Но Леон... Леон был исключением. Он не хотел думать о Леоне. Он вообще запретил себе думать о нём ещё в декабре, когда понял, что тот не позвонит. Но здесь, в коридоре DSO, где всё напоминало о нём — запах кофе, который он пил литрами, манера местных агентов ходить быстро и бесшумно, даже этот чёртов принтер, — не думать было невозможно. Из-за угла донеслись голоса. Две женщины — судя по интонациям, офисные сотрудницы, не полевые агенты явно. Крис не прислушивался специально, но коридор был пустым, а голоса — громкими. — Слышала? Аду Вонг видели в городе на прошлой неделе, — сказала первая. — Приехала, говорят, навестить агента Кеннеди. У него там проблемы со спиной, бедняжка. — Ой, ну конечно, — хмыкнула вторая. — Не бросать же своего мужчину в беде. Она, может, и шпионка, но в первую очередь — женщина, а сердце-то не каменное. — Ты права. Эх, даже жаль, что он дальше неё никого не видит. Я б с ним... — Прекрати. — Смешок. — Ты замужем вообще-то. Услышит кто, надумает не то. — Да я просто в теории. А он в теории — свободен. Но не для меня, увы. Голоса удалились, затихли за поворотом. Крис остался стоять в коридоре. Он не двигался. Не дышал. Слова ударили под дых — тихо, без предупреждения, как снайперский выстрел.  «Ада Вонг в городе». «Приехала навестить Кеннеди».  «Не бросать же своего мужчину в беде». Всё, что он напридумывал за эти месяцы, — рассыпалось в пыль. Он думал:  «Может, он тоже думает обо мне. Может, он тоже ждёт. Может, та ночь что-то значила не только для меня».  Врал. Как последний дурак — врал. Леон не ждал. Леон не думал о нём. Леон был с Адой — как всегда, как и должен был быть. Она приехала в город, она навещала его, она заботилась о нём. Женщина, которую он любил всю жизнь. Женщина, которая всегда возвращалась — и всегда уходила, но теперь, кажется, решила остаться. А Крис... Крис был просто моментом. Очередным. Одним из. Случайный трах в бункере, чтоб получить разрядку, чтоб отвлечься, чтоб… скоротать время — не больше. Он вспомнил слова Леона — брошенные когда-то давно, в баре, после Испании: «Я не заморачиваюсь. Если хочется — отдаюсь моменту». Тогда это звучало как бравада. Сейчас — как приговор. Он развернулся и пошёл к выходу. Папка, документы, «отойдите на пять минут» — всё это больше не имело значения. Он не мог оставаться здесь ни секундой дольше. На улице шёл дождь. Мелкий, февральский, противный. Крис не заметил, как промок, пока шёл к машине. Он сел за руль, но не завёл двигатель. Просто сидел, глядя на струи воды на лобовом стекле. В голове билась одна мысль: Всё. Хватит. Нужно сделать шаг. Как бы больно ни было. Он завёл мотор и поехал в ювелирный. В магазине было тихо и пусто — будний вечер, никого. Просто попросил показать что-то простое. Серебряное. Без камней. Продавец достал несколько вариантов — он выбрал первое попавшееся. То, что подошло бы человеку, который не носит украшений. Который не ждёт романтики. Которому нужно не счастье, а определённость. Он заплатил. Сунул коробочку в карман — туда же, где лежала зажигалка с выцветшей гравировкой R.P.D. Та самая, которую он не выбросил. Та самая, которая всё ещё пахла бункером. Нужно жить дальше, — сказал он себе. И почти поверил.

