Мечты

      Переговоры за спиной звучали едва различимо, зато гнусавый гогот и некоторые слова, специально брошенные по ветру громко и отчетливо, назойливой мухой долетали до ушей.       – Спокойно, Дим, не слушай. – Чужая рука крепко сжимала ладонь, фонари блестели в свежих лужах, а ветер не только доносил гадкие оскорбления, но и подгонял, упираясь в спины двух влюбленных.       – Мне будет легче не слушать, если ты забьешь информационный канал каким-нибудь трепом. Че ты в универе до посинения сегодня делал? – Голос звучал напряженной сталью, Бамберг грузно дышал через нос, концентрируясь на холодной пятерне юноши, шагал прямо по лужам, чтобы не тратить лишнее время на петляние по сухим островкам.       – В библиотеке сидел, говорил же, – Мирон нервно плевался словами, а потом приосанился, поняв, что сейчас Диме нужен менее односложный рассказ. И он был готов напомнить и о современных компьютерах, стоявших там, и о том, что по культурологии скоро нужно было сдавать курсовую, которая лучше делалась без злостных матов в сторону их доисторического домашнего компьютера, но пьяный голос перебил его на глубоком вдохе.       – Э, дырявые, вы че не только в туза даете, но и в уши пежитесь? Оглохли? – Автора комментария не менее пьяная свита одарила одобрительным хохотом и похлопываниями по плечам.       – Дим, – Федоров дергает за руку, но терпение у Бамберга улетучивается стремительно, так что он разворачивается на пятках и смиряет три быдловских тела изучающим взглядом.       – Все нормально, Миро. – Перед тем как отпустить ладонь, поглаживает тыльную сторону большим пальцем в изумрудной краске.       – А тебе с твоими корешами завидно, что мы не шкеримся? – Звучит наглым вызовом.       – Че? – Тип в черных спортивках перекидывается взглядами со своими корешами, пытаясь уложить услышанное в узколобую голову.       – Хуй во че. Тоже в уши пежишься? Не расслышал? – В словесном мордобое Бамберг нападает бурно и резко, ловко натягивая на себя маску такого же невежества, оборачивает чужие слова своим же оружием.       – Пидорас охуевший. – Сплевывает реально и фигурально центральная фигура бухой компашки и шатко ступает вперед, ровняясь с Димой. В нос ударяет сильный спиртовой запах и запах кислой блевоты. Бамберг морщится, подавляя на языке язвительную остроту о неудавшемся горловом. Собравшийся контингент не оценит.       – Нет, правда не пойму, чего ты со своими мальчиками стесняешься. У нас много современных людей, не осудят. – Голос плещется выкрученной на максимум поддержкой, будто Дима действительно друга своего бодрит перед выходом из шкафа.       Конфликт эскалирует быстро, в грудь летят неожиданно уверенные и твердые тычки, заставляющие отшагнуть назад, потеряв точку опоры на доли секунды. Противник, заметив отступление, сам поднимает ногу, чтобы шагнуть вперед, когда в его плечи врезается ответный толчок.       Парень, не устояв на одной ноге, пьяно заваливается на спину, успев вытянуть руки, чтобы ухватиться за Диму, и тот почти ловит ускользающую ладонь, но треск черепа раздается оглушительным щелчком раньше. Перед глазами моментально загорается марево алой крови, разрастающееся густой лужей.       Пацаны с криками кидаются к главарю своей компашки, бьют по щекам, щупают пульс, орут на Бамберга благим заслуженным матом, мажутся в крови. Дима видел, видел, как темечко парня аккурат приложилось к острию свежеуложенного поребрика.       Его руки крупно дрожат, сердце заходится в бешеном ритме, в ушах пульсирует шум крови, перебиваемый зацикленным хрустом чужой жизни.       Дима кричит блюющему неподалеку Мирону «Беги!», но выходит сухая команда, лишенная чувств:       – Звони в милицию и в скорую.              Промокший насквозь от холодного пота Бамберг подрывается на боковушке, врезаясь лбом в железную литую полку для сумок. Реальность возвращается медленно, уступая треску из кошмарного сна. С этим звуком исчезла чужая жизнь, разрушилось будущее Димы и сломались их с Мироном мечты. Этот звук окрестил Бамберга убийцей, измарав руки кровью, которой он даже не коснулся.       