Мечты

      Принято считать, что время чрезмерно скоротечно, и так быстро убегает вдаль, что человек не способен этого заметить. Что ж, Дима знал такое место, где время замирает и перестает иметь значение. Место, пропитанное грустью, одиночеством, страхом, омрачающее своим серым пятном все вокруг.       Тюрьма.       Здесь одни и те же надзиратели зациклено повторяют едкие шутки, поварихи готовят одно и то же, работа неизменно тяжелая, прогулки проходят по заученному маршруту. Здесь могут смениться только сокамерники, напоминая о том, что за высоким забором с колючей проволокой осталась жизнь, и у людей по ту сторону время продолжает свой путь.       Хотя, признаться честно, у Димы первые полгода даже здесь время двигалось, пускай и рывками, как при низких ФПС: от одного дня посещений к другому, от одного звонка к следующему, с жестким графиком.       Новости приносил Мирон, и в эти моменты жизнь бурлила, обретала краски каждый раз, когда Бамберг слышал его голос или видел юношу перед собой. Улыбка Федорова была натянутой и искусственной, пальцы всегда чуть подрагивали от нервного напряжения, во рту пересыхало, но он исправно находил парочку свежих весточек для отстраненного разговора, надеясь доказать обоим, что все в порядке, что они перенесут Димино заключение и продолжат любить друг друга.       Заново накопят на машину, чтобы исколесить страну и близлежащее зарубежье. Бамберг станет профессиональным тату-мастером, как того и хотел. Мирон будет забиваться у него со скидкой для друзей, найдет свой путь в жизни, и Дима обязательно будет поддерживать его в этом поиске. Их мечты и планы на будущее давно стали общими; стали единым механизмом. Но это было тогда. Когда время еще не поставили на ручник, и его можно было сдвинуть вперед даже в тюрьме.       Федорову было тяжело в это верить, тянуть на себе груз ответственности за общее будущее их пары, еще тяжелее – жалко врать о собственном состоянии, о собственном убеждении, что их отношения не разрушаются с каждым днем все сильнее. Не раскалываются на части с каждым новым визитом в обшарпанную и унылую комнату для свиданий, пропахшую потом, затхлостью и безнадегой. Что он не пересиливает себя, каждый раз смотря в глаза, которые становились чужими.       Даже из Мирона тюрьма высасывала всю энергию, все силы, оставляя только сосущее под ложечкой чувство полного опустошения. Дима видел, как меняется Мирон. Как взгляд тускнеет, как натянутая улыбка становится все слабее, как внутренние переживания получают власть не только над дрожащими пальцами, но и над трясущимися ногами. Язык тела говорил о том, как Мирону некомфортно возвращаться в тюрьму, сидеть на против и вести бесполезный диалог. Язык тела предупреждал: будет последняя встреча, будет последний звонок.       Федоров пытался бороться с давящим страхом колючей проволоки, с щемящей болью в груди от тюремной робы на любимом человеке. Давая себе длительные передышки, он переводил дух, унимал страх, дожидаясь пока не заскочит в сердечную щель поглубже. Он находил глупые отговорки, чтобы Бамберг не ждал запланированного визита или звонка, снимая с себя ответственность за бессилие хотя бы в чужих глазах. Дима без скандалов соглашался верить в отмазки, мягко улыбался и кивал, чтобы ему было легче, чтобы приглушить тупое чувство вины, заполняющее Мирона до краев. Дима понимал все.       Ему и самому с трудом удавалось видеть перед собой вымотанного и уставшего Федорова. Бамберг винил себя в том, что их взаимная привязанность друг к другу не дает Ляле отпустить прошлое одним быстрым рывком. Он угасал от того, что отношения обязывали возвращаться, быть рядом, быть оплотом последней надежды, быть сильным и не давать воли собственным страхам.       Дима боялся и ждал того момента, когда Федоров все же снимет ношу со своих плеч и пойдет за своим временем, потому что тюрьма тормозила его. Мирон был слишком юн. Столкнуться с тюрьмой в любом возрасте тяжело, а в двадцать два… Бамберг бы душу продал, чтобы избавить его от всего, что наворотил. Огородить от боли. Оторвать сразу, когда звук сирен только-только прорывался через нескончаемый шум в ушах.       Дима ждал, но не думал, что все закончится так. Что Мирон просто тихо исчезнет, оставив пустоту в сердце, не забив ее хотя бы словами о том, что принял решение расстаться. Он ушел беззвучно, так и не приняв последний входящий звонок из тюрьмы. Он забрал детали и шестерни их общих мечтаний, чтобы собрать что-то свое, индивидуальное. И Бамберг понял, что остатки старого механизма больше не заработают. У Димы не осталось мечты, а время упорно отказывалось идти вперед.       