***

Клэр После разговора с Крисом  Она зашла в квартиру, скинула куртку на пол — просто потому что не было сил вешать её на крючок, — и прошла на кухню. Свет включать не стала. В темноте было легче. Коньяк стоял в шкафу уже полгода — подарок кого-то из «TerraSave» на какой-то праздник. Она открыла его зубами, потому что искать штопор было лень. Налила в стакан — не в бокал, в стакан, грубо, по-солдатски. Сделала глоток. Обожгло. Она стояла у окна, смотрела на мокрый асфальт, на редкие фары, на серое мартовское небо, и внутри всё кипело. «Как я, блять, должна жить дальше? Чёрт!» Она не могла рассказать Леону. Не могла рассказать Крису. Не могла рассказать никому — только сидеть здесь, в темноте, и пить коньяк, который не помогал. Она вспомнила, как две недели назад они с Леоном ходили к Ребекке сдавать кровь. Подвал, холодный свет ламп, запах антисептика. Ребекка взяла кровь — быстро, профессионально, — и когда результаты пришли, она даже не удивилась. Просто посмотрела на них, потом на Клэр, потом снова на результаты. — Отец — Крис Редфилд. Это был не вопрос. Клэр всё равно кивнула. Ребекка помолчала. Потом сказала: — Когда Леон сказал, что приведёт сестру отца, а пришла ты... Ну, понимаешь, пазл сложился сам. — Она сняла очки, потёрла переносицу. — Я знала, что они были в Нью-Йорке вместе, очевидно. Знала, что та миссия была... сложной. Однако это… Как минимум, я надеялась, что он расскажет отцу ребёнка сам. До того, как это станет проблемой. — Он не расскажет, — сказала Клэр. — Он боится. — Я знаю. — Ребекка посмотрела на неё. — И теперь ты тоже знаешь. Что будешь делать? Клэр не ответила тогда. И сейчас, сидя в темноте со стаканом коньяка, она понимала, что ответа нет до сих пор. Она сделала ещё глоток. Поморщилась — то ли от коньяка, то ли от мыслей. Раньше у неё был чёткий план. Убедиться, что Крис чувствует что-то к Леону, — и тогда мягко свести их. Создать условия. Подтолкнуть. «Я гений и сваха», — сказала она себе тогда, выезжая на дорогу. Наивная дура. Потому что Крис только что сказал ей, что женится на другой. Спокойно. Уверенно. Как будто Леона не существует. Может, и не существует. Может, та ночь для него правда ничего не значила. Может, Клэр зря потратила столько времени, защищая его право быть тем, кто он есть. Может, он так и не научился. И уже не научится. Слеза скатилась сама. Одна. Клэр даже не заметила, когда это началось. Просто вдруг почувствовала, как что-то мокрое ползёт по щеке. Смахнула тыльной стороной ладони — грубо, почти зло. Клэр Редфилд не плачет. Клэр Редфилд прошла через Раккун-сити, через потерю Стива, через годы одиночества — и не плакала. А сейчас — одна слеза, и этого достаточно. Второй раз за день. Она понимала: теперь она не может ничего рассказать. Вообще ничего. Крис сделал выбор, он женится. Это его твёрдое, осознанное решение. И если она сейчас расскажет ему о Леоне, если она скажет: «У тебя будет ребёнок, Крис, от человека, с которым ты переспал в бункере, от человека, которому ты, блять, не безразличен», — она не просто разрушит его жизнь. Она поставит под удар Леона. Потому что если Крис отреагирует плохо — а она больше не была уверена, что он отреагирует хорошо, — Леон этого не выдержит. Ему нельзя нервничать. Совсем нельзя. Она своими глазами видела, как он ходит, как дышит, как держится за живот, как смотрит на снимок УЗИ. Они с Ребеккой обсуждали особенности его нынешнего состояния, риски. Если из-за всей этой мелодрамы он потеряет ребёнка — она себе не простит. Она не звонила никому. Просто сидела, смотрела в одну точку и пила коньяк, который грел горло, но не грел внутри. За окном шумел ветер, и дождь всё ещё моросил. Где-то в Вашингтоне Крис, наверное, тоже не спал — или спал, или смотрел в потолок, или думал о своём «спокойном» будущем. Где-то в другом конце города Леон сидел на диване, держал льва в руках и ждал от неё новостей. А Клэр пила коньяк и понимала, что подвела обоих. Дальше всё зависит только от них.