Да, родной город противился ему, только почуяв его приближение. Эти воспоминания давно не приходили во снах стройным рядом кадров фильма ужасов. Диму стошнило желчью в сортире до санитарной зоны, ледяная вода вернула в реальность.       Плацкарт встретил буйством звуков: вот молодежь заливисто гоготала, играя в карты и вторя тем троим из сна, вот за ним захлопнулась дверь к туалетам с характерным щелчком, снова возвращая к мыслям о Егоре, которого Дима убил наяву и из раза в раз убивал в жутком кошмаре. Окружающий мир проник в сон, напомнив о том страшном дне, который он и не был в силах забыть.       Бамберг отпаивал себя горячей водой из бойлера, денег не хватило даже на бичпакет, так что он глушился кипятком, все еще приходя в чувства. Вокзал не встретил его радушием и гостеприимством, а толпа быстро изрыгнула его за ворота, на серую улицу. Он не был здесь желанным гостем, за шесть лет он перестал быть своим. Стремительно развивающийся город косился на него совсем другими глазами, и Дима вжимал голову в плечи под этим взглядом.       Живот крутило голодом и сигарета, которой Бамберг угостился у прохожего, не облегчила его существования. Наоборот, въебала никотином так, что пришлось присесть на лавочку, дожидаясь пока сойдет головокружение. Но курить хотелось страшно, папироска нужна была после кошмарного утра, чтобы с дымом ушли остатки назойливых мыслей, чтобы легкие почувствовали запах свободы в образе сигарет, не тех, что продавались на зоне.       Дима мял губы, размышляя как бы добраться до нужной УИИ к открытию, воровато оглядываясь по сторонам. Может, город все-таки узнает заблудшего сына и сжалится, но убийцы не вызывают жалости.       С тяжелым вздохом он поднялся со скамейки, докинув хабарик до урны, и поплелся к подземке метро, прикидывая сколько нынче стоил проезд. Бамберг звякнул мелочью, на последние монетки покупая один билет, девушка по ту сторону толстого стекла еще причитала, кому может понадобиться всего один. Видимо, еще не проснулась с утра и лениво грубила в зубы ранним пташкам. Дима на все только улыбался уголками губ и отмалчивался, говорить ему не особо хотелось, он чувствовал себя безнадежно потерянным в новом и чужом мире. От части он даже понимал тех, кто начинал жить тюрьмой; она приковывала зэков своим простым постоянством и неизменностью и манила пальчиком тех, кого некому было ждать на свободе. Бамберг просто не мог на это повестись, взять на душу еще один грех, чтобы угомониться в колыбели тоски тюремной константы. Зона ждала своих, и Дима хотел убежать от нее со всех ног, не дать дотерзать себя.       – Бабуль! Помочь? – Отойдя от кассового окошка окрикивает Бамберг пожилую женщину в бежевом в цветочек платке, которая мучилась со своей сумкой на колесиках, спуская и себя и ее по лестнице.       – Ох, милок, пожалуйста! – Старушка прямо расцвела от предложения, да и Дима просиял. Если теперь он мог только сбежать от тюремных лапищ, то стартовать нужно было прямо сейчас, неловко вкручивая себя в общество.       Бамберг одной рукой хватает сумку, а второй придерживает бабулю, помогая спуститься и сажая в нужный вагон, пристраивает поклажу рядом с владелицей. Сам не садится, колко подмечая про себя, что «насиделся». Перед своей станцией подходит ближе к выходу, на что старушка подмечает:       – Внучок, станция-то закрыта.       – Как, закрыта? – Дима вздыхает огорченно, и в подтверждение чужим словам голос из приемника оповещает: «Внимание! Станция закрыта на ремонт. Поезд проследует без остановки».       – Со мной выйдешь, мне на следующей как раз. – И мужчина кивает, вновь сжимая ручки тяжелой сумки. В этот раз никакая толпа не вышвыривает его за пределы метрополитена волной цунами, а бабуська под боком причитает о долгом ремонте, найдя наконец слушателя. Бамберг впитывает крохи этой информации с жадным голодом, начиная хоть что-то узнавать про город, поддакивает и кивает заинтересовано. В конце концов они прощаются у выхода, пожилая женщина крестит его и благодарно выдыхает:       – Храни тебя Господь!       – И Вам здоровьечка, бабусь!              Кажется, что встретившее его здание, потеряло всю презентабельность внешнего вида еще в прошлом веке. Толстый слой, крашенной в красный, штукатурки растрескался и обвалился крупными кусками, обнажая кирпичное мясо фасада, будто больного оспой. Кирпич крошился, покрывая оранжевой пылью землю вокруг, низенькую траву у основания дома, карнизы решетчатых окон. Дима страшно устал от этих решеток и твердо решил, что в его квартире их точно не будет, хотя до собственного места жительства он теперь был как никогда далек.       Деревянный пол, застеленный уставшим и изношенным линолеумом, пружинил под ногами, глубоко изгибаясь и скрипя. Место стонало, храня истории тысячи чужих жизней, Дима принес еще одну и очень надеялся, что она закончится хорошо. И здание, пронаблюдав, как папку с его личным делом перенесут в архив, безмятежно выдохнет, понимая, что чья-то жизнь не ушла под откос окончательно и бесповоротно.       – Здравствуйте! – Стукнувшись костяшками о косяк раскрытой двери кабинета с несколькими рабочими столами, Дима сделал шаг внутрь.       – Бамберг Дмитрий Федорович, прибыл для постановки на учет по условно-досрочному. Сказано, обращаться, – он заглянул в выданное ему предписание, как в шпаргалку, – к Костюкову Борису Антоновичу.       Со временем некоторые принципы общения с тюремными надзирателями плотно вошли в обиход и стали привычкой. Диме казалось, что теперь всегда с людьми в форме он будет общаться емко и по существу, несложными фразами разъясняя необходимое, чтобы в его поведении не заподозрили чего-то опасного. Хотя, простые человеческие привычки в нем тоже проявлялись.       – Ну здравствуйте, Дмитрий Федорович, проходите.       Сухой поджарый мужчина лет пятидесяти указал ладонью на место у своего стола, наверняка привыкший к внутреннему диссонансу каждого, проходившего через него. Он продолжил как-то по-простому, без лишних акцентов, будто вел бытовой диалог:       – Будьте добры предписание, документики, сейчас заведем Ваше дело в базу, – он пролистывал потрепанный жизнью паспорт и спросил, не поднимая глаз, – жить по прописке планируете?       Дима поджал губы и медленно выдохнул, он был прописан в квартире Мирона, доставшейся от деда. Съехались они быстро еще в начале отношений, и каждый находил в этом плюсы. Бамберг был рад хотя бы выпускной курс пожить в теплом и уютном месте без комендантского часа, тараканов и шумных соседей, поближе к своей любимой натуре и творческой музе. Федорову нравилась их нагретая постель, вкусные плотные завтраки и жизнь, влетевшая в старую трешку с появлением любви. Ночами в этой огромной квартире ему больше не было боязно и одиноко. Каждый не мог уняться, насытиться чужой компанией, в общей квартире они могли без стеснения и посторонних глаз проявлять себя и обличать чувства в физику и тысячи слов.       Дима помнил, как оба переживали, что не сойдутся характерами и бытовыми привычками, но притирки прошли быстро и без крупных ссор. Мирону не нравился постоянный запах красок и растворителей из дальней комнаты, ранее бывшей спальней, а ныне оборудованной под мастерскую. Бамберга бесили только занавески на кухне и что Федоров не моет ножи сразу, сваливая их кучей в раковину или забывая на столе. Они бурчали об этом время от времени и очень даже счастливо жили дальше.       Сейчас это был единственный адрес, который Дима помнил наизусть, куда одновременно тянуло желание увидеться с ним, и запрещало подходить на пушечный выстрел благоразумие.       – Не думаю, что это представляется возможным, – коротко подводит он и пожимает плечами.       – Причина?       – Наши пути с владельцем жилья как-то разошлись за это время, не думаю, что он меня радушно встретит.       – Друзья, родственники?       – Не имею. А с отцом связь очень давно не поддерживаю.       – Мгм. – Инспектор задумался, щуря глаза за стеклами очков и взялся за компьютер. – Ну это ничего, Дмитрий Федорович, разберемся. Сейчас.       Он пощелкал мышкой, водя стрелочкой по экрану, набрал небольшой текст на клавиатуре и удалился, исчезая в коридоре минут на пять.       Дима мыслями вернулся во двор, окруженный несколькими однотипными панельками, с аркой слева от их подъезда и ларьком на противоположной стороне. Детская площадка была старой и непрезентабельной, в редкие дни тут собиралось достаточное количество детей под внимательным надзором родителей. Мелочь играла в песочнице, каталась с ржавой горки на картонках и лазала по железкам, играя во что-то. Обычно на этой площадке собирались алкаши или подростки с блейзером и ягуаром, а дети отдавали предпочтение соседним дворам с современным благоустройством. Мирон в этом дворе тоже иногда подвисал, сидел в песочнице, покуривал, мутным взглядом уставляясь в точку на горизонте, словно день дерьмовый хоронил, а после того как отпустит, возвращался домой.       Сейчас Бамберг мог себя убедить, что сходить-то туда надо, и не только чтобы самому посмолить в песочнице или на лавочке под раскидистыми липками, которые все очень любили, не только чтобы испытать судьбу и узнать, там ли все еще живет Мирон, а чтобы выписаться из той уютной квартирки. Прийти с поличным, подняв руки над головой, и сказать, что сам стыдится привета из прошлого, но кажется лучше Федорову будет без такого соседа-зэка, юридически претендующего на проживание бок о бок с ним.       Дима ведь не претендует, честно, он сам себя стереть хочет из жизни Ляли, но сердце тянет, тоской холодной ложась на плечи, желание увидеть, лицезреть все изменения, обнять, твердо говоря обоим, а прежде всего себе, что вот теперь — точно конец.       – Значит так. – Борис Антонович возвращается в кабинет с кипой бумаг на перевес и снова усаживается за свое рабочее место. – Я все-таки советую с собственником жилья поговорить и поспешных выводов не делать, но если Вам откажут, то вот список центров социальной адаптации, там помогут с проживанием, в некоторых предложат работу, но в центр занятости на учет тоже нужно встать, там Вам точно работу найдут.       Инспектор протягивает лист с распечаткой ближайших приютов, ночлежек и центров с их адресами и краткой информацией. И продолжает:       – Теперь Вам будет необходимо информировать меня о всех изменениях в фактическом пребывании, о Вашей занятости, приносить подтверждающие справки и договоры. Являться для учета каждый понедельник, проходить не запланированные проверки на трезвость, город Вам пока покидать нельзя, с 12 до 6 назначается «комендантский час», во время которого так же могут проходить проверки. На работу тоже можем являться. Три нарушения – вернетесь отбывать срок в места лишения свободы. Памятку я Вам на руки выдаю, распишитесь, пожалуйста.       Бамберг орудует ручкой в бумагах, расписывается за явку, за получение всех справочных данных и разъяснений, ставит подпись и дату в личном деле, часть бумаг, складывает вдвое, чтобы забрать с собой.       – По этому номеру можете обращаться в случае возникновения вопросов в рабочее время, – в руки ложится еще и визитка с чужой фотографией и номером телефона, судя по всему, стационарным.       Дима кивает, активно внимая куче информации, стараясь уложить ее внутри себя стройными логическими рядками.       – Если план действий понятен, можете пройти в соседний кабинет для фото в личное дело и снятия дактилоскопической карты, а после быть свободны.       