Мирон исчез, а Бамберг не стал разыскивать, трезвонить, писать письма, надеясь утолить жажду объяснений. Здесь ничего не нуждалось в комментариях, и Дима нашел в себе силы отпустить Федорова без погонь. И все равно он долго ловил себя на мысли, что до сих пор ждет звонка, что надзиратель объявит, что в списке на посещение есть его фамилия, и завтра целых полчаса он сможет смотреть на Лялю, но его силуэт все сильнее затирался в памяти, мелочи внешности забывались, голос в воспоминаниях искажался все сильнее.       Завтра так и не наступало.       Горечь одиночества только нарастала, обнимая тяжелым одеялом по ночам, когда поток мыслей было невозможно перебить монотонной работой или чтением книг в библиотеке. Дима смиренно заставлял себя отпустить Мирона, дать ему свободу, спокойную жизнь, но в мыслях юноша постоянно был рядом.       Его улыбка, непослушные кудри, ехидный смех и теплые объятия. Дима был готов поклясться, что время от времени ощущал фантомное тепло от ладоней, которое больше никогда не почувствует. Может память поэтому и подкидывала все возможные воспоминания о Мироне, чтобы это иллюзорное тепло не кануло в Лету, чтобы жизнь не лишилась последней нежности?       На смену реальному Федорову, осязаемому и зримому, пришел воображаемый. Диалоги с ним клеились гораздо легче, с ним можно было говорить о трудностях и боли, об одиночестве и страхах. О том, что Дима не видит будущего и не имеет и малейшего представления о том, что его ждет дальше.       Перед этим Мироном было проще извиняться, изливая душу, без стеснения обвиняя себя в том, что Федоров провел в муках практически полтора года своей жизни. Их мечты сломались уже в тот момент, когда Мирон был вынужден свидетельствовать на судах, тратить накопления на адвокатов, ездить с передачками в СИЗО, и каждый день надеяться, что срок максимально скостят, и Дима выйдет на свободу как можно быстрее.       Из-за того, что тогда ими двигала надежда, Бамберг не смог даже заикнуться о расставании. Оба считали, что справятся, что преодолеют путь вместе. Но, находясь за решеткой, невозможно быть рядом, невозможно поддерживать. Мирон не вывез это один, и Дима ни секунды не винил его за выбор, потому что оставить его было единственным верным решением, чтобы самому не сгореть дотла.       Ляля являлся во снах, приходил в медблок во время горячки. Бамберг со дня на день ожидал решения о досрочном освобождении, когда не вовремя подвернулся под чужую руку, крепко обхватывающую заточку. Далеко не все, не представляя свой путь на воле, стремились туда вернуться. Им было проще получить новый срок, не выходя из стен этого гиблого места.       Грязная заточка, скрафченная из говна и палок, вспорола брюшину, резанув селезенку. Дима потерял много крови и долго барахталася в склизком болоте темноты, пока не возник образ Мирона, заставивший вернуться в реальность. Тьма продолжала обнимать ноги щупальцами, а разум – мыслями. Был ли толк в этом возвращении? Был ли смысл оставаться живим, если жить больше не для кого? Стало бы это справедливой расплатой за убийство, совершенное руками, лежащими поверх белых простыней?       Восстановление шло мучительно медленно, особенно потому что в палате не чем было занять руки и голову. Особенно потому что в тюрьме время движется иначе. Особенно потому что Димино нутро противилось заживлению ран и стремилось к упокоению во тьме.       Только Мирон не отпустил в пустую черную бездну. Дима получил досрочное освобождение, предписание для явки в уголовно-исполнительную инспекцию и небольшой скарб пожитков, с которыми попал в колонию.       Аккумулятор старого айфона вздулся за столько лет безмятежного хранения, сигареты в полупустой пачке отсырели, зажигалка отказывалась работать, одежда пахла затхлостью и стала велика. Бамберг похудел на тюремном пайке, а мышцы, появившееся от тяжелой работы на складе и усиленных тренировок с железом, не давали столько объема. Хорошо, что был ремень. Хорошо, что на улице было лето, и в растянутой майке и косухе было не так холодно.       Купюр в бумажнике едва хватило на боковую полку у туалета без белья. Город, когда-то бывший родным, точно не ждал его возвращения, но Дима возвращался.