В крошечном прямоугольнике фотографии Бамберг выглядел не так уж и плохо, старше своего возраста, но не паршиво. Морщины тронули лоб, переносицу и нижние веки, носогубные складки были четко выражены, но с усами выглядели органично. Раньше усы Дима не носил, ограничиваясь равномерной щетиной, но за время, проведенное в тюрьме, нашел в этом какой-то шарм. Волоски заметно подернулись сединой и должны были символизировать мудрость и опыт, но Бамберг чувствовал в этом только неимоверную усталость, словно как собака проживал пять лет за год.       Ноги вели его к далекой панельке без приказа от мозга. Странно было ощущать себя без тюремной робы, наручников или надзирателей за спиной. Дима шел сам, никто не наблюдал за ним, он свободно выбирал по какой дороге пойти, но все равно чувствовал фантомное ограничение движений. Руки порой тяжелели, будто вновь были скованы. Чувство похожее на внутренний шторм после долгой дороги в поезде, когда вдруг кажется, что земля под тобой куда-то движется, и ты вместе с ней. Чух-чух, чух-чух. Куда Бамберг ехал на своем незримом поезде было никому не известно. Он не знал куда повернет его жизнь на очередном распутье и где будет конечная. Дима следовал по очень расплывчатому маршруту: найти жилье, работу и ни за что не развернуться обратно к тюрьме.       Знакомый двор, на удивление, не изменился. Бамберг прошел через арку, привычным движением из прошлой жизни глянул в окно на третьем этаже, и ноги в миг стали ватными, а сердце замерло в груди.       — Блядские занавески! — Он впервые был рад увидеть эту разноцветную нелепость в пестрый цветочек на окнах кухни. Этот знак заранее убедил Диму, что в квартире все еще живет Ляля и, быть может, в глубине души даже ждет его возвращения, ждет, что между ними все наладится после освобождения Димы.       Усмешка не сходила с губ. Бамберг приземлился на деревянную жердочку песочницы лицом к подъезду, чтобы собраться с мыслями, привести все внутри в порядок, потому что снаружи все равно не было смысла прихорашиваться. Мирон и так его видел во всех состояниях. Мирон, родной и горячо любимый, сейчас находился в той самой квартире, где все, закрученное между ними, в первый раз вырвалось наружу. Хотя, логичнее было предположить, что в такое время он был на работе. Узнать бы кем он работает, как сложилась его судьба. Дима и до вечера прождет, лишь бы между ними состоялся спокойный диалог и свободный, на сколько в их ситуации это возможно. Стали ли они чужими людьми за столько лет разлуки?       Бамберг растирал колени пальцами, переживая и развозя черную краску, не смывшуюся после снятия отпечатков, по джинсам. Занавеска на кухне дернулась, открылась форточка. Это Федоров или кто-то другой? Дима поднялся с насиженного места и подошел к подъезду. Он мог открыть дверь своим ключом, но сейчас это воспринималось нарушением границ. У него не осталось права возвращаться в эту квартиру как к себе домой, особенно если это не Мирон хозяйничал на кухне.       Бамберг прожимает пару кнопок на домофоне и ждет ответа.       — Кто это? — Голос уставший и сонный, но отдает знакомыми нотами.       — Мирон? — Вопросом на вопрос, смешно, да, но Диме необходимо убедиться, что это он.       — Да. Кто это?       — Дима. — Собственное имя заставляет отдалиться от желанного человека на сотни километров, обратно в тюрьму, обратно во времени. Почувствовать, что они действительно далеки друг от друга, и Бамберг уже никогда не доберется до Мирона, до Ляли.       — Подожди пару минут. Я спущусь.       Дима садится на полосатую скамейку под липами и ожидает, снова ожидает Мирона. Действительность только подпитывает ощущение, что он остался в прошлом. А Федорова запоздало нагоняет осознание, что он даже не спросил цель визита бывшего возлюбленного, сам подкинулся и предложил выйти. Он выглядывает в окно аккуратно, рассматривая Диму. Его силуэт не выглядит угрожающе, как и раньше, но Мирона все равно терзают тревожные мысли.       Что если он хранил обиду все это время и пришел мстить? Или ворошить прошлое, к которому Федоров не хотел возвращаться? Или требовать объяснений, которых Мирон не желал давать? А что если он пришел без злого умысла? У этого варианта в голове Мирона был самый крошечный шанс, поэтому он медлил, распихивая по карманам домашних шорт ключи, телефон и сигареты. И покинул квартиру в тот момент, когда вера в хороший исход на миг возросла.       — Привет… Давно вышел? — Неловко начал Федоров, сразу же выуживая сигарету из пачки и угощая Диму. Он держался на расстоянии и не садился рядом, Бамберг чувствовал эту дистанцию и тоже ее не нарушал.       Кивнул и закурив ответил:       — Вчера.       В молчании и сигаретном дыме они пожирали друг друга глазами, свыкаясь с новыми образами. Наголо бритый Мирон. Надо же. Нос стал пропорциональнее открытому лицу, татуировок заметно прибавилось. Взгляд стал тяжелее и измученнее, хотя всегда поблескивал непростым прошлым. Брови хмурились сами собой, хотя Федоров периодически пытался расслабиться.       Диме было тяжело начать, все мысли спутались в темной кучке вопросов и предложений, он куснул губу и выдохнув дым направленным потоком сказал то, что на его взгляд, должно было расслабить Мирона.       — Думаю, мне стоит из твоей квартиры выписаться. Хочу, чтобы ты знал.       — А… — Мирон отлип, выплывая из задумчивости и кивнул, — Ну да, спасибо. Я тебя сам… выписывать не стал, там мутота какая-то.       Он не знал, почему объяснялся, почему не говорил сухо и по существу, но быть абсолютно безучастным не хотелось. Дима не был ужасным человеком, не был опасен, Федорову не хватало сил, чтобы носить маску похуиста с ним и сейчас.       — У отца жить будешь?       — Ну да, — Бамберг пожал плечами и соврал на ходу без промедлений. Он не видел смысла объяснять, сокрытое в нужный момент.       — А шмотки забирать?       — У тебя осталось что-то?       — Я же знаю, что рисунок удовольствие не из дешевых. — Такое легкое и рациональное объяснение вышло у того, что рука Мирона просто не поднялась выкинуть чужую жизнь на помойку. Он сохранил все Димины вещи, закрыв в коробках на балконе. Не смог оторвать от себя то, что до сих пор казалось родным, стоило только напомнить о захороненном прошлом.       — Буду, да. Спасибо.       — Зайдешь тогда? — Федоров тушит окурок о край урны и возвращается домой, чувствуя, как молчаливо Дима следует за ним.       Оба думают, что для их обстоятельств встреча и натянутый диалог прошли как нельзя хорошо. У обоих на языке тысяча несказанных слов и не озвученных переживаний еще с того времени, но они выбрали молчание, и эта стратегия выглядела самой правильной и разумной. Дима не хочет изливать душу, признаваясь, что все еще любит и дико скучает, что мысли о Мироне оставили его на этой земле; что он с бритым черепом выглядит привлекательно, а татухи качественные и очень ему идут. Федоров не хочет говорить, что по сей день винит себя, что не приехал в тот раз, сдав билет прямо перед отправлением, что носит в сердце воспоминания о их любви, изредка окапываясь в фотоальбомах и выцветающих снимках полароида; что эта щетка над губой кажется ему смешной и ей явно не хватает бороды в союзники.       Мирон скидывает тапочки под обувную тумбочку в прихожей, сигареты оставляет на полочке, ожидая пока Бамберг разденется.       — Твои вещи на балконе, ты собирайся, а я пожрать приготовлю. — Он хотел проводить Диму туда, но понял, что не способен на него смотреть. Осознавать, что все твои пожитки бросили на балконе, как ненужный хлам, до которого все руки не доходят, занятие не из приятных, и Мирон не хотел застать за ним Бамберга.       Дима пошел по широкому коридору один, мельком взглянув на просторную гостиную. Новый ковер красовался на полу, плотный и мягкий. Федоров исполнял свои желания без его помощи, двигался вперед за временем, менялся. Дверь в левую спальню была закрыта, Бамберг не был готов увидеть там следы присутствия другого человека в чужой жизни, не хотел, чтобы сердце болело от невозможности их союза.       Это все равно случилось. В ванной, где он отмывал руки от черной краски душистым мылом, стояло две пары шампуней, на полке под зеркалом лежало два бритвенных станка, в стаканчике — две зубные щетки. Мирон жил настоящим, не занимая все мысли прошлым, и Дима понимал, у него нет права отнимать эту жизнь у него, возвращая назад, нельзя рушить чужое счастье, ради себя.       Правая комната теперь превратилась в импровизированную студию. Стены были обвешаны черными шумопоглощающими панелями, на столе стоял ноутбук и микрофон. Мирон писал, не забросил, Дима улыбнулся мягко, проходя к балконному входу, завешанному плотными шторами. Раньше, кроме большой любви, их связывала университетская группа «Вагабунд», на студенческих концертах они улыбались со сцены и читали совершенно беззубо, а вот на пьянках стелили ровно и агрессивно под хохот ребят и импровизированные биты.       С верхней полки шкафа Бамберг спустил несколько больших коробок, покрытых неравномерным слоем пыли. Вот так, живешь целую жизнь и думаешь, что у тебя все есть, ну, если не все, то многое, а потом оказывается, что всю эту жизнь можно уместить на одной полке, спрятав от посторонних глаз. Зато каждая вещь сейчас имеет большую ценность: и зимняя куртка с обувью, и две пары джинсов, шорты, свитера и футболки.       Надо отдать Мирону должное, с упаковкой он постарался на славу, даже шарики от моли положил, чтобы сохранить вещи. Да Дима благодарен просто за то, что не остался с голой жопой и закупаться одеждой не было необходимости. Федоров и сам, наверное, не представлял, как сильно спас его.       Вторая коробка была особенно тяжелой, здесь лежали все принадлежности для рисунка и старые работы Бамберга. Он развернул альбом и неспешно перелистал страницы. В груди неприятно пульсировала нежность к ушедшему времени. Почти с трети листов не него смотрел Мирон. Молодой, зеленый совсем, но с усталым взглядом и пухлыми губами, которые так нравилось целовать. Ляля. Родной человек, идентичный по настрою и духу, разделяющий увлечения и жаждущий отвертеть на хую весь мир. Умеющий быть задорным, наглым и ярким.       Теперь он точно ускользал из крепких рук, уходил, хоть и был всего в двух комнатах от Димы. Бамберг его упустил уже давно, сейчас поспевала неотвратимость их вечной разлуки. Они больше не встретятся, и со временем образ Мирона точно сотрется из воспоминаний. Дима не был на это согласен, только деменции он мог позволить отнять самое дорогое и ценное в его жизни.       Он думал, что заберет только одежду, чтобы не беспокоиться о холодах и непогоде, но сейчас ему был гораздо важнее Федоров. На рисунках он оставался родным и близким, Диме было важно это чувствовать. Нужно. И если он не сможет унести на своем горбу ни одной футболки, взяв с собой каждый альбом, все карандаши, туши и акварели, он не пожалеет.       Бамберг перебирает содержимое коробок и находит фотоальбом. Мирон подарил его на первую годовщину, они все откладывали печать, и он взялся за это самостоятельно, перебрав сотни снимков, выбрав лучшие и самые значимые. Альбом начинался фотографией из закулисья концерта посвящения первокурсников. Их сфотографировали без умысла, да и между ними тогда ничего не было, они просто плотно терли о поэзии, после того, как Федоров прочитал стихотворение Гумилева. Дима слушал его с интересом и удовольствием, но до шоу «Мы ищем таланты» они больше не пересекались.       Подпись к фотографии гласила: «Тогда я в тебя влюбился». Слова громкие, но Мирон говорил, что именно в тот день в его груди что-то екнуло. Бамберг хотел увидеть фотографию, сделанную в тот день, когда его разлюбили. Понять, когда в истории следовало поставить точку, а не начать новую главу.       Дима отложил фотоальбом в сторону, обещая и его забрать с собой, рассмотреть каждую фотографию в спокойной атмосфере.              — Слушай, а можно сумку клетчатую взять? — Бамберг просовывается в узкую щелку, приоткрыв кухонную дверь, чтобы не выпускать запахи в квартиру.       — Да, бери. Там еще рюкзак твой походный лежит. Ты есть будешь? — Мирон не оборачивается, возясь у плиты с воздушным омлетом. Картинка хорошая и по-простому домашняя, утаскивает в общее прошлое.       — С превеликим удовольствием. — Дима заходит на кухню и плотно закрывает за собой дверь. Достает две тарелки, замечая на маленькой конфорке турку, выдыхающую горячий пар и готовую вот-вот закипеть. Настоящий кофе.       — Пиздец, как я мечтал о нем. — Бамберг берет кофе на себя, позволяя спокойно закончить приготовление омлета, и замечает на чужом профиле легкую улыбку, сам начинает улыбаться. Наверное, не только он, почувствовал в этом моменте домашнее тепло.       Они садятся за стол, на свои привычные места и, пожелав приятного аппетита, начинают завтрак.       — Бля буду, это самое вкусное, что я ел в своей жизни! — Дима уплетает горячий омлет вприкуску с белым хлебом и несдержанно мычит от удовольствия.       — У тебя все равно вкуснее получалось, — Мирон ковыряется вилкой в своей тарелке. Как-то оно само вышло, и он приготовил омлет по Диминому рецепту. С поджаренной колбасой, луком, помидорами и зеленью. Захотел.       — Я тебя заверяю, это тика в тику он. Охуительно вкусно. — Бамберг щедрится на похвалу, совсем забыв о смущении, дистанции между ними и необходимости держать себя сдержанно.       — Спасибо.       — Ты музыку пишешь? — Спрашивает вдруг, отодвигая опустевшую тарелку.       — Бери добавку, — Мирон кивает в сторону сковородки под благодарности, а сам думает, хочет ли он честности в разговоре. — Пишу, типа того. Просто в стол.       — Очень зря. Мир заслуживает твоих треков.       — Ты их даже не слышал.       — А если не дропнешь, так и не услышу.       — Ни я ни мир к этому не готовы.       — Понял. — Диалог снова стал сухим и закрытым, Дима вздохнул, принимаясь за добавку. Спрашивать о работе перехотелось. Федоров не был предрасположен к беседе, так и не решившись на честность. Тяжело сказать бывшему, что альбому не хватает его партов, чтобы увидеть свет. Что каждый трек — самоанализ того времени, когда все рухнуло.       — Еще раз спасибо за вкусный завтрак. Я там быстро закончу. — Дима видит кивок, поднимаясь из-за стола, ставит пустую тарелку в раковину, а сам с кружкой кофе уходит на балкон.       Потягивая горячий и горький напиток, он перекладывает вещи в большую сумку, а в рюкзак, с которым ездил на пленэр, укладывает альбомы и художественные инструменты. Уходить было тяжело, оставаться — еще труднее.       Он явно оставил после себя след в жизни Федорова, но ему хотелось рискнуть в попытке оставить другой. Дима вытаскивает острый карандаш из железного пенала и находит чистый альбом, который ему точно пригодится. Портрет выходит из-под руки легко, хоть он давно не практиковался. Новый Мирон из этого времени приветствует его уставшими глазами с бумаги и слегка улыбается, как двадцать минут назад.       Дима не подписывает рисунок привычными словами «С любовью, Дима». Он сворачивает лист пополам, оставляя на подоконнике, а поверх кладет ключи от этой квартиры.       — Не смею задерживать, — груженый до зубов громко объявляет Бамберг, обуваясь на коврике в прихожей. — Спасибо тебе, что сохранил вещи. Для меня это важно.       — Да, пожалуйста. — Мирон выплывает из кухни, сонно зевая. — Ты все забрал?       — Нет, но остальное не влезло, я в одну коробку все сложил. О! Только вот знаешь, я свои документы не нашел, диплом там, нихуя.       — А. Они значит с моими лежат. Я посмотрю в выходной, тебе же не к спеху? Напишу потом. Ладно?       Дима согласно кивает, как неожиданно и кстати он вспомнил о таком важном! Еще и смог создать повод для второй встречи. Это было маленькой и желанной победой, надо было только с телефоном разобраться.       — Буду ждать. Мирон прощается, придерживая дверь, а после провожает, глядя в окно через цветастые занавески.